Текст книги "Чужие степи - часть одиннадцатая (СИ)"

Автор книги: Клим Ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)

Глава 2

Да, я не Бог. Но кое-что попробовать могу.

Мысль была страшной и циничной. И от неё не получалось отмахнуться. Трогать своих, тех кто умирает за рекой, я не мог, но пленных немцев, тех что в лагере, вполне. До них нет никому никакого дела, их никто не хватится, не спросит куда подевался условный Фриц или Отто. А если получится – потом можно попробовать и на своих. На тех, кто уже обречён.

Нужен помощник. Аню я беспокоить не хотел – ей и так досталось, да и Ванька требует её внимания. Олег? Пожалуй.

Не раздумывая, я свернул к госпиталю, зная что если где и искать его, то только там.

Так и произошло. Он стоял, прислонившись к стене, хмурый, злой, с лицом серым от бессонницы. Я подошёл, встал рядом.

– Как сын? – спросил я.

– Плохо, – он выдохнул, будто слова давались с трудом. – Говорят, хуже стало. Температура, лёгкие… не знаю.

Олег уже спрашивал у меня про «лекарство» из Володенькиной крови, то что кололи его жене, Твердохлебову, и еще некоторым «избранным». Вот только ничем порадовать я его не мог, «лекарства» больше не было. Даже то что Аня берегла на всякий случай, оказалось потрачено, а новых «поставок» не предвиделось. Не знаю, наверное Олег не верил, думал что мы что-то припрятали, но виду не показывал.

– Мы поговорить можем?

Он посмотрел на меня, кивнул. Отошли в сторону, сели на камни. Я закурил, собрался с мыслями и рассказал ему про фон Штауффенберга.

Олег слушал, не перебивая. Лицо его стало серьёзным, напряжённым.

– Ты хочешь попробовать?

– Хочу. На умирающих немцах. Если получится – потом можно будет и на наших. На тех, кого не спасти и…

Я не договорил. Он понял.

Долго молчал. Смотрел в землю, потом куда-то в небо, потом снова в землю. Я не торопил.

– А если не получится? – спросил он наконец.

– Они и так умирают. Разницы никакой.

– Я с тобой, – сказал он.

Мы не стали откладывать. Олег пригнал пикап – раздолбанный, с проржавевшими бортами. Я сел рядом, мы молча покатили к лагерю пленных.

Охрана пропустила без вопросов. Старший, молодой парень с автоматом, посмотрел на нас с недоумением, но спорить не стал. Я сказал, что нужно забрать пленных для допроса. Он пожал плечами, махнул рукой: забирайте.

Лазарет был под навесом из брезента, натянутого на жерди. Раненые лежали на земле, на рваных одеялах, на голых досках. Запах стоял такой, что к горлу подкатывала тошнота. Я пошёл между рядами, вглядываясь в лица.

Дымка. Та, которую я видел много раз. Над одними она была густой, почти чёрной – они умрут через часы. Над другими – серой, едва заметной – у них ещё было время.

Я выбрал троих. Первый – молодой парень, лет двадцати, с перевязанной головой. Он уже не приходил в себя. Второй – пожилой, с простреленной грудью, дышал с хрипом, на губах розовая пена. Третий – лет сорока, живот разорван осколком, бинты насквозь пропитались кровью. Он смотрел на меня осмысленно, но сил говорить уже не было.

Они не понимали, что происходит. Не понимали, кто их забирает и зачем. Мы с Олегом погрузили их в кузов, накрыли брезентом. Никто не спросил, куда мы их везём. Никто не остановил.

Мы выехали за станицу, за реку, в степь. Остановились в низине, где нас не было видно ни с дороги, ни с лагеря. Олег заглушил мотор.

– Надо быстро, – сказал он. – Пока не умерли сами.

Я кивнул. Взял шприц, набрал из вены свою кровь.

Первый – парень с головой. Он уже был почти мёртв, еле дышал. Я вколол кровь в едва тёплое тело. Олег выстрелил. Тело дёрнулось и затихло. Мы оттащили его в сторону.

Второй – с простреленной грудью. Он тяжело дышал, с каждым вздохом из лёгких вырывался влажный хрип. Я вколол кровь. Олег выстрелил. Ещё одно тело в стороне.

Третий – смотрел на нас, когда я подошёл. Глаза его были ясными, светлыми. Он что-то говорил, быстро, испуганно, но я не понимал. Я вколол ему кровь. Олег приставил пистолет к его голове.

