Текст книги "Чужие степи - часть одиннадцатая (СИ)"

Автор книги: Клим Ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

– Если не получится… – начала она.

– Получится.

– Откуда ты знаешь?

Я не ответил. Потому что не знал. Но во мне сидела уверенность, которую я не мог объяснить. Та же, что толкнула меня взять тело Димки и вколоть ему свою кровь. Та же, что заставляла делать вещи казавшиеся глупыми и безрассудными. Та же, что шептала: ты – бог.

– Пожалуйста, – сказал я. – Давай попробуем.

Она молчала.

Я подошёл к дяде Саше. Он не дышал. Я положил руку ему на грудь – сердце не билось. Остановилось, пока мы говорили.

– Он умер, – сказал я.

Аня проверила пульс, покачала головой. Пальцы задержались на запястье дяди Саши на пару лишних секунд – будто искали то, чего уже не было.

– Давай перенесём его, – тихо сказала она. – Здесь слишком людно.

Я кивнул. Леонид, не говоря ни слова, сунул костыль Ане, взял дядю Сашу за ноги. Я подхватил под мышки. Тело было лёгким, почти невесомым – одна кожа да кости. Мы перенесли его в крохотную комнатку за сестринской, там обычно отдыхали те кто не уходил домой.

Аня зашла следом, плотно притворила дверь. Комнатка оказалась тесной, но мы уместились, Аня, я, Леонид, и кушетка с телом дяди Саши.

– Руку, – сказала Аня.

Я протянул левую. Она быстро нашла вену – там, где я колол уже много раз, – ввела иглу. Кровь потекла в шприц. Аня набрала полный, потом ещё один.

– Не много? – спросил я.

– С запасом, – ответила она. – Димке сколько колол?

– Пять кубиков.

Она кивнула, отложила второй шприц. Взяла первый, подошла к дяде Саше. Закатала рукав его куртки – кожа серая, холодная, в синих прожилках. Нашла вену, протёрла спиртом. Игла вошла легко – мышцы не сопротивлялись.

Аня выдавила кровь, вынула иглу, прижала ватку.

– Всё, – сказала она, посмотрела на меня, потом на Леонида. Леонид стоял у двери, опираясь на костыль, лицо спокойное, бинты чуть съехали на лоб. – Если что – зовите.

Она вышла. Дверь за ней закрылась с мягким стуком.

Я сел на табурет, который нашёлся у стены. Леонид остался стоять, прислонившись к косяку.

Долго молчал, переступил с ноги на ногу, поправил костыль.

– Димка правда ожил?

– Правда.

– И ходит?

– Ходит.

Леонид кивнул, будто ничего удивительного не услышал.

– Тогда и этот встанет, – сказал он, посмотрев на дядю Сашу.

– Откуда знаешь?

– А откуда ты знал про Димку?

Я не ответил. Потому что не знал. Но внутри опять зашевелилась та самая уверенность – глупая, безосновательная, на грани безумия. Она шептала: «Встанет. Должен встать».

– Часы есть? – спросил Леонид.

Я посмотрел на свои наручные, старый советский «Восток».

– Половина первого.

– Долго ждать?

– Не знаю. В прошлый раз – несколько часов. – ответил я, поднимаясь и передавая ему табурет.

Леонид крякнул, с трудом уселся на стул, прислонившись спиной к стене.

– Подождём, – сказал он и замолчал.

Я кивнул, и присел на корточки, прислушиваясь к мерному тиканью часов.

Дядя Саша лежал неподвижно.

Глава 8

Мы сидели молча, слушая как негромко тикают часы на моей руке. Где-то за стеной возились сёстры, звякали инструменты, хлопали двери. Но здесь, в этой крохотной комнатке, время будто застыло.

Дядя Саша лежал на кушетке. Ни движения, ни звука. Только серое лицо и синие губы.

Через час Леонид завозился.

– Пойду, – сказал он, поднимаясь. – Разомнусь.

Он взял костыль, вышел, прикрыв дверь. Я остался один. Смотрел на дядю Сашу, на его руки, сложенные на груди. Вспоминал, как он учил меня взлетать на «кукурузнике». Как ругался, как курил, не обращая внимания на запреты врачей.

– Давай, – сказал я вслух. – Давай, старый.

Ничего не произошло.

Леонид вернулся через десять минут.

– Холодно на улице, – сказал он, садясь на табурет.

– Тут тоже не жарко. – отозвался я.

Помолчали. Леонид почесал подбородок под бинтами.

– Слушай, – сказал я. – Помнишь в самом начале мужики на буханке пропали? Машину тогда ещё нашли, а люди словно растворились. Ни следов, ничего.

