Текст книги "Чужие степи - часть одиннадцатая (СИ)"

Автор книги: Клим Ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

– Живой! – крикнул я.

Подскочили Борисов с Денисом, и бережно достав из лужи, потащили его к вертолёту.

Володенька стоял над останками тварей, тяжело дыша. Его бока ходили ходуном, с когтей капала слизь. Я толкнул его в бок.

– Спасибо. Залезай.

Он моргнул и медленно, снова став прежним увальнем, полез в грузовой отсек, окончательно доломав рампу.

Дождавшись когда все погрузятся, дядя Саша запустил двигатели. Лопасти закрутились, вертолёт задрожал, начал подниматься, с ходу ложась на курс.

Олег лежал в грузовом отсеке. Денис хотел перевязать его, но я не дал. Повреждения не критичные, через пару часов сам поднимется. Борисов не поверил, но перечить не стал, и сейчас просто сидел рядом. Володенька свернулся сзади, занимая половину отсека, и тихо гудел, как трансформатор.

Закрыв дверь в грузовой отсек, я сел в кресло второго пилота, и достал бинокль, хотя смотреть было не на что. Однообразное болото, одинаково голые деревья, серая земля.

Я уже хотел опустить бинокль, когда заметил внизу движение. Три фигуры на сухом пятачке среди трясины. Они стояли и махали руками.

Дед, ротмистр и молодой. Они явно «голосовали».

Показав на семафорящую троицу дяде Саше, я сказал что нужно сесть.

Он выругался, заложил крутой вираж. «Чинук» пошёл к земле, лопасти взбили водяную пыль над трясиной. Машина тяжело плюхнулась на кочку, едва не завалившись. Я рванул люк.

– Сюда! Быстро!

Дед забрался первым, ловко, несмотря на возраст. За ним ротмистр, потом молодой. Все трое мокрые, перепачканные болотной жижей, но довольные. Дед плюхнулся на скамью и сказал что-то, я не расслышал.

Ротмистр молча кивнул, и оглядывая салон, заметил Володеньку. Я думал испугается, но он, по-моему, даже не удивился. Молодой же просто закрыл глаза и откинулся на переборку. Вид у него был измученный.

Вертолет поднялся, и вскоре впереди появилось знакомое сияние аномалии, той через которую мы попали сюда в первый раз.

– Заходим? – спросил дядя Саша.

– А есть варианты?

«Чинук» скользнул в сияние. Переход был мягким, почти неощутимым – только уши заложило на секунду. За стёклами мелькнула размытая муть, и мы вывалились в серое небо. Под нами потянулась знакомая земля – поля, перелески, замёрзшие реки.

Я выдохнул, хотел сказать что-то ободряющее, но не успел.

Потому что в этот момент мне стало плохо.

Не больно – хуже. Как будто что-то внутри начало расти, расширяться, давить изнутри на рёбра, на позвоночник, на череп. Перед глазами поплыли круги. Я схватился за поручень, но пальцы не слушались. Дядя Саша что-то крикнул – я не услышал. Звук пропал. Мир вокруг стал серым, как небо за бортом.

Я зажмурился и всё изменилось.

Я больше не сидел в кресле и вообще не был в вертолёте. Я был везде. Одновременно.

Я чувствовал рассекающие воздух лопасти «Чинука», словно сам махал руками. Чувствовал каждый винтик, каждую заклёпку, каждый миллиметр обшивки. Чувствовал сердце дяди Саши, бьющееся ровно и сильно. Чувствовал сломанные рёбра Олега и то, как быстро срастаются его кости. Чувствовал дыхание Володеньки, медленное и глубокое. Чувствовал каждого пассажира в салоне, знал чего они хотят, о чем думают, куда смотрят.

А потом я почувствовал ещё больше. Передо мной открылись миры. Все параллельные реальности, сколько их было. Я ощущал каждую замерзшую реку. Каждую рощу, каждую развалину, каждый костёр в ночи. Каждый посёлок, каждого человека, каждую тварь, что пряталась в тенях. Я слышал их мысли – не как слова, а как тихий гул, как шум далёкого моря.

Я чувствовал как отключается болотный мир. Я ощущал, как рвутся связи, как захлопываются проходы. Остальные держались, но и их время подходило к концу. Я знал – через полгода закроются все.

Я чувствовал ковчег. Вернее, то, что от него осталось. Он умирал. Его центральный процессор разрушался, его память стиралась, его алгоритмы гасли один за другим. Но перед тем как угаснуть окончательно, он передал мне всё. Все свои знания. Все свои полномочия. Всю свою силу.