– Не надо, – сказал я. – Подождём.

Немец дышал тяжело, с хрипом. Потом дыхание стало ровнее. Он закрыл глаза, открыл снова. Потом закашлялся. Кровь хлынула изо рта, он захрипел, забился. Я попытался его удержать, но он выгнулся, судорога прошла по телу – и затих. Я проверил пульс. Ничего.

– Всё, – сказал я.

Олег выстрелил в мёртвое тело. Я не стал его останавливать.

Мы сидели в степи, глядя на три трупа. Ветер шумел в сухой траве.

Закурили.

И тут меня накрыло. Не то чтобы совесть, нет. Так, странное чувство. Неприятное. Липкое. Как будто в грязи вывалялся.

Ведь это не бой был. Не перестрелка. Не драка, где кто-то кого-то сильнее, быстрее, хитрее. Обычно я убивал потому что убивали меня. Или моих близких. Потому что могли выстрелить в ответ. Могли зарезать. Потому что враги. И они могли защищаться. А эти… Эти лежали с дырами в головах и животах. Они не могли даже руку поднять, не то что стрелять.

Как там у классика? Тварь я дрожащая, или право имею? Раскольников над этим голову ломал, пока старуху топором не угостил. А потом понял – нет, не имел права. Обычный человек не имеет права убивать. Даже если старуха вредная и бесполезная. Даже если деньги её потом на доброе дело пойдут. Всё равно не имеет. Потому что убийство – это грех. Или преступление. Или и то и другое. Так у людей принято.

А у богов по-другому. Боги не убивают. Они карают. Наказывают. Вершат суд. Им можно. Потому что они выше. Потому что они знают, за что. Или думают, что знают. Или просто имеют право, потому что они боги.

Вот Зевс например. Он швырял молнии, и никто не называл его убийцей. Он карал. Наказывал за гордыню, за непослушание, за то, что люди забывали приносить жертвы. А если случайно попадал не в того – такова воля богов. Люди не судят богов. Они им молятся. Или боятся.

Скольких я убил в своей жизни? Не знаю. Не считал, но одно знаю точно, убивать никогда не хотел. Просто так выходило. На меня нападали – я защищался. Меня хотели убить – я убивал первым. Вынужденно. Потому что если бы не я, то меня.

А тут? Кто нападал? Кто хотел убить? Лежащие в грязи люди, которые не могли даже голову повернуть. Которых я сам выбрал, потому что над ними висела дымка, потому что они всё равно умрут. Мы не защищались. Мы не спасали своих. Мы просто… ставили опыты. Как на крысах в лаборатории.

Я посмотрел на свои руки. Они были в крови.

Но если я бог… Если меня сделали таким, то, может, я и не убиваю. Может, я караю? Тех, кто пришёл на мою землю. Кто жёг мои дома. Кто стрелял в моих людей. Кто хотел убить моего сына. Может, я не убийца. Может, я судья. Или палач. Который делает грязную работу, потому что больше некому?

Олег убивает тоже. Убивает и не вздрагивает. Сын его умирает, и он готов на всё. Даже на то, что мы сейчас сделали. Он не убийца. Он отец.

А я? Я люблю Ваньку. И девочек своих, и Аню. И станицу. И тех, кто ещё дышит. И тех, кто уже нет. Я делаю это ради них. Значит, я не убиваю. Я защищаю. Я – тот, кто должен это сделать, потому что никто другой не сможет.

Вот такая логика. Извращённая, конечно. Но удобная. Потому что если ты человек – ты убийца. А если бог – ты просто делаешь свою работу. И тебе за это ничего не будет. Потому что богов не судят. Их боятся. Им молятся.

Я затянулся, посмотрел на Олега. Он смотрел куда-то в небо, на луну, которая уже начала проступать. Лицо у него было спокойное. Изможденное. Но спокойное.

– Ты как? – спросил я.

– Никак, – ответил он.

Я кивнул, соглашаясь с его «никак», и думал: а если они всё-таки воскреснут – что тогда? И если не воскреснут – что тогда? И каково это – быть богом, который не знает, что делает? Или просто человеком, который делает то, что должен, и надеется, что когда-нибудь это назовут не убийством, а правосудием. Или хотя бы просто войной.

Мы докурили, поднялись. Олег пнул носком сапога пустую гильзу, она звякнула о камень и укатилась в сухую траву. Тела погрузили обратно в кузов, накрыли брезентом. Край брезента откинулся, и я увидел выпавшую оттуда руку – пальцы уже начали синеть.

