Текст книги "Чужие степи - часть одиннадцатая (СИ)"

Автор книги: Клим Ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

Глава 6

Генератор тарахтел – ровно, надсадно, будто вот-вот захлебнется. Прибор на капоте пикапа мигал зелёным, отбрасывая на лицо мерцающие блики. Грузовики с лекарствами выкатились на дорогу и замерли там с работающими двигателями, глухо урча на холостых. Солнце поднималось из-за крыш, резало глаза, разгоняло предрассветную мглу.

Люди ждали. Кто-то курил, прикрывая огонёк ладонью. Кто-то стоял, глядя на портал, – не двигаясь, не отводя взгляда.

Я подошёл к прибору, нажал кнопку отключения. Марево дрогнуло, схлопнулось, исчезло – будто его и не было. Всё. Пускать чужаков в свой дом я не собирался.

И только теперь, когда рассвет разлился по двору, я увидел то, на что в темноте не обращал внимания. Весь огород перепахан гусеницами танков. Глубокие колеи уходили к сломанному забору, к проёму, через который утром уходила колонна. Картофельная ботва, ещё вчера зелёная, превратилась в грязное месиво. Земля, спрессованная в жёсткие плиты, чернела, лоснилась на солнце.

Появился Твердохлебов. Подошёл, остановился рядом, хрустнув гравием под сапогами. Посмотрел на пустое место, где только что висел портал, потом на меня, потом на огород. Молчал.

– Это всё? – спросил он.

Я кивнул.

– Привезли?

Я снова кивнул.

– Олег?

Я пожал плечами.

Он больше ничего не спрашивал. Стоял рядом, смотрел, как я сворачиваю провода – виток за витком, – отключаю генератор, убираю прибор в кейс. Потом, когда я закончил, положил руку мне на плечо, сжал.

Ушёл. Сапоги заскрипели по земле, потом стихли.

Остальные тоже разошлись. Грузовики укатили к госпиталю, оставляя за собой сизые выхлопы. Люди, что ждали у портала, потянулись следом – кто-то молча, кто-то переговариваясь вполголоса.

Солнце поднялось выше, светило в глаза, но грело слабо. Я сидел на крыльце, смотрел на перепаханный огород, на сломанный забор, на глубокие колеи, уходящие в проём, где ещё недавно висел портал. Пять танков ушли. Ни один не вернулся.

Я стал считать. Цифры в голове не складывались, прыгали, путались, но я заставил себя.

Пять экипажей. В каждом – по четыре человека, а то и пять. Двадцать пять танкистов. Все знали, куда идут. Все согласились. И ни один не вернулся.

Миномётчики. Два грузовика, пять расчётов. Я не знал точно, сколько их было. Много. Человек пятнадцать, наверное. Все станичники. Те, кто держал периметр, кто воевал и выжил.

Снайперы. Десять человек. Зимин и его ребята. По словам Твердохлебова, самые лучшие стрелки. Все остались там.

Пехота. Двадцать человек во втором грузовике. Тоже не все вернулись. Сколько их полегло на складе, сколько – при отходе? Пять? Десять? Я не знал. Не считал.

Всего из тех, кто заходил в портал, вышла максимум пятая часть.

Я смотрел на сломанный забор и думал. Лекарства теперь есть. Радиопротекторы, антибиотики, обезболивающие. Бинты, жгуты, ампулы. Этого добра хватит на сотни, может, на тысячи человек. Облучённые выживут. Те, кто лежал в палатках за рекой, кто уже прощался с жизнью – теперь встанут. Я знал это. Понимал головой.

Но легче не становилось.

Что я скажу Ольге? – думал я. Как мне смотреть ей в глаза? Что сказать? Что он не вернулся? Что я его бросил? Что я выскочил из портала, а он остался там?

Я достал сигарету из новой пачки – той, которую обещал Олегу. Закурил. Дым уходил в светлое небо, таял, растворялся.

Тишина. Мертвая, пустая тишина. И только стрелки на наручных часах – тик-так… тик-так…

Сигарета догорела до фильтра, обожгла пальцы. Я бросил её, прикурил новую. Рука дрогнула – спичка сломалась. Со второй прикурил.

В голове было пусто. Не то чтобы мысли кончились – они даже не начинались. Ни планов, ни идей, ни даже простого «что делать дальше». Только тяжесть во всём теле и тупая, ноющая пустота где-то в груди.