Я стал им.

Нет, не так. Я стал собой – настоящим. Тем, кем меня сделала система, когда назначила администратором. Только теперь ограничения спали. Никаких запретов, никаких блокировок, никаких «недостаточно полномочий». Я мог всё.

Видеть сквозь пространство? Легко. Слышать мысли? Запросто. Я мог двигать материю. Мог давать жизнь – и мог её забирать. Мог открыть портал в любой мир – и мог закрыть его навсегда. Мог исцелить любого одним усилием воли. И так же мог стереть в пыль, не оставив даже воспоминания.

Я стал богом.

Теперь уже по-настоящему.

Глава 26

Наслаждаясь новыми возможностями, я открыл глаза не сразу, сначала услышав ровный гул двигателей и почувствовав вибрацию. За стеклом плыла заснеженная равнина. Серая, местами белая, с редкими проплешинами замёрзших озёр. Несмотря на шум, я слышал как мужики переговариваются в салоне. Дед о чём-то спрашивал ротмистра, тот отвечал, всё шло как надо.

Но мне это «как надо» вдруг показалось неправильным.

Я неожиданно почувствовал, как умирает ковчег. Где-то в недрах поросшей хитином горы, прямо в этот момент гасли его алгоритмы. Лишенная питания, стиралась его память. Миллионы и миллионы записей, генетических кодов, историй спасённых миров – всё это исчезало, как будто никогда и не было. Последние связи между палубами рвались с тихим, едва слышным звоном. Я ощущал каждую. Я знал что процесс этот необратим, и через полгода закроются все аномалии, все порталы. Знал что аварийной детонации не случится. Знал что миры выживут и цель будет достигнута.

Однако вместе с ковчегом умирал и я.

Да, наверное тело моё никуда не денется. Оно так же будет дышать, ходить, жевать. Но то, что я обрёл минуту назад: безграничную власть, могущество, – исчезнет. Я уже чувствовал, как всё это куда-то пропадает, прячется. Еще немного, и я снова стану самым простым, обычным человеком.

Эта мысль неприятно кольнула мозг.

Я очень не хотел терять то, что получил. Ведь в конце концов, кто я такой был? Маленький винтик в огромной машине, который использовали для грязной работы? Наверное. Меня назначили каким-то непонятным администратором без спроса, ничего не объяснили, послали чинить то, что сломали другие. А теперь, когда я всё исправил, меня просто спишут? Выкинут, как отработанный инструмент?

Нет уж. Хрен вам.

Я уже целую жизнь прожил ради чужих интересов. Но теперь всё, баста. Хорош. Я ещё не попробовал эту силу по-настоящему. Не насладился ею. А процесс ещё можно остановить, откатить перезагрузку. Спасти ковчег.

– Разворачивайся, – сказал я.

Дядя Саша покосился на меня. Его левый глаз дёрнулся.

– Куда? Мы же домой идём.

– Разворачивайся обратно.

– Ты чего?

Я пристально посмотрел на него. Не как раньше, не как на друга, на старшего товарища. По-другому. Теперь он был просто объектом. Куклой. Одной из многих таких же марионеток.

– Разворачивайся, – повторил я, вкладывая в голос приказ.

Его лицо дёрнулось сильнее. Он попытался сопротивляться – я чувствовал это, отстранённо пытаясь определить насколько его хватит. Но чуть надавил – и всё кончилось.

Дядя Саша молча развернул «Чинук». Мы пошли обратно.

В салоне, отреагировав на изменение курса, завозились. Кто-то поднялся, подошел сзади. Это был ротмистр. Я не видел, но оно мне теперь и не надо. Я и так знал что он смотрит на меня так, как смотрят солдаты, когда командир отдаёт странный приказ, но пока не решаются возражать.

– Что происходит? Почему мы возвращаемся?

Он шагнул ко мне, протянул руку, хотел тронуть за плечо. Я даже не обернулся. Просто подумал – и он отлетел назад, как будто его ударили кувалдой в грудь. Врезался спиной в переборку. и сполз на пол, безвольно махнув руками.

В салоне замерли. Борисов и Денис уставились на меня расширенными глазами. Молодой прижался к стенке, зашептал что-то. Дед сидел молча и смотрел исподлобья.

Люди? Мои товарищи? Да нет. Конечно нет. Это просто куклы. Фигурки. Они двигаются, дышат, говорят – но это ерунда. Их можно сломать. Починить. Выкинуть. Какая разница?