Поехали к мастерским. Дорога разбитая, ямы, пикап подпрыгивал на каждой кочке, кузов гремел. Олег ругался сквозь зубы, но не сильно – привык уже.

Мастерские уцелели. Стены в оспинах от осколков, крыша кое-где пробита, но это мелочи. Рядом с воротами стояла ржавая бочка, из которой торчали какие-то железки. Олег заглушил мотор, вышел. Я остался сидеть, смотрел, как он возится. Слышал, как звякнула цепь, как он матерился, наматывая её на руку. Через пять минут вернулся, бросил моток цепи в кузов, кинул три замка – тяжёлые, с большими дужками.

Коровник стоял на отшибе, за оврагом. Дорогу к нему перепахали бомбами, поэтому поехали в объезд. Пикап продирался с трудом, ветки хлестали по бортам, по лобовому стеклу. В одном месте пришлось остановиться – передний бампер упёрся в старую покрышку, наполовину вросшую в землю. Олег сдал назад, объехал.

Поставив пикап у ворот, вышли.

Внутри было темно. Я постоял на пороге, давая глазам привыкнуть. Стены из серого кирпича кое-где облупились, в углах – паутина. Постройка старая, пол бетонный, но в дальнем конце – там куда попал снаряд или бомба, он провалился, и оттуда торчали ржавые трубы.

Определившись с местом, вернулись к пикап.

Я стянул брезент, Олег подхватил первое тело под мышки, я за ноги. Мёртвый парень с перевязанной головой был лёгким, почти невесомым. Уложив его на трубы, я обмотал тело цепью, пропуская звенья под руками, вокруг груди. Олег держал, пока я приматывал парня к трубе. Потом замок. Второй – пожилой с простреленной грудью показался тяжелее. Так же цепь вокруг, замок. Третий – тот, что смотрел на меня перед смертью, – лежал последним. Я обмотал его, стараясь не смотреть на лицо. Когда закончили, я дёрнул каждую цепь. Держалось крепко.

Мы вышли, закрыли дверь сунув в проушины кусок проволоки. Я проверил – дверь не поддалась. Олег уже курил, прислонившись к кузову.

– Завтра приеду, – сказал я. – Посмотрю.

Он кивнул, бросил окурок в траву, сел за руль. Я – рядом.

Доехали до госпиталя. Олег вылез, кивнул на прощание и ушёл, не оглядываясь. Говорить не хотелось, да и не о чем было. Перебравшись на водительское сиденье, я развернулся и поехал к тому месту, где дед должен был открыть портал.

Дорога шла через периметр. Воронки – одна за другой, такие глубокие и так много, что в сумерках казалось, будто земля болеет оспой. В одной из них застрял мотоцикл, перевёрнутый, с погнутым рулём. Рядом валялась каска, и я подумал, что её владелец, наверное, уже в земле. Окопы, раздавленные гусеницами, превратились просто в канавы, засыпанные наполовину, кое-где из них торчали доски.

Слева, в кювете, чернел остов бронетранспортёра. Люки открыты, из моторного отсека висели какие-то провода, как кишки. Рядом валялся ящик из-под снарядов, разбитый, наполовину сгоревший.

Я проехал мимо. За холмами, в низине, виднелись огни – там, за рекой, стоял лагерь облучённых. Палатки, навесы. Костры горели в нескольких местах, вокруг них сидели фигуры в тёмном. Рядом с палатками стояли две машины, грузовики, в кузовах которых, наверное, привозили еду и воду. Один из костров почти погас, кто-то подбросил веток, и пламя взметнулось, осветив на миг лица.

Я смотрел на них и думал: если бы я был богом, я бы мог их спасти. Просто щёлкнул пальцами – и нет радиации. Или воскресил всех, кто лежит в земле. Или открыл портал туда, где есть лекарства.

Но я не могу.

Я заглушил мотор, вышел.

Пустота.

Ни марева, ни дрожащего воздуха. Только степь, редкие кусты чилиги, да вдали – чёрные остовы немецкой техники. Той, которую мы сожгли из пушки «Ударника». Трофейные команды до них ещё не добрались – не успели. Так и стоят, застывшие, как памятники самим себе.

Я постоял, глядя на пустое место. Потом закурил. Сигарета была последняя – я смял пачку и сунул в карман. Скоро, наверное, придётся переходить на самосад, как раньше.

