Текст книги "Тиллинхэст (СИ)"

Автор книги: Клэр Кейвенаг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Сара снова посмотрела на фигуру в углу. Тёмные волосы, тёмная одежда, она была неподвижна. Он спал? Он сидел, теперь она видела, в деревянном кресле. Его голова была откинута на спинку, глаза закрыты. Сара приподнялась, и когда одеяло упало, она поняла, что обнажена. Она прижала одеяло к себе и огляделась – на стуле у кровати была одежда. Её одежда, как она увидела. Она взяла её и, насколько могла, оделась под укрытием одеяла. Это заняло некоторое время – было неудобно, и движения истощали её; ей приходилось останавливаться и отдыхать, следя за мужчиной в углу, пока она одевалась. Когда она закончила, она села. На тумбочке лежали прозрачные пластиковые упаковки с чем-то внутри. Она взяла одну. Игла. Шприц с иглой на конце. Сара сорвала пластиковую упаковку и сняла прозрачный зелёный колпачок с иглы. Мужчина всё ещё спал, или, казалось, спал. С оружием в одной руке Сара встала и тихо подошла к нему.

Глава восемнадцатая

Девушка разбудила его рукой на горле, хватка была крепкой, но ещё не болезненной. Тиллинхэст, вздрогнув, резко откинулся назад, и движение кресла-качалки освободило его от её хватки. Потеряв равновесие, она отшатнулась от него, вытянув руки вперёд. В одной руке, как увидел Тиллинхэст, она держала шприц с тумбочки, зелёный пластиковый колпачок с иглы был сброшен. Тиллинхэст выставил руки перед собой, ладони открыты.

– Всё в порядке, – сказал он.

– Не двигайся, – сказала девушка. В её голосе слышалась хрипотца, будто она очень хотела пить или оправлялась от простуды.

– Хорошо, – сказал он. – Хорошо. Я останусь здесь. Я не буду двигаться.

Он думал, что это расслабит девушку, успокоит её. Это не сработало, и, поразмыслив, он счёл это справедливым. Она надела оставленную им одежду, хотя пуговицы на рубашке были застёгнуты неправильно – его мать сказала бы: Ты перепутал понедельник со вторником . Один край свисал ниже пояса брюк. Она закатала рукава, и Тиллинхэст увидел, что она вырвала канюлю из руки. Из ранки сочилась кровь, и на коже было два красноватых, немного приподнятых пятна от пластыря.

– Какого чёрта всё это значит? – спросила девушка, и Тиллинхэст не совсем понял, что она имеет в виду. Это могло быть что угодно.

– Ты была больна, – сказал он. – Я заботился о тебе.

– Больна? – сказала девушка. – Чем?

Тиллинхэст задумался над этим. Что он мог сказать? Семейный недуг? – Я не знаю, есть ли у него название, – сказал он. – Думаю, это очень редко.

– А ты что, какой-то врач? – спросила девушка.

– Нет, – сказал Тиллинхэст. – Но у меня есть некоторый опыт с этим.

– Ты пытаешься меня отравить? – спросила девушка. Это, предположил Тиллинхэст, было связано с переливаниями.

– Нет, – сказал он. – Это должно было помочь. Это сработало. Тебе становится лучше. Ты сейчас не спишь.

Она прижала свободную руку ко лбу, закрыв глаза. Её лицо было напряжённым и жёстким, почти таким же, как во время худшего эпизода болезни. Тиллинхэст ненавидел видеть это. Он чувствовал, как его собственное лицо двигается, когда он смотрит на неё. Другая рука всё ещё держала иглу. Тиллинхэст оставался на месте. Он хотел, чтобы она чувствовала себя в безопасности.

– Я видела тебя раньше, – сказала она наконец, глаза всё ещё закрыты, голос слабый. – Как долго я здесь?

Тиллинхэст посмотрел на потолок, считая. – Две недели, я думаю? – неуверенно сказал он. – Может, немного больше.

– Две недели! – сказала она. – Какое сегодня число, пятнадцатое?