Где-то на задворках сознания вспыхнула мысль о семье, о детях, о жене. Перед глазами всплыли их лица. Я попытался ухватиться за эти образы, но они погасли, не успев родиться. Они больше не важны. Они ничего не значат. Значение теперь имеет только сила и власть. Только желание сохранить это любой ценой.

Я не понимал, что со мной, но понимал главное – надо остановить процесс. Вернуться в рубку, вытащить ключ, или переписать код заново. Сделать что угодно, лишь бы это не гасло.

В наушниках раздался голос дяди Саши. Глухой, безжизненный, как у автоответчика:

– Нас догоняют.

Я «расширил» сознание, тут же ощутив две металлические точки за кормой. Я видел их яснее, чем приборную панель перед своим носом. Видел пилотов в кабинах, их блестящие серебром шлемы, пальцы в перчатках, лежащие на гашетках. Видел ракеты, которые уже сорвались с пилонов и мчались к нам, оставляя серые хвосты дыма. Чувствовал, как вибрируют от холодного воздуха их стабилизаторы.

Я видел всё, и не переживал. Теперь для меня это был пустяк.

Такой же, как… не знаю… почесать нос. Моргнуть.

Я видел всё. Я был всем. И «Апачем», и ракетой, и воздухом, который они рассекали. Я просто пожелал – и ракет не стало. Просто пожелал – и «Апачи» перестали существовать. Вспышки расцвели в сером небе, одна за другой. Без звука, без ударной волны. Просто р-раз! И от них не осталось даже воспоминаний.

И да… Я наслаждался. Мне было хорошо. Я мог всё. Я был всем. Я сам был всем этим миром.

А еще я радовался что «Чинук» приближается к аномалии. Ещё немного, какие-то минуты, и мы будем возле рубки. Я войду внутрь, исправлю то, что натворил, останусь богом.

Бог… Как много в этом слове… От одной только мысли о том что ждет меня впереди, мне становилось хорошо. Хотя только что, вот прямо мгновение назад, казалось что лучше уже быть не может.

Но тут вмешался Володенька.

Огромная лапа легла мне на плечо и прижала к креслу. Я дёрнулся – бесполезно. Володенька держал крепко.

Хотя чего это я? Я же Бог, я могу все. Что мне этот переросший кусок хитина? Тьфу. Грязь из-под ногтей.

Я не злился, ибо злость это не то что должен испытывать Бог. Не по статусу. Злиться на грязь? На пыль? Я просто пожелал, чтобы он исчез. Чтобы рассыпался в прах, сгорел, испарился – весь, вместе с костяными наростами и его вечной, бесконечно дурацкой добротой. Я вложил в это желание всё, что у меня было.

Но ничего не произошло.

Володенька не исчез. Даже не дрогнул. Лапа продолжала давить на плечо. В голове возникла картинка – тёплая, неуклюжая, будто нарисованная кривыми карандашными линиями: он стоит рядом, и хочет, чтобы я успокоился. Взял себя в руки, отбросил дурацкие мысли.

Но я не хотел успокаиваться. Я хотел, чтобы он убрался. Немедленно. Навсегда.

Собравшись и сосредоточившись, я попытался снова. Надавил, ощутил, подумал.

Но нет, не вышло. Опять.

И тут я понял очевидную вещь. Володенька был вне системы. Он не подчинялся командам. Ни моим, ни чьим-либо ещё. Дикий и свободный от любого контроля.

И вот тогда я разозлился. Точнее нет, не так. испугался. Испугался за свое божественной будущее, за вечность что маячила на горизонте. И тогда я ударил. Сильно, с неистовым желанием уничтожить. Ударил импуьсом, который должен был разорвать его изнутри. Володенька пошатнулся, но устоял. Я ударил ещё. Ещё. Ещё. Он качался, дышал тяжело, упирался лапами в пол, но стоял. И не отпускал.

А потом он ударил в ответ.

Только хвост мелькнул и свистнул рассекаемый воздух.

Я отключился.

* * *

Темнота расступилась не сразу.

Сначала появился знакомый гул, означавший что мы всё ещё летели. Я попытался поднять руку, протереть слипшиеся глаза, но не смог. Жёсткая верёвка впилась в запястья.

Связали?

Ну да. Похоже на то.

Свыкнувшись с новыми ощущениями, я понял что лежу на полу грузового отсека, прижимаясь щекой к ребристой, холодной поверхности. Когда мне удалось открыть глаза и куда-то сфокусироваться, я разглядел огромную тёмную тушу рядом. Володенька сидел, поджав лапы, и смотрел на меня в упор.