Если бы я был богом, я бы просто пожелал чтобы пачка снова стала полной. Чтобы портал открылся. Или хотя бы прибор появился. Взял бы и перенёсся сюда из болотного мира. Или дед бы пришёл. Или что-то ещё. Просто взял и сделал.

Я посмотрел на небо. Звёзды уже проступали, но небо ещё было светлым. Наверное где-то там, за этими звёздами, были другие миры. И в одном из них – дед. Или нет. И прибор. Или нет.

– Желаю чтобы!.. – выкрикнул я, сбившись на конкретике потому что хотелось всего и сразу.

Подождал пару секунд.

Ничего. Только ветер. Я усмехнулся. Ну и дурак. Стою тут, кричу в степь, как сумасшедший. Пожелал, блин. Если бы желания сбывались…

Я докурил, растоптал окурок, выбросил в траву. Потом сел в пикап, завёл мотор. Фары выхватили кусок степи, дорогу, колею танка, в которой стояла вода. Выкрутив руль, я развернулся, чтобы ехать обратно.

И тут в свете фар что-то блеснуло.

Метрах в десяти. Стекло, что ли? Затормозив, я заглушил мотор, вышел, подошёл ближе.

Кейс. Серая, искорёженная крышка, синий круг с белой окантовкой.

Я присел, открыл.

Внутри, в амортизирующих ложементах, лежал прибор.

Вот и ни хрена себе… Неужели сработало?

– Кхе-кхе… – раздалось откуда-то сбоку.

Я поднял голову. Напротив стоял карлик. В пёстром колпаке, в таком же пёстром наряде, с бубенцом, который тихо позвякивал. Он ухмылялся, глядя на меня. Потом молча поднял руку и показал большой палец. Вверх. Как в кино. И растворился в воздухе. Без звука, без вспышки – просто перестал быть.

Я остался сидеть на корточках, глядя на пустое место. Ветер шумел в сухой траве. Кейс был у меня в руках, тяжёлый, настоящий. Я открыл его ещё раз – прибор лежал на месте.

– Ладно, – сказал я сам себе. – Ладно.

Встал, отряхнул колени. Положил кейс на пассажирское сиденье, накрыл какой-то тряпкой. Сел за руль, повернул ключ. Пикап чихнул, завёлся. В голове уже крутилось: проверить. Надо проверить, работает ли. А для этого нужно электричество. В станице его нет – разбомбили. Но есть генераторы. На ремонтной площадке стоят – там сейчас мужики возятся с техникой, будет много любопытных. И в госпитале тоже есть. Для аппаратов, для света, для всего, что требует напряжения. Туда я и поехал.

Дорога до госпиталя заняла минут десять – темно, всё изрыто воронками. Я припарковался у крыльца, взял кейс, пошёл внутрь. В коридоре было людно, как всегда. Раненые лежали везде где только можно. Я прошёл к посту, где обычно дежурили сёстры.

Аня была там. Сидела за столом, что-то писала в тетради. Увидела меня, отложила ручку.

– Ты чего? – спросила она. – Случилось что?

– Нет, – сказал я. – Генераторы где?

Она посмотрела на меня, потом на кейс, который я держал под мышкой. Спрашивать ничего не стала. Кивнула.

– Идём. У нас в подсобке.

Мы прошли по коридору, свернули в боковой проход. Аня открыла тяжёлую дверь, за которой оказалось небольшое помещение. Здесь работала вытяжка и стояли три генератора – два побольше, один поменьше, все чадили, гудели. Пахло бензином и маслом. На стене висели какие-то провода, лампочка под потолком горела тусклым жёлтым светом.

– Вот, – сказала Аня. – Если что – я рядом.

Она вышла, прикрыв за собой дверь. Я остался один.

Поставил кейс на пол, открыл. Достал прибор, нашёл кабель. Подключил. Включил питание. Прибор загудел. Негромко, ровно. На экране побежали строки, загорелись индикаторы. Работает. Я выдохнул, глядя на экран, на знакомые цифры, на спектрограмму. Восемь пиков. Восемь миров. Я пересчитал ещё раз. Восемь. Как и было. Потом экран мигнул, перестроился – и я увидел девятый. Новый пик, небольшой, но ровный, уверенный. Он пульсировал на краю шкалы, чуть ниже остальных, но явный, настоящий.

Девять.