Солнце поднималось всё выше. Степь за двором светлела, теряла серость, но тепла не прибавлялось. Или я его не чувствовал.

Просидел я так, наверное, долго. Может, час. Может, два. Молча, глядя на сломанный забор, на гусеничные колеи, на раздавленную картошку, которая уже никогда не вырастет. Потом всё же поднялся. Ноги затекли, тело не слушалось, но я заставил себя встать, спуститься с крыльца, пройти через проём в сломанном заборе. Шёл медленно, сам не зная куда. Но ноги понесли к госпиталю.

Там всё кипело. У крыльца толпились люди, сёстры выбегали, вбегали, хлопали дверями. В коридорах не протолкнуться – носилки, капельницы, раненые, больные. Кто-то стонал, кто-то звал маму, кто-то молча смотрел в потолок.

Я прошёл в сестринскую – Ани не было.

– Аня где? – спросил я у первой попавшейся сестры.

– В третьей, – бросила она на ходу, даже не затормозив. – Операция.

Я кивнул. Постоял, глядя на суету, на людей, которые спешили, спасали, вытаскивали с того света. Лекарства работали. Всё было не зря. Но легче не становилось.

Выйдя на крыльцо, я осмотрелся, сел на камень, на котором последнее время сидел Олег, «карауля» сына. Камень был холодный, шершавый, в рытвинах. Я провёл по нему рукой, будто надеясь почувствовать что-то, что осталось от друга. Ничего. Только холод.

И тут на крыльцо вышла Ольга. Я её сначала не узнал – она вся была чёрная, серая, будто выгоревшая изнутри. Лицо белое, глаза пустые, губы трясутся. Стояла сгорбившись, смотрела куда-то в пустоту. Не плакала. Не кричала. Просто стояла, и от этого было ещё страшнее.

Я поднялся.

– Ольга, – позвал я.

Она не услышала. Или услышала, но не поняла. Я подошёл ближе, взял её за плечо.

– Оль…

Она медленно повернула голову, посмотрела на меня. В глазах – ничего.

– Что? – спросила она. Голос сел, охрип, будто она долго кричала, но никто не слышал.

– Что случилось?

Она смотрела на меня, и я уже знал ответ, ещё до того, как она сказала.

– Дима, – выдохнула она. – Сынок. Он… он только что…

Не договорила. Не смогла. Губы задрожали, лицо сморщилось, и она, наконец, заплакала. Тихо, беззвучно, только плечи тряслись. Слёзы текли по щекам, она не вытирала их.

Я стоял, смотрел на неё, и в голове вдруг что-то щёлкнуло. Не мысль – толчок. Импульс. Я схватил её за плечи, заставил посмотреть на себя.

– Кто знает? – спросил я. – Кто знает, что он умер?

Она смотрела непонимающе, мотала головой, пыталась вывернуться.

– Кто знает? – повторил я. – Ольга, кто видел?

– Никто, – выдавила она. – Никто не знает. Я только что… я сидела с ним, он дышал, а потом… потом перестал. Я побежала за врачом, но… никого не было, все в операционных… я вернулась, а он… – она всхлипнула. – Я никому не сказала. Не успела.

– Стой здесь, – сказал я. – Никуда не ходи и никому ничего не говори.

Я не ждал ответа. Рванул в госпиталь, проскочил коридор, свернул. Мальчишка лежал на койке, лицо спокойное, бледное, руки сложены на груди. Так и не поймёшь, что он мёртв.

Откинув простыню, я подхватил тело на руки. Оно было лёгким, почти невесомым. Голова безвольно запрокинулась, но я придержал. Никто не остановил меня – наверное, думали, так надо. Я вынес пацана на крыльцо.

Ольга стояла, где я её оставил. Увидела сына у меня на руках, охнула, прижала ладонь ко рту.

– За мной, – сказал я.

Она пошла, не спрашивая.

Я свернул в первый попавшийся дом – разбитый, пустой, с выбитыми окнами и сорванной дверью. Пол скрипел под ногами. Я положил тело на стол – какой-то чудом уцелевший, тяжёлый, сбитый из кое-как струганых досок.

– Что ты делаешь? – прошептала Ольга.

Я не ответил. Достал шприц из аптечки, что всегда была со мной. Набрал из вены кровь. Руки не дрожали. Вообще ничего не дрожало. Я был спокоен. Абсолютно. Спокоен и уверен.

– Что ты делаешь? – повторила она громче. В голосе – страх.