Леонид задумался, потирая переносицу.

– Помню, конечно. Ещё шумели тогда, искали. Так и не нашли.

– А парень там был, Пашкой звали, с второй улицы. Семонов, кажется. Такого не помнишь?

Леонид нахмурился, покрутил головой, будто перебирал в памяти старые лица.

– Семеновых знаю. Там их двое, братья. Но Пашку… – он замолчал, пожал плечами. – Не помню. Может, и был такой. А что?

– Да так, – я отвёл взгляд. – Ничего серьёзного. Вспомнилось что-то…

Леонид посмотрел на меня, но спрашивать не стал. Только бинты на лбу шевельнулись – бровь поднял.

– Странный ты сегодня, – сказал он.

Я кивнул, не отвечая. Леонид посидел ещё немного, потом снова завозился.

– Пойду, – сказал он. – Ещё разомнусь. Нога затекла.

– Иди.

Он взял костыль, вышел. Дверь за ним закрылась. Я остался один.

Тишина. Только часы на руке тикают – тик-так, тик-так. Дядя Саша лежит неподвижно, и комната будто сжимается вокруг, становится всё меньше, темнее. Веки тяжелеют. Я борюсь со сном, но сил нет.

Потом вдруг понимаю, что уже не в комнате.

Вокруг руины. Знакомые, серые, присыпанные снегом. Та же больница, что была в замёрзшем городе. Только теперь она почти перестала существовать. Стены осели, пробитые снарядами «Ударников». Крыша провалилась. Окна выбиты, из проёмов торчат обгоревшие перекрытия. Всё застыло, замерло, покрыто инеем.

Я стою на том месте, где был склад. Вокруг – разбитые танки. Пять машин, которые ушли с нами. Они стоят в ряд, как на параде, только теперь это парад мертвецов. Корпуса почернели от огня, башни пробиты, гусеницы размотаны. У некоторых нет башен совсем – их снесло подрывом боекомплекта. Дым не идёт – всё давно прогорело. Только гарь въевшаяся в снег.

Людей не видно. Ни наших, ни тех, в серой форме. Они ушли. Забрали своих, забрали технику, что уцелела. Может, забрали и наших – тех, кто выжил. А может, бросили здесь. Не знаю.

Я поднимаюсь выше. Плыву над руинами, над разбитой техникой, над пустыми улицами. Ветер не чувствуется, холод не пробирает – я здесь не совсем настоящий. Просто смотрю.

В километре отсюда, за плотной застройкой, виднеется ещё одна база. Я узнаю её не сразу – она замаскирована, спрятана между высотками. Ангары, техника, вышки. Но это не та база, которую мы атаковали. Другая. Большая. Оттуда нанесли ответный удар. Я понимаю это сразу, как только вижу. Те, кто был в больнице, в той, первой базе, были в шоке и панике. Они не успели организовать оборону. А эти – ждали. Навели дроны, засекли наши танки, ударили. У них всё было готово.

Я смотрю на эту базу, и внутри поднимается злоба. Но сделать ничего не могу. Я здесь не для этого.

Взгляд цепляется за движение. Слева, в нескольких кварталах. Группа людей в камуфляже, человек десять, окружает высотку. Девятиэтажка, панельная, с чёрными провалами окон. Они рассредоточились, перекрыли выходы. Двое заходят в подъезд. Остальные держат двор на прицеле.

Я чувствую. Не вижу – чувствую. Там, внутри, свои. Те, кто выжил после боя. Те, кто не успел уйти к порталу. Сердце – если оно у меня сейчас есть – начинает биться быстрее.

Я лечу к высотке. Сквозь стены, сквозь перекрытия – всё равно. Останавливаюсь у окна на девятом этаже.

Квартира разбита. Дверь сорвана, мебель перевёрнута, на полу битое стекло. В углу, у стены, жмутся четверо.

Олег сидит на полу, прислонившись спиной к стене. Лицо серое, губы синие, руки трясутся – он дрожит, крупно, мелко. Дышит часто, будто не может надышаться. Я знаю что для него холод. В сером мире зима, а для Олега зима – это ад. Побочный эффект мутации. Кровь не греет. Внутренний огонь, который должен жечь, почему-то не зажигается.

Рядом с ним командир танкистов, штабс-капитан Борисов. Тот, что вёл пятую машину. Он ранен – рука перевязана тряпкой, на груди тёмное пятно. Дышит тяжело, с хрипом. Ещё двое – молодые, я их не знаю. Один лежит, второй сидит, обхватив голову руками.

Живы. Все четверо живы.