Я нахмурился. Откуда?

Может, это болотный мир?

Я смотрел на девятый пик и чувствовал, как внутри закипает желание открыть, увидеть.

Рука сама потянулась к кнопке.

Нет. Нельзя. Не сейчас. Не здесь. Мало что там, на другой стороне?

Аня рядом. Больные. Нельзя.

Я выключил прибор. Разобрал кабель, убрал в кейс. Застегнул.

Вышел из подсобки. Аня стояла у поста, разговаривала с какой-то женщиной. Увидела меня, подошла.

– Ну что? – спросила она.

– Всё в порядке, – сказал я.

Она кивнула, ждала, что я скажу ещё. Но я молчал.

– Ванька как? – спросил я чтобы заполнить паузу.

– Без изменений, – ответила Аня. – Дышит ровно. Не просыпается.

Я хотел сказать что-то ещё, но тут из коридора позвали:

– Аня! Иди сюда, нужна твоя помощь!

Она вздохнула, кивнула мне, улыбнулась устало и пошла. Я остался стоять у поста, глядя ей вслед.

Потом вышел на крыльцо. Ночь уже наступила, в небе отчетливо проступили звёзды. Пикап стоял на том же месте. Я сел за руль, положил кейс на соседнее сиденье.

Прибор работал. Девять миров. Один из них – новый.

Завёл мотор, включил фары. В голове уже крутилось: завтра надо найти место. Тихое, без людей, где можно открыть портал и не бояться, что что-то пойдёт не так. Поле за рекой, может, или разбитый коровник, где мы оставили немцев.

Развернувшись, я покатил к дому. Прибор работал. Это было главное. А остальное – потом. Завтра.

Глава 3

Проснулся от тишины.

За окном было ещё темно, точнее уже серо. Я лежал, глядя в потолок, и пытался представить, что всё это сон. Вот вообще всё. Что сейчас встану, умоюсь, сварю кофе на газовой плите и поеду на работу.

Зажмурившись, я по какому-то наитию – одновременно испугавшись что схожу с ума, громко выкрикнул:

– Желаю вернуть всё обратно!

Ничего не произошло. Я там же, за окном так же серо. Вокруг привычный интерьер – облупившаяся краска на стенах, трещина в углу.

– Ладно, – сказал я сам себе. – Не сработало.

Свесившись с кровати, заглянул вниз. Кейс стоял на том же месте, где я его оставил вечером. Я проверял его, наверное, раз десять, прежде чем уснуть. Всё на месте. Я выдохнул, сел.

Сон мне снился тяжёлый, но я не помнил какой. Осталось только чувство – будто падал куда-то долго-долго, а внизу ничего не было. Проснулся с этим чувством, и оно не отпускало. Сел, свесил ноги с кровати. Пол был холодный, нащупал тапки, надел.

Потом нашарил рубаху, накинул на плечи, вышел в сени.

В углу стояло ведро с водой. Налил в кружку, выпил. Вода была прохладная, умываться не хотелось, но зачерпнул пригоршню, плеснул в лицо, прогоняя остатки сна.

Есть тоже не хотелось. Утром всегда так, но надо, а то когда потом?

Достал сухарь, сунул в воду, размочил слегка, пожевал стоя, глядя в окно. За окном темнела станица. Не та, что была раньше, с петухами и дымом из печных труб. Другая. С обгоревшими стенами, с провалами вместо крыш, с чёрными окнами, в которых никто не зажигал свет. И только в одном месте, далеко, за рекой, горели костры.

Говорят, крысы – самые живучие твари. Я не согласен. Самые живучие – люди. Причём живучие вопреки. Крысы выживают, потому что подчиняются инстинкту. Они чуют опасность, уходят, прячутся, плодятся. Они убивают, когда надо есть, когда надо защищать нору. В них нет злобы, нет отчаяния, нет надежды. Есть только жизнь.

А люди? Люди выживают, когда всё против них. Когда логика говорит: сдохни. Когда шансов нет. Когда смерть уже пришла и сидит на пороге. Они всё равно встают. Не потому, что сильнее. Не потому, что умнее. Потому что не могут иначе.

А еще крысы никогда не ставят цель убить. А люди ставят. Убивают обоснованно, по объективной причине. Мы убили раненых немцев не ради еды, не ради защиты. Ради знания. Чтобы понять, как это работает, чтобы потом, может быть, спасти многих других. Мы стали как крысы? Нет. Крысы не мучаются после. А я мучаюсь. Не от того, что убил. От того, что не знаю, правильно ли. И от того, что, если правильно – почему так стрёмно?