– Спасаю, – ответил я.

Я вколол кровь мальчишке. Потом сел на табурет, который нашёлся у стены, и стал ждать.

Долго. Очень долго.

Сначала я смотрел на Дмитрия. Потом перевёл взгляд на стену – облупившуюся, с трещинами, на которой когда-то висело что-то. Может, фотография. Может, картина. Потом на окно, за которым уже темнело небо. Солнце садилось, уходило за степь, и комната наполнялась сумерками.

Ольга сидела на полу у стены, поджав ноги, обхватив колени руками. Не плакала. Не говорила. Только смотрела на сына. Иногда переводила взгляд на меня, но я не отвечал. Да и что я мог сказать? «Всё будет хорошо»? Я не знал.

Время тянулось медленно, вязко. Я сидел, смотрел на пацана, и внутри меня что-то происходило. Словно я раздвоился.

Одна часть – та, что была человеком, – сомневалась. Что я делаю? Что, если Дима очнётся бешеным? Что, если он вообще не очнётся? Что, если он станет овощем – будет сидеть, смотреть в стену и пускать слюни, и Ольга будет смотреть на него каждый день и проклинать меня за то, что я не дал ему умереть спокойно?

А другая часть – та, что чувствовала себя богом, – была спокойна. Абсолютно спокойна. Она знала. Не верила – знала. Знала, что Дмитрий откроет глаза. Знала, что он будет жить. Знала, что то, что текло в моих жилах, не могло убить – могло подарить. Кровь это человеческая, или давно нет, но она уже подарила жизнь немцам. Подарила Твердохлебову. Олегу. Подарила мне самому – столько раз, что я сбился со счёта. И теперь подарит этому пацану. Потому что я так решил. Потому что я – тот, кто может решать.

«А если нет? Если ничего не будет?» – шептала первая часть.

«Будет», – отвечала вторая.

«Откуда ты знаешь?»

«Знаю».

Я сидел и слушал этот спор. Голоса звучали внутри, громко, отчётливо, будто два человека говорили в пустой комнате. Я не вмешивался. Не мог. Один из них был мной – тем, кто боялся, сомневался, помнил «овоща» и бешеного немца, который рвался с цепи. Другой был… тоже мной, но другим. Тем, кто всё знал и всё видел. Тем, кто ходил по чужим реальностям и даже не задумывался, почему так. Тем, кто умер столько раз, что смерть стала его бояться.

«Я – бог», – сказал второй голос.

«Я – человек», – ответил первый.

«Ты уже не человек. Люди так не умеют».

«А боги не сидят в разбитых домах и не ждут, воскреснет или не воскреснет чей-то сын».

«Боги ждут. Боги всегда ждут. Они смотрят и ждут, потому что знают: всё будет так, как они задумали».

Я усмехнулся. Усмешка вышла кривая, нервная.

– Ты чего? – спросила Ольга.

Я вздрогнул. Забыл, что она здесь. Повернулся к ней – в темноте её лица не разглядеть, только силуэт, сжавшийся у стены. Руки обхватывают колени, пальцы вцепились в ткань.

– Ничего, – сказал я. – Мысли.

Она помолчала, потом спросила:

– Долго ещё?

– Не знаю.

Я снова посмотрел на Димку. Он лежал неподвижно, и в сумерках казалось, что он просто спит. Руки сложены на груди, лицо спокойное, губы чуть приоткрыты. Ничего не изменилось. Ни дыхания, ни движения.

«Мёртв», – сказал первый голос.

«Пока да», – ответил второй.

«Он не воскреснет».

«Он воскреснет».

«А если нет?»

«Воскреснет».

Я закрыл глаза. В темноте спор становился громче, назойливее. Я пытался отключиться, но голоса не слушались. Они говорили, спорили, перебивали друг друга. Один твердил о риске, о том, что я не имел права, о том, что я зря дал надежду матери. Другой повторял, как мантру: «Я знаю. Я знаю. Я знаю».

Я открыл глаза. В комнате почти темно. Только в окно сочится слабый свет – луна, наверное, или далёкие костры за рекой. Я смотрел на мальчишку и ждал.

«Я – бог, – сказал второй голос. – Я могу всё».

«Нет, – ответил первый. – Ты не можешь воскрешать мёртвых».

«А что я сейчас делаю?»

«Он не воскреснет», – сказал первый голос.

«Воскреснет», – ответил второй.