Снизу доносится топот. Много ног. По бетонной лестнице поднимаются враги. Я слышу их шаги, слышу, как перекликаются, как лязгает оружие. Олег тоже слышит. Он поднимает голову, смотрит на дверь. Лицо его напряжено, но страха нет. Только усталость и холод.

– Встать сможешь? – спрашивает штабс-капитан.

– Смогу, – отвечает Олег. Голос севший, хриплый.

Он пытается подняться, но ноги не слушаются. Падает, опирается на руки. Дрожит.

Я смотрю на это, и внутри меня что-то обрывается. Они не сдадутся. Будут стрелять до последнего. И их убьют. Всех четверых. А Олега – если поймут, кто он, что он, – сделают подопытным кроликом. Будут колоть, резать, смотреть, как он воскресает.

Топот приближается. Шестой этаж. Седьмой. Восьмой.

Я лечу вниз. Сквозь лестничные пролёты, сквозь бетон. Оказываюсь перед группой – человек восемь, все в камуфляже, с автоматами. Они идут плотно, уверенно. У головного – пистолет-пулемёт, у остальных – короткие автоматы. Снаряжение новое, не рваное, не драное. У них есть патроны, есть еда, есть техника. Они – армия. А те, наверху, – дичь.

Я выхожу перед ними.

Они не видят меня. Проходят сквозь. Я – тень, призрак, ничего больше. Но что-то меняется. Головной замедляет шаг, оглядывается. Дёргает плечом, будто отгоняет наваждение.

Они поднимаются выше. Девятый этаж. Я лечу за ними. Останавливаюсь перед дверью, за которой Олег.

Головной толкает дверь ногой. Она открывается с протяжным скрипом. Он входит первым. За ним – остальные.

Я смотрю на Олега. Он стоит, опираясь о стену. В руке – пистолет. Ствол смотрит в пол, но палец на спусковом крючке. Командир рядом, тоже с оружием. Двое других за ними.

Всё. Сейчас начнётся стрельба. Они не успеют выстрелить – их перебьют. А тех, кто выживет, повяжут.

И я делаю то, что не планировал. То, что не умею. То, что, наверное, не должен уметь.

Я бросаюсь на головного.

Не знаю, как. Не знаю, почему. Просто повинуюсь порыву, который сильнее меня. Я хватаю его за голову – и чувствую. Чувствую пальцы, чувствую сопротивление, чувствую хруст шейных позвонков под руками. Он падает, даже не вскрикнув.

Второй оборачивается. Видит, как падает командир, видит меня – полупрозрачного, мерцающего, вынырнувшего из пустоты. Глаза его расширяются, рот открывается, но крик не успевает сорваться. Я ломаю ему шею.

Третий. Четвёртый. Пятый.

Я двигаюсь быстрее, чем они успевают понять. Быстрее, чем они успевают вскинуть оружие. Хруст, хруст, хруст. Тела падают на бетонный пол, как мешки.

Шестой бросает автомат, пытается бежать. Я настигаю его у двери. Он оборачивается, видит моё лицо – и я вижу его лицо. Молодое, испуганное, белое. Губы шевелятся: «Ноу, плиз».

Я сворачиваю ему шею.

Седьмой успевает выстрелить. Пуля проходит сквозь меня, ударяет в стену. Я не чувствую боли. Хватаю его за горло – пальцы смыкаются. Он хрипит, бьётся, но я держу. Ещё секунда – и всё кончено.

Восьмой.

Я поднимаю голову. В коридоре никого. Только тела в камуфляже, распластанные на бетоне. Ни одного выстрела – только один, который ушёл в стену.

Тишина.

Я оборачиваюсь. В дверях квартиры стоит Олег. Он смотрит на меня. В его глазах – удивление, непонимание, страх. Он видит меня. Настоящего, не призрака. Я знаю это, читаю во взгляде.

– Василий? – говорит он.

Я хочу ответить, но не могу.

Проваливаюсь в темноту и открываю глаза.

Комната. Кушетка. Дядя Саша лежит неподвижно. Часы на руке показывают половину пятого.

Я сижу на корточках у стены. Спина затекла, ноги не слушаются. Я пытаюсь встать, но руки дрожат. Всё тело дрожит.

Не знаю, что было – сон, видение, выход в другой мир. Но я знаю одно: Олег жив. И они там, в сером городе, в окружении. А я здесь.

И еще.

Я убил их. Точно убил. Реально. Я знаю это, я абсолютно уверен.

– Василий? – Леонид открывает дверь, заглядывает. – Ты чего?

– Ничего, – говорю я. – Спина затекла.