Вот она, разница. Крыса не спросит себя: а правильно ли я сгрызла этот корень? Она просто грызёт. А человек спрашивает.

Отмахнувших от порядком уже надоевших мыслей, я дожевал сухарь, оделся, взял кейс, вышел.

Небо на востоке чуть светлело, но звёзды ещё не погасли. Пикап стоял во дворе, где я его оставил. Сел, завёл, покатил к ремонтной площадке.

Там работа не прекращалась. Мужики не спали. Те что были ближе, трое, все чумазые, возились у гусеницы, которую никак не могли поставить на место. Я подошёл, спросил, есть ли свободный генератор. Старший, Иван Матвеевич, из пришлых, кивнул, отвёл меня к навесу.

– Вон, два стоят. Вчера проверяли, работают. Любой забирай.

Вдвоем загрузили в пикап. Он спросил, зачем, я сказал – надо проверить один агрегат. Подробности его не интересовали. Он молча помог закрепить и ушел.

Я сел за руль, развернулся и поехал обратно домой. Не хотелось тащиться далеко, если можно открыть портал прямо во дворе.

Загнал пикап во двор, заглушил мотор. Вытащил генератор из кузова, поставил на землю. Подключил прибор, завёл генератор. Прибор загудел, экран засветился.

Девять пиков. Я выбрал девятый – тот, новый. Нажал «Set». Прибор загудел громче, экран мигнул. Марево не открылось. Я подождал. Ничего. Попробовал ещё раз. Тот же результат.

– Чёрт, – сказал я вслух.

Я смотрел на экран, пытаясь понять, в чём дело. И тут заметил. В углу дисплея, едва заметная, мигала стрелка. Маленькая, едва различимая, но она была. Она указывала направление.

Подняв глаза, я посмотрел, куда она показывает. В сторону где когда-то был портал. Где я впервые попал в болотный мир.

– Вот оно что, – сказал я.

Свернул прибор, заглушил генератор. Закинул всё обратно в кузов. Сел за руль, выехал со двора.

Дорога была разбитая, в ямах, притормаживая, я объезжал воронки. Слева, в кювете, чернел остов того же бронетранспортёра, справа – сгоревший мотоцикл. Я сбавил скорость, впереди темнели кусты чилиги – низкие, корявые.

Ехал так же долго, потому что медленно.

Добравшись до места, заглушил мотор. Вылез. Генератор не стал выгружать из кузова – так и оставил. Протянул провода, подключил прибор. Генератор затарахтел, прибор загудел, экран засветился.

Девять пиков. Я выбрал нужный. Нажал «Set». Марево открылось не сразу. Сначала лёгкая рябь, потом дрожащий воздух, потом – проход.

Накинув на одно плечо рюкзак, на другое автомат, я перекрестился, и шагнул в портал.

Болотный мир встретил тишиной. Даже жижа под ногами не чавкала – подсохла, покрылась коркой. Смена года? Оглядевшись, пошёл к стойбищу. Дорога была знакомая, но всё изменилось. Деревья, и так голые, совсем высохли, почернели. Вместо привычной сырости, сухой, колючий воздух, пахнет гарью.

Я ускорил шаг. Дымом запахло отчётливо, когда я вышел на опушку. Свалка открылась сразу – горы хлама, покрышек, железа. Мой автобус стоял на месте, но всё было раскидано. Дверь сорвана, внутри перевёрнуто, вещи разбросаны, спальник вытащен и порван. Кто-то искал что-то. Или просто крушил.

Я прошёл дальше. Хижины дикарей сгорели. От них остались только обугленные жерди да кучи пепла. Костёр в центре погас, котел валялся поодаль. Я пошёл туда, где стояла хижина деда.

Она тоже сгорела. Всё, что осталось – пепел да несколько обгоревших палок. Я переступил через них, посмотрел. В пепле что-то блеснуло. Я присел, разгрёб руками – медаль «За отвагу».

Вопросов было много, но времени, я так чувствовал, почти не оставалось. Что здесь произошло? Где дед? Где дикари?

Никого. Только тёмные пятна на земле, очень похожие на кровь. Много пятен. Я насчитал десять, потом сбился.

Пройдя в центр стойбища, туда где дикари жгли костер, я остановился. На месте костра лежал огромный плоский камень. А на нём тело без головы.