«Ты просто человек, который боится смотреть в глаза жене друга, которого бросил умирать».

«Я бог, который решает, кому жить».

«Ты трус. Ты ставишь эксперименты на мёртвых детях».

«Я спасаю. Я даю им шанс».

Сколько это продолжалось, я не знал. Но спор постепенно затихал, уходил в глубину, становился тише. Голоса больше не кричали, не перебивали друг друга. Они говорили спокойно, устало, как люди, которые спорили слишком долго и уже забыли, из-за чего начали.

«А если он не проснётся?» – спросил первый.

«Значит, я ошибся».

«И что тогда?»

«Тогда я скажу Ольге правду».

«Какую?»

«Что я пытался спасти её сына. И не смог».

«А если проснётся бешеным? Что тогда?»

Я открыл глаза. Света в комнате прибавилось – луна поднялась выше, и её серебряный свет лился в окно, выхватывая из темноты лица. Ольга сидела у стены, закрыв глаза, уставшая, измученная. Димка лежал всё так же неподвижно.

«Что тогда?» – повторил первый голос.

«Тогда я убью его сам».

«Сможешь?»

«Смогу».

Я сказал это вслух. Тихим голосом, почти шёпотом. Ольга не услышала – или сделала вид. Пацан не шевелился.

А я сидел и ждал. И в голове больше не было споров. Только тишина и уверенность, которая не имела ничего общего с разумом. Она была где-то глубже. В крови. В костях. В том, что осталось от меня после стольких смертей.

«Я – бог», – сказал второй голос в последний раз.

«Нет, – ответил первый. – Я просто человек».

И в этот момент Димка вздохнул.

Вдох был судорожным, рваным – будто он забыл как это делается, и теперь учился заново. Грудная клетка его поднялась, опустилась. Ещё раз. Ещё.

Я замер. Не дышал. Смотрел.

Глаза под веками дрогнули, забегали – быстро, хаотично, как у спящего, которому снится кошмар. Потом приоткрылись. Зрачки расширены, тусклые, но живые. Он моргнул раз, другой, сфокусировался на потолке. Губы шевельнулись, но звука не вышло.

– Сынок, – выдохнула Ольга.

Она сорвалась с места, подскочила к столу, схватила его руку – тонкую, бледную, с синими нитками вен. Прижалась щекой к его пальцам. Всхлипнула, но тут же закусила губу, будто боялась, что звук спугнёт чудо.

Я не двигался. Смотрел на Димкино лицо, на руки, на глаза. Искал признаки того, что пошло не так. Бешеный блеск? Слюна на губах? Бессмысленный взгляд?

Парень повернул голову – медленно, с усилием. Посмотрел на мать, потом на меня, потом снова на потолок.

– Мам? – прошептал он. Голос сел, сорвался, но в нём не было ничего чужого. Только удивление и слабость.

– Я здесь, – сказала Ольга. – Я здесь, родной.

Димка попытался приподняться, но сил не хватило – только дёрнул плечом, выдохнул и откинулся обратно.

– Где я? – спросил он. – Что… что случилось?

– Всё хорошо, – Ольга гладила его лицо, волосы, плечи. – Всё хорошо.

Я подошёл ближе. Встал так, чтобы свет из окна падал на него. Присмотрелся. Зрачки сужаются – на свету стали меньше. Лицо не перекошено. Руки лежат спокойно, пальцы не скрючены.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил я.

Он повернул голову ко мне. Глаза ясные, осмысленные.

– Странно, – сказал он. – Есть хочется. И… – он замолчал, прислушался к себе. – И ничего не болит.

– Что помнишь?

Димка нахмурился. Пауза затянулась.

– Я… я был в больнице. Меня привезли… там было темно. И жарко. Потом… – он сглотнул, – потом ничего. Совсем ничего. А сейчас… – он огляделся, увидел выбитое окно, облупившиеся стены. – Это не больница.

– Это не важно, – быстро сказала Ольга. – Ты жив. Ты жив, сынок.

Она принялась ощупывать его, будто проверяя, весь ли он. Дошла до повязок – бинты покрывали грудь, живот, левое плечо. Ольга потянулась к узлу, посмотрела на меня.

Я кивнул.

Она размотала бинты. Слой за слоем. Я смотрел, стараясь не дышать.

Первый слой – марля, сильно пропитанная кровью. Второй – чище, но всё равно грязный. Третий.