Он смотрит на меня, но больше ничего не спрашивает.

Поднявшись, я подхожу к кушетке. Дядя Саша лежит всё так же неподвижно, серый, холодный. Только губы уже не синие – розовеют.

– Гляди, – говорит Леонид.

Я смотрю. Грудная клетка дяди Саши поднимается. Медленно, тяжело, но поднимается.

– Дышит, – говорю я.

– Дышит, – кивает Леонид.

Я выхожу в коридор. Сёстры снуют туда-сюда, хлопают дверями, звенят инструментами. В третьей операционной всё ещё горит свет – Иван Петрович заканчивает очередную операцию. Я нахожу Аню в сестринской, она сидит за столом, заполняет какие-то бумаги. Увидев меня, отложила ручку.

– Что? – спрашивает она. В голосе усталость, но глаза настороженные.

– Идём, – сказал я.

Она встала, пошла за мной. Быстро, но без суеты. В комнатке за сестринской Леонид всё так же сидел на табурете, смотрел на дядю Сашу. Аня прошла к кушетке, наклонилась. Проверила пульс – пальцы на запястье, секунда, другая. Достала стетоскоп, слушала грудь. Долго, внимательно, перекладывая трубку то вверх, то вниз. Потом проверила давление – манжета на плечо, груша в руке.

Я стоял у стены, смотрел. Леонид молчал. Только часы на моей руке тикали – тик-так, тик-так.

Аня убрала стетоскоп, сняла манжету. Выпрямилась, посмотрела на меня.

– Сердце как часы, – сказала она. – Ни шумов, ни сбоев. Дыхание ровное, чистое. Давление сто двадцать на восемьдесят – как у космонавта. У него нет никаких признаков того, что он только что был… – она запнулась, подбирая слово.

– Мёртв, – закончил я.

– Да.

Она перевела взгляд на дядю Сашу. На его лицо, которое уже не серое – бледное, но живое. На губы, порозовевшие. На руки, которые лежали поверх одеяла, расслабленные, спокойные.

Дядя Саша открыл глаза.

Неохотно, медленно, – будто всплывал из глубины. Веки поднялись, и под ними – ясные, светлые глаза. Он посмотрел в потолок. Долго. Потом перевел взгляд на меня, на Аню, на Леонида.

Я замер. Внутри всё сжалось. Я помнил бешеного немца – как он рвался с цепи, как рычал, как кидался на нас. Помнил «овоща» – пустые глаза, слюни, беззвучный рот. Что, если сейчас повторится? Что, если этот старик, который учил меня летать, сейчас вскочит и бросится на нас?

Я сделал шаг назад. Неосознанно, просто тело среагировало быстрее, чем голова.

Дядя Саша шевельнул губами. Сглотнул. Ещё раз. Потом сказал – хрипло, с кашлем, но голос его, его:

– Чё это вы так вылупились? Будто покойника увидели.

Леонид засмеялся. Коротко, хрипло, но засмеялся. Аня закрыла лицо руками, плечи её тряслись. Я стоял, смотрел на дядю Сашу, и внутри меня что-то оттаяло.

– Ты как, старый? – спросил я.

– А чё мне сделается? – он попытался приподняться, но Аня мягко, но настойчиво уложила обратно.

– Лежите, – сказала она. – Не вставайте. Я сейчас, принесу воды, поесть.

Она вышла. Леонид кряхтя поднялся с табурета.

– Я пойду, – сказал он. – Дел полно.

Он посмотрел на дядю Сашу, потом на меня. Кивнул. Вышел, прикрыв дверь.

Я остался один со стариком. Он смотрел в потолок. Потом сказал:

– Угробил я ласточку свою… Не уберег.

Я сел на табурет, который освободил Леонид.

– Плюнь, – сказал я. – Главное, сам живой.

Он молчал.

– Сколько лет с ней, – сказал он тихо. – И вот…

– Дядь Саш, – перебил я. – Самолётов много. Починим, найдём, построим. Не заморачивайся.

Он не ответил. Потом вдруг приподнялся на локтях. Аня велела лежать, но он не слушал – сел, свесив ноги с кушетки. Сидел, держался за край, смотрел на свои руки. Поднёс к лицу, повернул, разглядывал.

Я тоже посмотрел. И замер.

Когда его тащили сюда, руки были старые. В пигментных пятнах, с набухшими венами, с узловатыми пальцами. Руки дряхлого старика. Сейчас пятен не было. Вообще. Кожа гладкая, чистая. Вены не выступали. Пальцы ровные, сильные. Это были не руки молодого парня – нет, морщины остались, и кожа всё ещё тонкая, старческая. Но это и не те руки, которые я видел час назад.