Подойдя ближе, я присмотрелся. Тело было одето в лоскутную одежду – дикарь. Голову отрубили недавно, кровь ещё не засохла, только загустела, почернела. Руки сложены на груди, ноги вытянуты. Кто-то положил его так, специально. После того, как убил.

Ритуал?

Резко появилось предчувствие чего-то нехорошего. С трудом отведя взгляд от трупа, я сжал в руке дедову медаль, повернулся и пошёл прочь. Интуиция кричала об опасности, я не мог понять откуда она исходила, но внутренний голос буквально кричал – беги! Я оглянулся в последний раз – сгоревшее стойбище, разорённая свалка, тело на камне. И побежал.

Добрался быстро, сам не заметил как. Не задерживаясь, шагнул в портал. Генератор всё так же тарахтел, прибор гудел. Вокруг никого не было. Выключив питание, свернул провода, погрузил всё в кузов. Сел за руль, завёл мотор.

Я выехал на свою же колею в траве. В голове гудело.

Что там случилось? Кто напал на стойбище? Те, кто охотился за дикарями? За дедом? За прибором?

А дед? Почему он бросил медаль? Добровольно бы он с ней никогда не расстался. Я помнил, как он гладил её пальцами, когда рассказывал про своего деда, про войну. Он говорил, что это единственное, что осталось от той жизни. Значит, не добровольно. Значит, заставили. Или он сам оставил, чтобы я что-то понял. Но что?

И почему он принёс прибор, а сам не вышел? Мог же. Шагнуть в портал, и всё. Что-то держало его там?

А ротмистр? Молодой? Где они?

Тело на камне – это знак? Предупреждение? Или просто жертва? Ритуал?

На фоне обезглавливания подобных мне, выглядело такое предупреждение зловеще. Может, это те, кто разорил стойбище, оставили тело как послание: «Не лезь».

Или как приглашение?

Я сжал руль. Медаль лежала в кармане. Я достал её, подкинул в руке. Тяжёлая.

Дед жив. Я знал это. Чувствовал. Медаль – не прощание.

Впереди показалась станица. Дым, руины, костры за рекой. Жизнь.

Прибавив газу, я поехал в госпиталь.

У входа, на большом камне, который когда-то был частью какой-то ограды, сидел Олег. Курил, смотрел в землю. Лицо у него было серое, глаза красные, зарос весь. Я подошёл, встал рядом. Молчал. Потом сказал:

– Дай сигарету.

Он достал пачку, протянул. Я прикурил, затянулся. Горький дым обжёг горло, разлился теплом в груди. Хорошо.

– Как сын? – спросил я.

Олег поежился. Посмотрел куда-то в сторону.

– Очнулся сегодня ночью. Поговорил даже.

Я кивнул. Хорошая новость. Первая за долгое время.

– А жена?

– Жена почти поправилась, – он усмехнулся. – Ей повезло больше, раны заживают быстро, организм справляется. Думаю через пару дней даже следов не останется.

Я затянулся. Дым уходил в серое небо. Хоть что-то хорошо. Хоть что-то.

Мы докурили.

– Поехали, – сказал я.

Он посмотрел на меня, кивнул. Спросить, куда, не спросил. Знает.

Я сел за руль, Олег рядом. Завёл мотор, развернулся.

Ехали молча. Я объезжал воронки, где-то приходилось сбавлять скорость до первой передачи. Олег смотрел в окно.

Коровник показался из-за пригорка. Тёмный, серый, с провалившейся крышей. Мы подъехали, я заглушил мотор.

Проволока торчала на месте, дверь не тронута. Олег раскрутил, открыл.

Я надеялся на это, но все равно, то что предстало перед глазами было весьма неожиданно.

Мертвые немцы ожили.

Первый сидел, прислонившись к трубе. Тот, что с перевязанной головой. Цепь была натянута, звенья скрипели при каждом его движении. Он смотрел на нас. Нет, не смотрел – скалился. Глаза красные, бешеные, зрачки расширены так, что радужки почти не видно. Слюна капала на грудь, на цепь, на бетон. Он зарычал, когда увидел свет. Цепь заскрежетала, труба зашаталась. Я думал, не выдержит.

– Воскрес, – сказал Олег. Голос спокойный, но я чувствовал, как он напряжён.