Под бинтами оказалась кожа. Чистая, целая, без единого шрама. Только бледность, которая быстро наливалась розовым, как у здорового человека.

Ольга замерла. Пальцы её дрожали, но она молчала. Смотрела на гладкую кожу, потом переводила взгляд на меня, потом снова на сына.

– Странно, – повторил Дмитрий. Он не видел, что под бинтами, но чувствовал. – Мам, у меня правда ничего не болит. Совсем.

Ольга не ответила. Она смотрела на меня.

Глаза её были мокрые, распахнутые, в них плескалось что-то такое, от чего мне захотелось отступить. Она медленно повернулась, встала на колени.

– Не надо, – сказал я.

Она не слушала. Она бросилась мне в ноги – тяжело, глухо ударилась лбом о доски, схватила меня за сапоги, прижалась лицом к голенищам.

– Ольга, встань, – сказал я. Голос сел. – Встань, слышишь?

Она что-то говорила – быстро, сбивчиво, неразборчиво. Только отдельные слова пробивались: «спасибо», «господи», «сын». Я нагнулся, подхватил её под руки, поднял.

– Встань, – повторил я. – Не надо этого. Не надо.

Она поднялась. Вцепилась мне в куртку, глядя в лицо. Губы её шевелились, но слов я уже не разбирал. Я видел только глаза – полные благодарности, надежды и такого облегчения, что смотреть на это было больно.

– Ты… – выдохнула она наконец. – Ты…

– Всё, – перебил я. – Идите. Уходите отсюда.

Я разжал её пальцы, отступил на шаг. Посмотрел на Димку – он приподнялся на локтях, глядя на нас с удивлением, но без страха.

– Забирай сына, – сказал я Ольге. – И никому. Никому не говори, что здесь было.

Она кивнула, быстро, часто, как заведённая. Подошла к столу, помогла сыну спуститься. Он стоял нетвёрдо, держался за неё, но стоял.

Они вышли. Я слышал, как скрипнули половицы, как затихли шаги в темноте.

Я остался один.

Сел на табурет, который стоял у стены. В комнате темно, только луна светит в окно, выхватывая пыль на полу, трещины на стенах, пустоту.

Ольга благодарила. Бросалась в ноги. Смотрела на меня как на бога.

А я думал об Олеге.

Он остался там. В той реальности, откуда я выскочил. Там где я его бросил.

Я смог воскресить его сына. Смог отдать свою кровь, свою силу, своё… не знаю, что это. Смог вернуть его с того света. Сделал это, не думая. Просто взял и сделал.

А Олега оставил.

Почему?

Я не знал. И это было хуже всего.

Глава 7

Посидев ещё сколько-то, я пошёл домой. Ноги двигались сами, голова была пустая, луна светила в спину, впереди тянулась длинная, черная тень. Я свернул за угол, к своему переулку. И тут что-то ударило меня сзади.

Удар пришёлся между лопаток, сбил дыхание, толкнул вперёд. Я не удержался, упал на колени, руки выставил вперёд, чтобы не расквасить лицо.

От второго удара ушел перекатом. В темноте мелькнуло лицо – белое, с провалами глаз, с перекошенным ртом. Я узнал его. Это бы тот немец, которого мы убили после укола.

Он замахнулся ножом – длинным, узким, блеснувшим в лунном свете. Я перехватил руку, ударил в ответ – попал локтем в ухо. Немец мотнул головой, но не отпустил, наседал, давил весом. Нож приближался к горлу, я держал, сколько мог, мышцы заныли, задрожали.

Он шипел что-то по-своему, но я не понимал.

Рванув в сторону, уходя из-под ножа, я ударил ногой в колено. Немец охнул – глухо, с хрипом, – пошатнулся, нож выпал, звякнул о камни. Я вскочил, перехватил его за шею, повалил на землю, навалился сверху, сжал пальцы на его горле. Он бился, вырывался, ногти царапали кожу, оставляя горячие полосы. Я стиснул зубы, держал, не отпускал.

Потом он вдруг обмяк, выдохнул – долго, со свистом, – и я почувствовал, как мышцы под моими руками расслабились, стали вялыми. Ослабив хват, я перевёл дыхание – и тут он рванул. Извернулся, выскользнул, как уж, оттолкнулся ногами от земли, вскочил и бросился прочь. В переулок, в темноту, между домами.

Я дернулся было за ним, но понял, не поймаю. Выпрямился, отдышался.