Дядя Саша сжал и разжал пальцы. Смотрел на них, будто видел впервые.

– Чудно, – сказал он. – Легко так. И тепло. А то всё зяб…

Он замолчал. Поднял голову, посмотрел на меня. В глазах – удивление, растерянность, что-то ещё, чего я не мог разобрать.

– Жрать хочу, – сказал он. – Спасу нет. И… – он замер, посмотрел в сторону, будто стеснялся. Кашлянул в кулак. – Не поверишь… бабу хочу.

Я не знал, что на это ответить. Смешно? Странно? Правильно? В голове мелькнул бешеный немец, который рвался с цепи. «Овощ», который пускал слюни. А этот – говорит, что хочет есть и хочет женщину. Самый человеческий набор желаний, какой только можно придумать.

– Это хорошо, – сказал я. – Значит, жив.

Он посмотрел на меня, потом перевел взгляд на свои руки, снова сжал пальцы.

– Жив, – повторил он. – Видать, правда жив.

В дверь заглянула Аня. В руках – кружка с водой, тарелка с кашей. Увидела, что дядя Саша сидит, хотела что-то сказать, но я покачал головой.

– Ничего, – сказал я. – Пусть сидит.

Аня поставила кружку и тарелку на тумбочку, села рядом. Дядя Саша взял ложку, ел. Медленно, с усилием, но ел. И я смотрел на него и думал: живой. Настоящий. Со всеми своими странностями, желаниями, тоской по самолёту и этой внезапной, нелепой мужской потребностью. Значит, всё правильно. Значит, сработало.

Я смотрел на него и заметил, как он украдкой поглядывает на Аню. Быстро, краем глаза – туда, обратно в тарелку. Потом снова. Я молчал, но он, видимо, почувствовал мой взгляд. Поднял голову, встретился со мной глазами – и покраснел. Прямо на глазах розовели щёки, будто пацан, которого поймали на чём-то неприличном.

– Ты иди, – сказал я Ане. – Принеси ещё поесть. И желательно мяса побольше.

Аня кивнула, вышла. Дядя Саша проводил её взглядом, потом снова уткнулся в тарелку. Сосредоточенно, старательно жевал. Я сидел рядом, смотрел на него.

Он менялся. Прямо на глазах. Щёки, которые ещё недавно были впалыми, серыми, теперь округлились, налились румянцем. Кожа на лице разгладилась – не до юношеской гладкости, нет, но глубокие морщины стали мельче, будто кто-то провёл по ним тёплым утюгом. Плечи расправились. Он сидел уже не согнувшись, а прямо, и даже дышал иначе – полной грудью, без того надрывного свиста, который я слышал последние годы общения с ним.

Дядя Саша уже не был умирающей развалиной, которую привезли на пикапе. Это был нормальный, серьезный пенсионер. Лет семидесяти, уверенный такой, крепенький.

– Слушай, старый, – сказал я. – Сейчас мы тебя вынесем и увезем отсюда.

Он поднял голову. Посмотрел на меня поверх тарелки.

– Я и сам прекрасно дойду.

Я покачал головой.

– Нет. Тебя утром привезли почти мёртвого. Люди видели. Что они подумают, если ты через пару часов выйдешь на своих ногах?

Дядя Саша замер. Ложка застыла в воздухе. Потом он опустил её, посмотрел на меня пристально, тяжело.

– Не понял, – сказал он. – Это как так?

Я ухмыльнулся.

– Ты сам-то что помнишь?

Он нахмурился. Взял ложку, зачерпнул кашу, жевал. Думал.

– Лечу… – сказал он медленно. – И вдруг мессер из-под облаков. Очередь, взрыв. – он замолчал, посмотрел в стену, будто разглядывал там что-то, чего я не видел. – И вот я тут.

– И всё?

– А что ещё? – он перевел взгляд на меня. – Очнулся – а вы лупитесь на меня, будто приведение увидали.

Я молчал. Он жевал. Потом вдруг отставил тарелку, посмотрел на свои руки, снова сжал пальцы.

В дверь заглянула Аня. В руках – миска с мясом, хлеб, кружка с чаем. Остановилась на секунду, потом прошла, поставила еду на тумбочку.

– Молодец, – сказала она. – Ешь.

Дядя Саша посмотрел на мясо, потом на Аню, потом снова в тарелку. Покраснел. Зажевал сосредоточенно.

Я улыбнулся.