– Двадцать четвёртое, – сказал Тиллинхэст.

– Ноября? – спросила девушка.

Он кивнул. Её глаза снова были открыты, и Тиллинхэст боялся, что она может заплакать. Её голос, теперь более сильный и более беглый, был ясным, но воздушным, с шумом, похожим на ветер в деревьях. Он напоминал голос Лины.

– Я не… – сказала она. – Я не…

Тиллинхэст не знал, что она собирается сказать. – Есть какая-то проблема? – сказал он. – Есть что-то конкретное, с чем я могу помочь?

– Я не ела! – сказала она. – Я не пила, я не помню, чтобы ходила в туалет. Я была голой.

– Ты была больна, – снова сказал Тиллинхэст.

– Я должна была умереть! – сказала девушка. – Без воды две недели, я должна была умереть!

Тиллинхэст не знал, что ответить. Девушка, казалось, расслаблялась, пока они говорили. Или, по крайней мере, рука, держащая иглу, опускалась, напряжение в плечах ослабевало. – Как ты себя чувствуешь? – спросил Тиллинхэст.

– Нормально, – сказала девушка, – для кого-то, кто пролежал в постели без еды месяц. Она почесала бок шеи. Жест казался бессознательным, как у маленького ребёнка или животного.

– Я… – сказала девушка, нетерпеливо отбрасывая волосы с лица свободной рукой, – я была похищена? Это ситуация с похищением?

Тиллинхэст сглотнул. – Похищение? Нет, я… – Он попытался сказать ей, кем он был для неё, но слова застряли. Он не знал точно. – Нет, конечно нет.

– Значит, я могу уйти?

– Конечно. Если ты этого хочешь, ты можешь уйти.

– Я уйду, – сказала девушка. Она отвернулась от него, положила шприц на тумбочку, пересекла комнату и открыла свой рюкзак. – Всё здесь? – спросила она, и Тиллинхэст уловил новую хрипоту в её голосе.

– Всё там, – сказал он. Он убрал вещи, которые просматривал. Теперь ему было стыдно, что он рылся в её сумке.

Девушка засунула одну руку в рюкзак и шарила там, ища что-то на дне. Она странно наклонилась, голова склонилась к стене. К тому времени, как Тиллинхэст понял, что происходит, девушка снова потеряла сознание и обмякла на рюкзаке. Это помешало ей удариться головой об пол. Она застыла, изогнувшись над рюкзаком, прижавшись к стене с одной стороны, лицо расслабленное, глаза закрыты. Она не была здорова. Она была права, заметив, что не так слаба, как должна быть, и Тиллинхэст тоже это видел. Она была не такой, как должна быть. Может быть, ещё не совсем такой, как он, но уже не такой, как все остальные.

Нужно было что-то делать. Ему придётся сделать это. Тиллинхэст поднял девушку. Снова этот запах, лес, гниющие листья, Лина. Слабый, но присутствующий. Он отнёс её обратно в кровать и уложил. Подоткнул одеяло.

Тиллинхэст осмотрел её руку, где она удалила канюлю. Кровотечение останавливалось, а вокруг места инъекции был синяк, тёмно-фиолетовый под кожей девушки. Раздражение от пластыря было опухшим и красным, как укус насекомого. Мог ли он снова поставить катетер на той же руке? Он не знал. Лучше сделать это на другой руке, подумал он. Вставив катетер, он принёс другой пакет снизу, подключил его и повесил на стену. Девушка была неподвижна. Серая бледность, которую он видел раньше, возвращалась.

Тиллинхэст снова спустился вниз и лёг на диван в гостиной. Он был очень уставшим. Просыпаться каждые несколько часов, чтобы проверить девушку, присматривать за ней, заботиться о ней – это истощало его. Что произойдёт, когда его не станет или когда она покинет его? У неё будет хорошая история – что её похитили, что он держал её в заложниках в уединённом доме без электричества, что он экспериментировал на ней с наркотиками и другими вещами. Ужасно – такое, от чего человек мог убить, чтобы спастись. И люди в подвале. Будет ясно, что она не убивала их, по крайней мере большинство из них. Это укрепит её положение. Она могла быть жертвой. Очевидно, она убила в целях самообороны.