Мне стало не по себе. Что происходит? Какого черта?

Но тут же в голове всплыла картинка: вспышки в небе, «Апачи», ракеты, и я – бог.

Сейчас, ощущая под собой холодный металлический пол, это казалось диким и нереальным. Но ведь в тот момент я действительно мог всё. Я пошевелился. Ничего такого не было. Попытался вызвать то ощущение – не откликалось.

Во мне будто чего-то не хватало. Чего-то привычного, знакомого. Но чего именно, понять я не мог.

Не отчаиваясь, я напрягся, задержал дыхание, мысленно приказал верёвке лопнуть.

Не сработало. Только пальцы занемели сильнее. Ещё раз. Ещё.

Но нет. Ничего. Вообще ничего.

Сука…

Вот тогда и накатило. Был богом, держал мир в кулаке, а теперь какой-то кусок бечёвки сильнее меня. Я запрокинул голову, стукнулся затылком о переборку. Хотелось закричать, но сил хватило только на хриплый выдох.

Володенька чуть подвинулся.

Рядом зашуршало. Я открыл глаза – дед. Он присел на корточки, глянул на меня, пожевал губами.

– Очухался, стало быть! – прокричал он мне прямо в ухо, перекрывая шум двигателя.

– Вроде… – прохрипел я и закашлялся.

Дед оглядел меня с головы до ног. Взгляд задержался на связанных руках.

– Развязывать не буду! – проорал он так же громко. – Сам понимаешь!

Я кивнул, хотя не понимал. Я вообще сейчас мало что понимал.

Память возвращалась обрывками, короткими и непонятными.

Я сижу на месте второго пилота, отдаю приказ на возвращение. Ротмистр летит в переборку. Вспыхивают «Апачи». Это делал я – и одновременно не я, а кто-то другой, кто сидел внутри моей головы. Сейчас он ушёл, но оставил тяжелое похмелье и пустоту. Так, наверное, чувствуют себя умалишённые, когда их запаковали в смирительную рубашку и везут в дурдом. Не помнят в деталях, что натворили, смотрят на санитаров и не понимают, за что с ними так. Только у меня вместо санитаров – Володенька и дед в пестрой рубахе.

– Курить есть? – спросил я.

Дед развёл руками.

– Нету.

– У меня в кармане глянь, в правом.

Дед пошарил, вытащил смятый бумажный свёрток. Развернул – из него высыпалось несколько окурков разной длины и степени докуренности. Он ухмыльнулся, выбрал два подлиннее, чиркнул зажигалкой, прикурил, вставил окурок мне в губы. Потом прикурил ещё один, затянулся сам.

Я закашлялся, едва удержав бычок на краешке губ. Дед только усмехнулся, окутываясь дымом.

И вдруг мне стало хорошо. Спокойно стало. И еще радостно.

Не от дыма, никотин не при чем. От того, что я жив. От того, что я не бог. От того, что я это понимаю – а значит, не сошёл с ума. Да, крыша съехала – но вернулась обратно.

Вертолёт качнуло на воздушной яме. Я втянул дым, задержал в лёгких, выдохнул. Ухмыльнулся тому, как выгляжу: недавний бог с бычком в зубах.

Наверное с медицинской точки зрения всё объяснялось просто. Мания величия как побочный эффект перегрузки. Резкое падение серотонина после отключения. Я не силен в этом, но знал что врач сказал бы: «Пациент перенёс психоз с бредом всемогущества, сейчас наблюдается остаточная депрессия». Хотя мне плевать на диагнозы. Я курил драный окурок, слушал гул двигателей и радовался, что я – это снова я.

С каждой затяжкой в голове прояснялось, и вдруг среди этой ясности, как заноза под ногтем, зашевелилось что-то ещё. Словно я вспомнил что-то давно потерянное, хорошо знакомое, но почему-то забытое слово.

Вдохнув дым, я замер, пытаясь сосредоточиться, шестым чувством понимая что это «что-то» сейчас важнее всего. Важнее ковчега, важнее порталов, важнее связанных рук и моего недавнего безумия. Оно касалось не меня одного – всех. Я чувствовал это так же ясно, как гул двигателей, но смысл ускользал, не давался.

От попыток вспомнить, меня отвлекло поведение вертолета. Он качнулся и пошёл на снижение. Двигатели изменили тон, лопасти застучали чаще. Мы садились.