Зачем он приходил? Неужели отомстить? После того что случилось любой нормальный человек забьется куда-нибудь в угол, и будет торчать там пока не успокоится. А этот сразу в бой? Непонятно.

Но в любом случае теперь это проблема. В совпадения я не верю, и то что он каким-то образом выследил меня – факт.

* * *

Дома я долго не мог уснуть. Сидел на кровати, слушал, как тикают часы на стене, как ветер гуляет в сломанных воротах. Потом, уже под утро, всё же провалился в сон. Тяжёлый, липкий, полный теней.

Во сне, – наверное во сне, я открыл глаза и увидел деда. Он стоял перед кроватью, в своих лоскутьях, с палкой в руке. Только лица не было видно – вместо него серая муть, как в болотном мире.

– Дед? – спросил я. – Ты жив?

Он протянул руку – сухую, в коричневых пятнах.

– Верни, – сказал он. – Верни медаль.

Дедова медаль лежала у меня в куртке, во внутреннем кармане.

– Забирай, – сказал я.

Дед кивнул. Поднялся, подошёл к стулу, где висела куртка. Я не видел, как он достал медаль, но слышал, как звякнул металл. Потом он повернулся ко мне, и в серой мути лица я на секунду увидел глаза – живые, светлые.

– Не поминай лихом, – сказал он и просто растворился в темноте.

Я проснулся. Лежал, глядя в потолок, не понимая, что из того, что я видел, было сном. Потом вспомнил про медаль. Встал, подошёл к куртке, запустил руку во внутренний карман.

Пусто.

Потерял? Нет, когда вешал куртку, она была в кармане. Значит, дед на самом деле приходил. Значит, он жив. И хотя в этом мире само понятие жизни условно, данное открытие меня весьма порадовало.

Умывшись, и не найдя ничего чем можно было бы перекусить, я оделся и вышел на крыльцо. Солнце уже поднялось, но грело слабо. Во дворе было тихо – только ветер шуршал в ветвях карагача, да где-то неподалеку лаяла собака.

Усевшись на крыльце, я закурил, жалея, что сигарет осталось совсем мало. Перед глазами сами собой встали залежи в магазинах мира «пятёрочки». Попаду ли я снова туда? Или всё, что осталось, – это мир ротмистра и серый?

При мыслях о «родине» я поёжился. Зиму никогда не любил, а там теперь это основное время года.

Я назвал этот мир «серым» – за небо, за снег, за пепел, который годами оседал на руинах. Но когда-то он был другим. Зелёным. Шумным. Живым. Я родился там. Вырос. Там у меня были друзья, работа, дом. Там остались могила матери и отца, которые я навещал лишь в годовщины, потому всегда не хватало времени.

И теперь я не хочу туда возвращаться.

Не хочу. Могу себе в этом признаться. Тот мир мёртв. Он выжжен, разорван, залит радиацией. Там нет ничего хорошего. Там выжившие разводят крыс, считая их мясо деликатесом. Там почти ничего не осталось. Там люди живут в подвалах и бункерах, боятся выходить на поверхность без дозиметра, считают каждый глоток чистой воды. Там нет ни будущего, ни надежды. Только бесконечная война за клочок земли, где ещё можно что-то вырастить.

А еще я боюсь.

Боюсь, что протоптал дорожку, и если те, кто там, на той стороне, имеют нужные технологии, они наверняка смогут вычислить координаты.

Я ведь хоть и не знаю, как работает переход, но за эти месяцы кое-что понял.

Перейти можно там, где тонко. Где ткань между мирами уже порвана, истончена, прожжена. Как прогоревшая тряпка – дунешь, и дыра становится больше.

Но есть исключение. Болотный мир.

Там всё иначе. Я не знаю, почему так. Может, потому что этот мир сам по себе – дыра.

В которой можно просто бродить за дикарями. Они регулярно открывают проходы, как трамваи ходят по маршруту – просто потому что так надо. Шагнул за одним – и ты в «Пятёрочке». Шагнул за другим – в снегу по колено. Шагнул за третьим – в руинах, где воют ветры и радиоактивная пыль скрипит на зубах.

Дикари – это ключи. Или проводники. Или просто часть механизма, который древнее, чем все миры вместе взятые. Я не знаю, кто их создал. Может, никто. Может, они сами себя создали, когда первый мир разорвало на куски. Они собирают хлам, таскают железо, радиоактивное, мёртвое. Подпитываются им. Живут им.