Это могло облегчить ей путь позже, когда его не станет. Но затем всё будет уже не в его руках. Он должен подготовиться как можно лучше, а затем предоставить остальному течь без него.

Глава девятнадцатая

Тиллинхэст немного поспал, а затем поднялся наверх проверить девушку. Она всё ещё выглядела бледной, между бровей залегла складка. Пакет опустел, поэтому Тиллинхэст заменил его. Осталось пять. Ему нужно будет что-то делать в ближайшее время.

Он вернулся в кабинет и просмотрел список. Перевернув бумагу, он написал вверху страницы.

Афра Соколовска, 33 года. Умерла в 2015 году. Похищена с парковки за супермаркетом в Мистике, Коннектикут. Татуировка в виде цветочного узора на правой лодыжке.

На следующей строке он написал: Сэм О’Коннор, 55 лет. Умер в 2015 году. Похищен из государственного парка Бич-Понд. Пирсинг в правом соске.

Плохое чувство снова нахлынуло. Он всё меньше и меньше мог его выносить. Чем больше времени он проводил, задерживаясь на деталях, тем более густой и осязаемой становилась его вина и отвращение. Это было почти так, будто ему приходилось выкрадывать имена, прежде чем это чувство закрывало его. Настало время переключиться на другую работу. Теперь, когда он исписал бумагу с обеих сторон, он не мог перевернуть её, чтобы спрятать имена. Вместо этого он убрал список в верхний ящик стола. Он притянул к себе признание, перечитывая последний абзац, который написал, и понимая, почему остановился на этом месте. Но обойти это было нельзя. Это было сердцем истории. Её нужно было пересказать.

Я был почти без чувств, когда вошёл в дом, и зрение стало очень тусклым,  – написал он, – но я мог различить тепло и понять что-то о мягком жёлтом свете. Мой спутник провёл меня к низкому дивану или кровати и помог сесть. Я не мог хорошо видеть, и в ушах шумела кровь, но я мог сказать, что моя одежда, пропитанная водой и негодная, замёрзла. Я чувствовал, как она хрустит, когда я опускался. Мой спутник раздел меня быстро и без смущения. Я думал тогда, что не знаю, где я, но теперь я думаю, что желание снова увидеть женщину привело меня обратно. В конце концов, я проходил мимо этого места по пути к Муни.

Она укутала меня в одеяло и оставила перед камином. Я заснул. Я спал, я думаю, долгое время. Когда я проснулся, мне было очень плохо. Меня тошнило, я был слаб, болела голова, но зрение прояснилось. На диване рядом со мной лежал груз, человек, сидящий там, я скоро понял, и когда я поднял глаза, я узнал женщину из сада. Я всё ещё не знал её имени. Она держала миску с какой-то кашей и кормила меня. Я пытался запротестовать, униженный её предположением, что я не могу есть сам. Она передала мне ложку с видом нетерпения, и я сразу же пролил её на одеяло. Она убрала за мной, и я подчинился её заботе. Я всё ещё был голым, и мне было стыдно, но прямота её взгляда и то, как она взаимодействовала со мной – твёрдо, нежно, но без сантиментов – стёрли моё неудобство.

После еды меня снова вырвало. Женщина держала ведро и вытирала мне лицо. Я был очень изнурён и проводил много времени во сне. Когда она пришла кормить меня снова, я был более бдителен. Я спросил, где моя одежда. Она сказала, что отнесла её стирать и сушить, и скоро вернёт. Она принесла мне шерстяные кальсоны и нижнюю рубашку и помогла их надеть. Я всё ещё очень остро ощущал, что я в состоянии раздеваться, в котором меня не видел никто, кроме Джона Конвея, много лет. Мне было неловко, но снова прямота женщины не оставляла места моему стыду. Более того, она заставляла меня чувствовать, что мои опасения были ребяческими.