Через пару минут толчок – и машина замерла.

Когда мы взлетали, задняя рампа, которую выломал Володенька, кое-как закрылась. Оставалась щель в которую я мог разглядеть очертания зданий с пустыми окнами, и кусок серой полосы заснеженной дороги.

Думал не дождусь этого, но меня развязали. Дед долго мял верёвку, потом разрезал складным ножом. Я растёр запястья, ощущая боль от возвращающейся чувствительности. Спутники мои смотрели на меня явно с опаской. Ротмистр сидел как-то наискось, видимо я его сильно приложил.

Олег привстал, держась за рёбра. Судя по всему, ему было уже лучше, но ещё недостаточно хорошо, чтобы без проблем передвигаться. Снайпер так и лежал в углу на спальнике.

Я поднялся и, стараясь не встречаться глазами с мужиками, выглянул на улицу.

Оказалось, что дядя Саша заметил с воздуха пару брошенных грузовиков и два военных джипа. Они стояли на разбитой дороге, наполовину занесённые снегом. В надежде на трофеи, в первую очередь на еду, он решил сесть.

Не участвуя в обыске, я смотрел со стороны.

Борисов залез в кузов первого грузовика, Денис открыл дверь кабины, заглянул под сиденье, вытащил пустую кобуру. Дед потянул на себя багажник джипа – тот с хрустом открылся, высыпав на снег какие-то камешки и тряпки. Ротмистр, прихрамывая, обходил колонну по кругу, вглядываясь в заносы.

Дядя Саша зачем-то залез в кабину второго джипа, покрутил ключ в замке зажигания. Стартер слабо зажужжал, движок чихнул и заглох. Он попробовал ещё раз с тем же результатом. Потом выругался и вылез обратно.

Но сели мы, как оказалось, не зря.

В кузове грузовика нашли несколько пайков. В кабине джипа – две начатые пачки сигарет. Во втором грузовике три шерстяных одеяла.

Пока они шмонали, я стоял как замороженный, наблюдая за процессом и пытаясь вспомнить то важное. Оно вертелось где-то на грани, ускользало. Я хмурился, напрягался, сосредотачивался, расслаблялся. Но ничего не вспоминалось.

Подошёл дядя Саша.

– Что дальше? До темноты ещё успеем к порталу. Рискнём прорваться? Или тут заночуем?

Я посмотрел на него, но мысли мои блуждали где-то далеко, да и ощущение «бога» никак не проходило.

– Не знаю.

Он поморщился.

– Ты командир. Тебе решать.

Я промолчал. Решать хотелось меньше всего.

Дядя Саша вздохнул, почесал затылок.

– Тогда ночуем. Утром, на свежую голову, поглядим.

Я пожал плечами.

Дядя Саша объявил о своем решении остальным. Все отреагировали по-разному, но никто не возражал. Олег просто хмыкнул, прижимая руку к рёбрам. Борисов и Денис переглянулись, дед махнул рукой: «Оно и к лучшему». Ротмистр и молодой и вовсе промолчали. По их лицам было видно – они «убиты» происходящим. Всё, что творилось последние дни, лежало за гранью, к которой никто не хотел приближаться. Но пришлось. И теперь они просто экономили силы для того, что будет дальше.

Развели костёр в остове разрушенного здания у дороги. Кирпичные стены неплохо защищали от ветра. Я сидел на обломке бетона и смотрел на пламя.

Никто не разговаривал. Все были погружены в свои мысли. Олег разглядывал свои ботинки. Борисов чистил автомат, хотя тот был безупречен. Денис ковырял снег палочкой. Ротмистр и молодой сидели рядом, плечом к плечу, и молча смотрели в огонь. Дед грел руки над пламенем.

Дождавшись когда прогорит до углей, достали консервы из трёх пайков, вскрыли и поставили подогреваться. Вскоре зашкворчало, запахло мясом. Банки пошли по кругу, в них макали галеты, обжигаясь и матерясь.

Дядя Саша ел медленно, задумчиво. Олег неторопливо ковырялся. Ротмистр и молодой делили одну банку на двоих, дед смаковал, причмокивая, Борисов и Денис молча жевали.

Я тоже получил свою долю. Есть не хотелось, но я заставил себя проглотить несколько ложек.

Володенька лежал снаружи, у входа. Свернувшись клубком, он напоминал кота. Вроде спал – глаза были закрыты, бока мерно вздымались. Но я ощущал знакомое покалывание в затылке. Знал – что стою на «прослушке». Стоит мне снова сорваться, и за Володенькой не заржавеет. Тем более он уже доказал, что колебаться не станет.