Глава 9

Сосредоточившись на поглощении пищи, дядя Саша тщательно пережевывал мясо, хлеб, запивал чаем. Аня сидела рядом, смотрела на него с удивлением и облегчением. Когда тарелка опустела, старик отодвинул её, выдохнул.

– Спасибо, дочка, – сказал он. – Отогрели.

Аня кивнула, собрала посуду, вышла. Я поднялся.

– Сиди, – сказал я. – Я сейчас.

Вышел на крыльцо. Пикап стоял там, где я его оставил – у крыльца, ржавый, серый, с примятой дверцей. Я завел мотор, подогнал к запасному входу. Там никого не было – сёстры разбежались по палатам, в коридоре пусто.

Дядя Саша ждал у двери. Стоял прямо, опираясь на косяк. Увидел меня, усмехнулся.

– Не борзей, старый, – сказал я. – Давай, изображай.

Он вздохнул, согнулся, оперся на меня. Я подхватил его под руку, повел к пикапу. Со стороны выглядело так, будто я тащу полуживое тело. Дядя Саша кряхтел, шаркал ногами, голова свисала на грудь. Артист, чёрт возьми.

Уложил его в кузов, накинул брезент. Сам сел за руль, развернулся. В зеркало увидел, как старик приподнял край брезента, смотрит на станицу.

Дорога до дома заняла минуты. Я остановился у сломанных ворот, вышел, помог дяде Саше спуститься. Он встал, разглядывая последствия проезда через огород тяжелых машин. Ничего не сказал. Развернулся и ушел в дом.

Я пошел за ним. Он уже сидел за столом, положив локти на столешницу.

Я сел напротив.

– Рассказывай, – сказал он.

И я рассказал.

Про то, как его нашли на берегу. Про то, как он перестал дышать. Про кровь, которую я вколол ему. Про Димку, сына Олега, который умер ночью, а теперь жив здоров. Про бешеного немца и «овоща», которые получились из тех, кому мы тоже вкололи кровь. Про четверых, которые ожили. Про того, кто напал на меня ночью.

Про прибор. Про то, как он открывает порталы. Про болотный мир, где живут дикари и где время течёт иначе. Про то, как я ходил за ними в «Пятёрочку» и в мёртвые руины. Про «болотного» деда, про то, как он приходил за медалью.

Про вылазку за лекарствами. Про пять сгоревших танков, про Олега, про дрон, про то, как мы уходили, толкая грузовики.

Он слушал, не перебивая. Только лицо его становилось жёстче, глаза сужались.

– И ты хочешь вернуться, – сказал он.

– Да.

– А немцы?

– Найдутся.

Он кивнул. Молчал долго. Потом сказал:

– Пашку этого, из твоего болотного мира. Я его знал.

Я поднял голову.

– Знал?

– Ага, общались даже. – дядя Саша откинулся на спинку стула, посмотрел в потолок.

– И что? – спросил я.

– Ничего, – дядя Саша пожал плечами, всё так же глядя в потолок. – Как пропал тогда, так и всё.

– Каким он был? – спросил я.

Дядя Саша помолчал. Думал.

– Обычным. Ничего такого. Как все. Мужик как мужик. – Он откинулся на стуле, оглядел комнату. Потом спросил: – Дом-то мой как? Не видал?

Я покачал головой.

– Не был на твоей улице. Не знаю. Но в любом случае тебе сейчас туда возвращаться не с руки. Люди спросят, как так – только что чуть живой старикан загибался, а теперь козлом бегает.

Дядя Саша кивнул.

– Это ты верно говоришь. Нельзя. – Он помолчал, потом посмотрел на меня в упор. – Значит, пойду с тобой.

– Куда? – не понял я.

– В серый мир твой. За Олегом.

Я замолчал. Не знал, что ответить. Старик сидел напротив, смотрел спокойно, будто речь шла не о том, чтобы идти в радиоактивные руины, где нас уже наверняка ждут, а о том, чтобы сходить в соседний переулок.

– Дядь Саш, – начал я. – Там…

– Что там? – перебил он. – Радиация?

– Не только.

– Да и хрен на неё! Я видел такие места, что твой серый мир покажется курортом. Думаешь, не справлюсь?

– Ты только что умер, – сказал я.

– И воскрес, – ответил он. – Значит, не зря.

Я молчал. Он ждал. Потом добавил:

– Что мне тут делать? Лежать на койке и в потолок плевать? – он покачал головой. – Не дождешься.

– Дядь Саш…

– Даже не уговаривай, – перебил он. – Я решил. Без дела сидеть – это не для меня.

Мне было хорошо знакомо это его состояние, оно означало одно – старик не отступится.

– Ладно, – сказал я. – Ладно.