А болотный мир – это их дом. Их база. Их вокзал.

Если так подумать, то он и есть шлюз. Узел. Центр. Там сходятся все нити. Оттуда можно попасть куда угодно, если знать, за кем идти. Или если есть прибор, который эти нити видит.

Но теперь стойбище разорено. Дикари исчезли. Дед пропал. Тело на камне – знак. Кто-то охотится за ними. За возможностью ходить между реальностями.

И я боюсь, что это те, с моей родины. Те, у кого есть дроны, самолеты, ПТУРы, современные бронетранспортёры. Они не хотят жить в умирающем мире, поэтому ищут место, где радиации нет. И это место здесь, у нас.

Мне, в общем, не жалко. Наша степь большая. Места хватит всем. Земли много, целая планета. Можно разойтись, не толкаясь локтями. Но люди так устроены что не смогут жить мирно. Мы всегда делим. Моё – не твоё. Этот колодец – наш. Эта дорога – наша. А если кто-то приходит со стороны, сразу встаёт вопрос: кто тут главный? Кто устанавливает порядок? Кто раздаёт блага и заставляет работать?

И если завтра из серого мира явятся не жалкие горстки выживших, а организованная армия – с техникой, с заводами, с ядерным оружием, – они не попросятся по-соседски. Они скажут: «Здесь теперь наша территория». И тогда начнётся очередная война. А если у них есть ядерное оружие, а у них оно наверняка есть, – то всё повторится. И наша степь станет такой же серой и мёртвой, как остальные реальности.

Я не хочу туда возвращаться. Но если они придут сюда – выбора не будет. Будут ворота, через которые войдёт смерть. А я буду тем, кто эти ворота открыл.

* * *

Твердохлебова я нашёл в новом штабе – очередном блиндаже, замаскированном под сарай. Я постучал, толкнул дверь.

После улицы внутри было темно, глазам потребовалось несколько секунд чтобы привыкнуть, прежде чем различить подробности. Твердохлебов был один, он сидел за столом, курил трубку и пил чай из гранёного стакана. Перед ним лежала карта, придавленная по углам консервными банками. Увидел меня, он отставил стакан в сторону.

– Случилось что?

– Случилось, – сказал я.

И рассказал про немца. Про то, как он напал, как мы дрались, как он ушёл.

Твердохлебов слушал, не перебивая. Только хмурился, покусывая усы.

– Это всё?

– Не всё.

Усевшись напротив, я достал сигарету, закурил. Дым потянулся к низкому потолку, смешался с маревом твердохлебовской трубки.

Я рассказал ему про серый мир. Про то, что это не чужая реальность, а наш собственный дом – тот, из которого мы все пришли. Рассказал про летчицу Катю, которую нашёл в сбитом вертолёте. Про то, что за Уралом, в Сибири, есть наши выжившие – с техникой, с оружием, с организацией. Про то, что они воюют с кем-то, а может и со всеми сразу.

Твердохлебов слушал, не перебивая. Только лицо его темнело, становилось жёстче, и пальцы, сжимавшие стакан, побелели.

– И ты хочешь вернуться туда? – спросил он.

Я не хотел. Совсем не хотел. Всё внутри сопротивлялось – каждый позвонок, каждая клетка. Тот мир высасывал силы, давил на психику, оставлял во рту привкус радиации и смерти. Я не хотел снова видеть эти руины и дышать этим морозным воздухом.

Но Олег остался там. Мужики, те что прикрывали нас, тоже остались там. Вряд ли их всех добили, наверняка многих пленили. Бросить?

Поэтому я сказал:

– Не хочу. Но надо.

Твердохлебов долго молчал. Потом встал, прошёлся по блиндажу – три шага туда, три обратно. Остановился, глядя на карту, придавленную консервными банками.

– Немцев этих, – резко сменил он тему. – Надо найти раньше, чем они еще до кого-нибудь доберутся.

– Знаю.

– И людей, чтобы с тобой отправить у меня сейчас нет.

– Я пойду один, – сказал я.

Твердохлебов посмотрел на меня. Взгляд тяжёлый, колючий. Разговор был закончен.

Я вышел.

Солнце клонилось к полудню, но грело по-прежнему слабо. Я закурил – в пачке оставалось три сигареты. По пути к госпиталю пытался нащупать хоть какой-то план, но в голову ничего не лезло. Слишком много всего навалилось: серый мир, Олег, дед, прибор, фриц, который прыгнул на меня из темноты.