Закусив, достали сигареты. Дед первой открыл пачку «Magna», раздал.

Я закурил, и в голове опять зашевелилось то важное. Замер, прислушиваясь к себе. Ещё немного. Совсем чуть-чуть. Но нет. Не давалось.

– Эй, – позвал дед. – Ты чего?

– Думаю.

– О чём?

Я покачал головой.

– Не помню. Что-то важное. Не могу вспомнить.

Он хмыкнул, затянулся, выпустил дым.

– Вспомнится. Раз важное – никуда не денется.

Я не ответил. Смотрел в огонь и пытался ухватить ускользающую мысль за хвост. Она была где-то рядом, но не давалась.

* * *

Просидев у костра всю ночь, я не спал. Не то чтобы не хотел, не мог. Смотрел в угли и думал. В голове крутились обрывки – лица, слова, картины прошлого. Но ни одна не задерживалась. Я словно впал в транс, из которого не хотелось выходить.

Ротмистр, дед и молодой тоже не спали. Они сидели напротив, привалившись спинами к остаткам кирпичной кладки. Не спали потому что боялись проснуться в болотном мире, и я их понимал. Сам бы на их месте тоже не рискнул.

Первым заговорил ротмистр. Голос его прозвучал глухо, даже сипло, с хрипотцой.

– Что я такое теперь? – спросил он, глядя на меня в упор.

Я молчал. Да и что я мог ему ответить?

Тогда он продолжил сам. Закурил, затянулся, выпустил дым в темноту и заговорил – медленно, словно рассуждая вслух.

– Я верил в Бога. Верил, что проживу достойно, попаду в рай. Думал – есть высший замысел, есть справедливость, есть тот, кто всё рассудит. – Он кивнул в сторону Володеньки, свернувшегося у входа: – А теперь что? Бога нет. Вместо него – это. Я не понимаю. – Он затянулся, выпустил струю дыма в небо. – Кто я? Зачем я здесь? Если всё это просто алгоритм, то какой во мне смысл?

Молодой сидел молча, обхватив колени руками. Дед пожевал губами, но тоже ничего не сказал. Тогда ротмистр продолжил:

– Я не могу уложить это в голове. Не могу принять, что всё – просто сбой, просто код, и мы – копии, отражения. А если так, то что дальше? Жить? Умереть? Какая разница, если даже души нет?

Вмешался дед. Он вытащил из пачки сигарету, повертел в пальцах.

– Живи одним днём, – сказал он спокойно. – Даже мигом. Вот этой сигаретой. Закури – вдохни дым. Почувствуй, как он обжигает горло, как наполняет лёгкие. Насладись этим. Не думай, что будет дальше. Не вспоминай, что было раньше. Просто кури и чувствуй, что ты живой.

Ротмистр покачал головой.

– Не могу. Не выходит. Я так не умею.

Дед пожал плечами.

– Тогда мучайся. Я тебе не указчик.

Я слушал их и думал.

Ковчег отключился. Я сам запустил процесс. Через полгода – максимум – все реальности разойдутся. Порталы закроются. Связи между мирами оборвутся. Это было правильным решением – я знал это. Но что дальше? Что будет со всеми нами?

Стоило мне об этом подумать, как в голове вспыхнула картинка. Тёплая, неуклюжая, нарисованная уже знакомыми кривыми линиями. Володенька не спал, я чувствовал покалывание в затылке. Он показывал мне Аню. Её лицо, её улыбку, её руки, гладящие его по голове. И называл её мамой. Называл так, как называет маму ребёнок, который потерялся и хочет домой.

На мгновение он напомнил мне мамонтёнка из старого мультика – того, что плыл на льдине и пел песенку про маму. Но я тут же вспомнил другое: как этот же Володенька рвал тварей на части возле «Чинука». Как обычный зверь. Дикий, страшный зверь.

И всё это уживалось в одном существе. Как?

Я перебирал вопросы один за другим. Будет ли теперь работать кровь? Оживляет ли она по-прежнему что-то там переписывая, или теперь это просто жидкость? Что станет с теми, кого ковчег использовал в своих целях? Вернутся ли дед с ротмистром в болотный мир, если уснут? Что со снайпером – почему он так долго не приходит в себя? Ждёт ли нас Леонид с порталом или уже отчаялся? Как там сын? Что с ним?

Я не знал ответов. Ни на один из этих вопросов.