Он кивнул. Встал из-за стола, расправил плечи.

– Значит, решено.

Я посмотрел на него – прямого, крепкого. И подумал, что, может быть, он прав. Может, такой союзник мне сейчас и нужен.

– Решено, – сказал я.

Он усмехнулся. Подошел к окну, посмотрел на улицу.

– Оружие у тебя есть? – спросил он, не оборачиваясь. – Надо бы подобрать чего.

– Есть, – сказал я. – В сарае.

Я поднялся, вышел в сени, толкнул дверь во двор. Дядя Саша за мной – шагал ровно, уверенно, только под ноги смотрел внимательно, чтобы не споткнуться о комья истерзанной земли. Я откинул щеколду, дверь нехотя подалась.

– Туда, – я показал на дальний угол, где под полом был тайник.

Мы прошли к яме, которую я когда-то выкопал под погреб, но так и не достроил. Сверху лежали доски, заваленные мешками с мешками и садовым инструментом. Я сдвинул всё, откинул крышку. Внизу темнела квадратная дыра, из которой тянуло сыростью и металлом.

Дядя Саша присел на корточки, заглянул. Я спрыгнул внутрь, включил фонарь. Луч выхватил груду оружия на полке, наваленную как попало. Автоматы – МП-40 и МП-38, штук пять, некоторые с откинутыми прикладами, некоторые разобраны. Пистолеты – десяток, все немецкие, «вальтеры» и «парабеллумы», вперемешку с обоймами. Гранаты – колотушки, стопка, перевязаннае проволокой. В углу – патроны в цинках, ещё какие-то ящики, те что натащил с подземной базы, но даже не открывал.

– Ну ты и куркуль запасливый, – сказал дядя Саша сверху. Голос у него был удивленный, но с насмешкой.

Я пожал плечами.

– Жизнь заставила. А я не такой.

Он крякнул, спустился следом, взял в руки один из автоматов, проверил затвор, прицел, заглянул в ствол. Потом отложил, взял другой.

Я молча смотрел как сноровисто он действует.

Берет в руки каждый автомат, проверяет. Одни откладывает в сторону, другие – обратно в кучу.

– С глушителем ничего нет? – спросил он.

– Нету, – покачал я головой.

Он хмыкнул недовольно, взял МП-40 – тот, что был почище. Приладил к нему магазин, передёрнул затвор, приложил к плечу, прицелился в стену.

– Этот пойдёт, – сказал он.

Я подал ему ещё четыре магазина и подсумок с патронами россыпью. Он поблагодарил, потом выбрал пару гранат-колотушек, и пистолет – «Вальтер», с двумя обоймами.

– Ты брать будешь? – спросил он, кивнув на оставшееся.

Я отмахнулся, кивнув наверх.

– У меня там всё есть.

Он посмотрел на меня, усмехнулся.

– Ну-ну.

Мы выбрались из ямы, я прикрыл её досками, закидал мешками. Вышли из сарая, я запер дверь. Дядя Саша шагал впереди, поигрывая автоматом.

В доме он положил оружие на стол, сел. Потер пальцами, огляделся.

– Закурить бы, – сказал он. – А то век не курил.

Я полез в карман, вытащил пустую пачку, смял, выбросил в ведро.

– Кончились. И самосада нет.

Дядя Саша вздохнул, откинулся на стуле.

– Вот тоже повод сходить в твой серый мир. Чай, отберу у басурманов сигарет нормальных.

Я хотел ответить, но за окном послышался гул мотора. Машина приближалась, урчала на разбитой дороге. Я поднялся, выглянул в окно. Мимо дома, по дороге, шёл заляпанный грязью УАЗ, с мятым крылом.

Гонимый никотиновым томлением, я выскочил за ворота, махнул рукой. УАЗ затормозил, из кабины высунулся водитель.

– Совет! – крикнул я.

Он узнал меня сразу. Лицо его расплылось в улыбке, он выпрыгнул из кабины, подбежал, схватил за плечи.

– Василий! Живой! Аллах велик! – он говорил быстро, с акцентом, радостно. – Я молился, всё молился. Говорил себе: Совет, он вернётся, он всегда возвращается. И вот!

Я хлопнул его по плечу.

– Вернулся, как видишь.

Он отступил на шаг, оглядел меня с ног до головы.

– А где Олег? Где остальные?

Я не ответил. Он понял, улыбка сползла с его лица, он перекрестился – по-своему, провёл ладонью по лицу.

– Иншаллах, – сказал он тихо. – Иншаллах.

– Куревом не богат? – спросил я.