Как дошел, сам не заметил. И у крыльца госпиталя нос к носу столкнулся с Леонидом. Он выходил из двери, опираясь на самодельный костыль – кривой, из неструганой доски. Весь перемотанный бинтами, лицо бледное, под глазами синяки, но глаза живые, злые.

– Ты чего шатаешься? – спросил я.

– Перевязку делали, – буркнул он. – Доктора говорят, кости срастаются быстро. Ещё неделя – и побегу.

– Прыгай пока.

Он усмехнулся, но усмешка вышла кривая – от боли, наверное.

– Слышал, вы сходили.

– Сходили.

Леонид помолчал, потом спросил:

– Что теперь?

– Теперь помощь твоя нужна

Леонид поднял бровь, показывая глазами на гипс и бинты.

– Моя?

– Да, потом объясню. Дело ответственное, абы кому не доверить. Бегать не придется, не переживай.

– Ну хоть кратенько обрисуй, чтобы я понимание имел в какую сторону думать.

Я хотел ответить, но не успел.

Со стороны дороги донёсся гул мотора, и подняв облако пыли, из-за угла выкатился пикап. Серый-ржавый, в еще более плачевном состоянии чем чем тот на котором я передвигался в последнее время. Он подъехал к крыльцу, затормозил со скрипом. Из кабины выскочил водитель – незнакомый мужик, весь в грязи, лицо красное от ветра.

– Помогите! – крикнул он. – Раненые!

Из кузова выпрыгнули двое – тоже незнакомые, с автоматами за спиной. Они подхватили под руки первого раненого. Тот не шёл – его волокли, ноги болтались, как у тряпичной куклы. Лицо залито засохшей кровью, глаза закрыты.

Потом второго.

Я шагнул ближе – и замер.

Второй раненый тоже был без сознания. Голова свисала на грудь, руки безвольно тянулись к земле. Лицо серое, как пепел, губы синие. Но я узнал его сразу. Даже сквозь грязь, даже сквозь эти провалившиеся щёки и седую щетину.

– Дядя Саша, – выдохнул я.

Меня будто толкнули в грудь. Я рванул к нему, подхватил с другой стороны, помог тащить. Тело было лёгким – слишком лёгким. Под рваной курточкой чувствовались только кости.

Мы занесли его внутрь, уложили на кушетку в коридоре – все операционные были заняты. Я стоял рядом, смотрел, как подбегает Аня, на ходу снимая перчатки. Увидела дядю Сашу, охнула, прижала ладонь ко рту.

– Давно? – спросила она у водителя.

– Не знаю, – ответил тот, вытирая пот со лба. – Мы баржу немецкую гнали, трофейную, а они оба на берегу лежали. Один ещё в сознании был, говорить даже пытался, а этот думали, всё, мёртвый. А он дышит. Вот, привезли.

Аня склонилась над стариком, проверила пульс, заглянула в глаза, подняла веко. Лицо её становилось всё мрачнее.

Подошел Иван Петрович, покачал головой, достал стетоскоп. Долго слушал, потом выпрямился.

– Шансов нет, – сказал он тихо. – Слишком поздно. Истощение, обезвоживание, лёгкие… Сердце может остановиться в любую минуту.

Я смотрел на дядю Сашу. На его провалившиеся щёки, на синие губы, на руки, которые лежали безжизненно, как чужие.

– Аня, – сказал я. – Отойдём.

Она посмотрела на меня устало, непонимающе. Я взял её за локоть, отвёл в сторону, к стене, где было чуть тише.

– Что случилось? – спросила она.

– Ночью я воскресил Димку.

Она замерла. Глаза расширились.

– Что?

– Он умер. Ольга сказала только мне. Я взял его тело, унёс в пустой дом, вколол свою кровь. И он ожил. Полностью. Без ран, без шрамов. Ушел на своих двоих.

Аня молчала. Смотрела на меня так, будто видела впервые. Я ждал.

– Ты… – начала она и замолчала.

– Я знаю, что ты думаешь. Но это сработало. Димка жив. Я сам видел.

Она перевела взгляд на дядю Сашу, который лежал на кушетке, еле дыша.

– Ты хочешь…

– Да, – сказал я. – Я хочу попробовать.

Аня закрыла глаза. Я видел, как дрожат её ресницы, как губы сжимаются в тонкую линию.