Второй – пожилой, с простреленной грудью – сидел на корточках, уткнувшись взглядом в стену. Рот открыт, из него текла слюна. Он мычал что-то нечленораздельное, тихо, монотонно. Как магнитофон зажевавший кассету. Третий лежал, как мы его оставили. Мёртвый.

– Двое, – сказал я.

– Двое, – повторил Олег.

Первый рванулся снова, зарычал, но цепь дёрнула его назад, он упал, забился, заскрёб ногтями по бетону.

– Этого оставлять нельзя, – сказал Олег.

– Знаю.

Мы подошли ближе. Он поднялся, снова бросился, снова упал. Я достал пистолет. Взвёл курок. Выстрелил. Пуля вошла ему в лоб, он упал, затих. Я ждал. Секунд двадцать, наверное. Потом он зашевелился. Медленно, тяжело, будто тело не слушалось. Начал подниматься. Я выстрелил ещё раз. В висок. Он упал, замер. Я ждал. Минуту. Две. И он снова зашевелился.

Олег сходил в машину, принес топор. Тяжёлый, с длинным топорищем. Размахнулся, ударил. Потом еще и еще. Голова долго не хотела покидать тело, но в итоге всё же отвалилась, гулко шмякнувшись о бетон.

– Помоги, – попросил Олег.

Мы взяли тело за ноги, оттащили к стене. Олег поднял отрубленную голову, осмотрелся, и размахнувшись, выкинул ее через дыру в крыше. Не знаю, зачем. Просто так.

Потом вытер руки о штаны.

– А этот? – кивнул он на второго.

Пожилой сидел, не двигаясь. Мычал. Смотрел в стену. Пускал слюни. Он даже не повернул головы, когда мы стреляли. Просто сидел и мычал. Монотонно, бессмысленно.

– Оставим?

Я смотрел на него. Овощ. Ничего не понимает, не чувствует. Но жив. Дышит.

– Давай, – сказал я. – Может еще очухается…

Олег кивнул. Ничего не сказал.

Мы вышли, закрыли дверь. Я замотал проволокой, проверил – держит. Олег уже курил, прислонившись к кузову пикапа. Протянул мне пачку.

Я взял, закурил тоже. Смотрел на коровник. Внутри было тихо. Только ветер шумел в дырявой крыше.

– Почему так? – спросил я. Не у Олега – у себя.

– Что?

– Штауффенберг. Ему вкололи мою кровь, выстрелили в голову. И он воскрес нормальным. Не зверем, не овощем. Говорил, соображал. А эти… – я кивнул на коровник. – Один бешеный, второй – пустышка. Почему?

Олег молчал. Я и сам не ждал ответа.

Может, дело в состоянии перед смертью? Может нельзя полудохлых?

Или дело в крови? Мало? Много?

А может, дело в них самих. В том, кем они были. Штауффенберг – аристократ, офицер, человек с волей. Может, его разум оказался сильнее? Смог удержать себя по ту сторону, пока тело воскресало? А эти… простые солдаты. Может, у них не хватило сил. Не хватило того, что делает человека человеком.

Или всё проще. Может, это лотерея. Полковнику – повезло, а этим – нет.

Я затянулся, выпустил дым. Мысль была неприятная. Если это лотерея, то я никогда не смогу предсказать результат. Никогда не смогу гарантировать, что тот кого надо спасти, не станет бешеным. Или овощем.

– Надо ещё пробовать, – сказал Олег. Голос у него был глухой, спокойный. Он не спрашивал – утверждал.

– Надо, – согласился я.

Олег кивнул, развернулся и пошёл к машине. Сел за руль, я – рядом. Пикап чихнул, завёлся. Мы выехали на дорогу, едва не столкнувшись с запряженными лошадьми телегами. Лошади шли медленно, лениво переставляли ноги. Рядом – конвой. Пятеро наших с автоматами, человек десять немцев с лопатами.

– Похоронная команда, – сказал Олег, не глядя на меня.

Я кивнул. Тела лежали вповалку, накрытые брезентом. Из-под него торчали ноги, руки, чей-то затылок. Человек двадцать, наверное. Может, больше. Те кто за ночь умер. Хоронили их далеко, за периметром, в общих могилах. Одну могилу – на один день. Ни имён, ни крестов.

Олег сбавил скорость. Я смотрел на телеги, на конвойных, на немцев с лопатами. Один из них, молодой, с перевязанной головой, споткнулся, упал. Наш подождал пока тот встанет, толкнул в спину, заставил идти.