Совет кивнул, полез в карман, вытащил кисет – самодельный, из плотной ткани. Отсыпал мне щепотку табаку, протянул.

– Самосад. Но крепкий. Завернуть во что-нибудь найдёшь?

Я взял табак, поблагодарил.

– Спасибо, Совет.

– Заходи, если что, – сказал он, уже забираясь в кабину. – Всегда рад.

Уаз уехал, я постоял ещё минуту, глядя на дорогу, потом вернулся в дом. Дядя Саша сидел за столом, ждал. Увидел табак в моей руке, усмехнулся.

– Добыл?

– Добыл.

Я нашёл газету, скрутил две самокрутки. Одну протянул дяде Саше, вторую оставил себе. Прикурили от зажигалки.

Дядя Саша затянулся, выпустил струю дыма к потолку. Сидел, прикрыв глаза, с наслаждением – будто это и есть главное удовольствие в его жизни. Самокрутка тлела медленно, он держал её бережно, не торопился, а докурив до половины, затушил в пепельнице, сунул остаток за ухо.

– Вот вернёмся из твоего мира, – сказал он, глядя в потолок, – Женюсь. А потом ещё и любовницу заведу.

Я усмехнулся.

– А потянешь?

Он посмотрел на меня свысока, будто я спросил что-то глупое.

– Даже не сомневайся.

Я хмыкнул, откинулся на спинку стула.

– Ну а что, может, и правильно мыслишь. Сейчас у нас опять профицит. Мужиков вон сколько полегло. Баб куча вдовами остались. А ты у нас теперь дядька видный, заслуженный.

Дядя Саша покосился на меня, не понял – шучу я или всерьёз. Потом усмехнулся, покачал головой.

– Совет хорошего табачку отсыпал, – сказал он.

– Это точно, – кивнул я.

Дядя Саша кивнул, замолчал. Покрутил в руках остывшую самокрутку, потом сунул её в карман.

– А база в Городе? – спросил он. – Как там?

– Бросить пришлось, – сказал я. – Сам понимаешь.

Он кивнул. Не стал спрашивать почему.

– Ничего, – сказал он. – Разберёмся.

Я посмотрел на него. Сидит прямой, руки на столе, глаза спокойные. Будто не было ни смерти, ни воскрешения, ни того, что он только что выбирал оружие для вылазки в радиоактивный мир.

Дядя Саша зевнул, прикрыл рот ладонью.

– Спать охота, – сказал он. – Сил нет.

Я кивнул, показал на диван напротив – старый, пружинный, накрытый пледом.

– Ложись.

– Одеяло дать? – спросил я.

Он отмахнулся.

– И так жарко. Внутри печёт, будто печку протопили.

Я поднялся из-за стола, сунул в карман оставшийся табак, кисет, зажигалку.

– Схожу кое-куда, – сказал я. – Ненадолго.

Дядя Саша посмотрел на меня, но спрашивать не стал. Только кивнул.

Я подошёл к двери, обернулся.

– Из дома не выходи. И никому не открывай. Закройся на крючок.

Он поднял бровь, но смолчал.

– Я постучу три раза, – сказал я. – Вот так.

Я трижды стукнул костяшками по столу. Дядя Саша кивнул.

– Понял.

Я вышел в сени, притворил за собой дверь. Подождал, пока лязгнет крючок. Шагнул на крыльцо.

Пикап завёлся с пол-оборота. Я вырулил на дорогу, поехал к госпиталю.

Там творилось что-то неладное. Двери распахнуты, люди бегают, кричат.

Двое мужиков, которых я не знал, навалились на пацана. Лет четырнадцати, не больше. Худой, светловолосый, в простой рубахе. Он вырывался, рычал – по-звериному, низко, с хрипом. Губы в пене, глаза бешеные, красные. Один мужик держал его за руки, второй – за ноги. Пацан извивался, щёлкал зубами, пытался укусить. Один раз достал – парень отдёрнул руку, зашипел, на пальцах кровь.

Аня стояла в дверях, прижав ладони к лицу. Я подошёл, схватил за плечо.

– Что случилось?

Она опустила руки. Лицо белое, губы трясутся.

– Осколок в голове, – сказала Аня. – Никаких шансов. Я думала, если кровь, пока он ещё дышит… чтобы воскрес…

Она замолчала. Пацан зарычал громче, дёрнулся, вырвал одну руку, царапнул мужика по лицу. Тот охнул, но не отпустил.

– Кто он? – спросил я.

– Не знаю фамилии, – Аня смотрела на мальчишку. – Вовка. С третьей улицы. У него вся семья погибла при обстреле. Один остался. Один…