Вечером моего второго дня с ней мне позволили есть самому, и я справился лучше. Я ел медленно, и когда закончил, она убрала пустую миску и вернулась с двумя маленькими бокалами какого-то креплёного вина. Я начал возражать, что не хочу, но она сказала, что я должен выпить, чтобы восстановить силы. Я не хотел, потому что моё изнеможение, моя болезнь освободили меня от той бури, которую я испытывал – я был просто слишком уставшим. Я боялся, что вино вернёт меня к прежним мучениям, и я также боялся, что оно подстегнёт те дурные мысли, то жжение. Она настояла, и я в конце концов согласился. Женщина подбросила дров в огонь, и в её движениях была непривычная неуклюжесть. Казалось, она неохотно приближается к пламени – она держала топливо на вытянутой руке и отворачивала лицо, когда каждое полено падало в угли. Она боялась этого, понял я.

По мере того как лихорадка моей ранней болезни отступала, я стал осознавать шёпот в сочленениях моего скелета, будто гладкие поверхности всех мест, где одна кость встречалась с другой, стёрлись или были загрязнены песком. Хруст внутри меня – тогда только тихий, хотя он усиливался в последующее время – казался почти слышимым. Его сопровождало давление, как будто мои суставы могли раскрыться, расшириться и исказить меня в какую-то странную новую форму. Что-то нарастало внутри меня, одновременно манящее и пугающее. Грядут перемены.

Я спросил её имя, и она сказала, что её зовут Лина Браун. Я спросил, живёт ли она одна, и она сказала, что мы в доме её отца на его ферме, что её мать и некоторые из её братьев и сестёр тоже там живут, но все путешествуют. Я спросил, не беспокоит ли её одиночество, и она ответила, что ей нечего беспокоиться. Это напомнило мне о навязчивости и неподобающем характере моего присутствия, и я сразу сказал, что уйду завтра, что у меня есть друзья, которых я могу связать, и они позаботятся о том, чтобы я благополучно добрался до дома, и позаботятся обо мне, если потребуется.

Она сказала, что я слишком слаб, чтобы меня перевозить, что это не навязчивость, и что она предпочитает, чтобы я не сообщал своим друзьям о моём местонахождении. Она боялась за свою репутацию.

Я не был и никогда не был мирским человеком. Тогда я был наивен и крайне застенчив. Одно упоминание об этой стороне жизни заставило меня уступить её желаниям. У меня не было опыта, чтобы противостоять ей. Я остался.

Я был так уставш и так слаб, и я скоро начал дремать, откинувшись на диван. Мои глаза, должно быть, закрылись, потому что внезапно передо мной оказалось лицо женщины, её вес придавил меня, её запах – не похожий на запах живого тела, а на растительную массу – наполнил мои ноздри. Её лицо было очень близко к моему. Она обняла меня, и сначала я был слишком потрясён, чтобы двигаться, а затем, мне стыдно признаться, я ответил на объятие. Лина сказала, что мои руки очень холодные. Теперь, когда я вспоминаю, меня сильно тревожит, что она так сказала. Она сказала что-то ещё, чего я не понял тогда, но теперь, как мне кажется, начинаю понимать, – она сказала, что чувствует это во мне.

Я сказал, что не был мирским. Я пришёл к большинству вещей в жизни поздно, а к некоторым, слишком рано. Хотя я знал, что делают мужчины и женщины, из натянутых разговоров с отцом около моего совершеннолетия и из изучения некоторых томов, некоторых научных, многих менее научных, которые он хранил в своём кабинете, я определённо не был опытным любовником. Но когда Лина Браун коснулась меня, я почувствовал другого Тиллинхэста, живущего внутри меня, скрытого до того момента, который поднялся и захватил меня. Он овладел мной и использовал меня; он был актёром, я был инструментом, марионеткой. Там, где я был мягким, бледным и жалким, он был человеком аппетита. Он увидел свой шанс и захватил контроль. Это должен был быть кто-то другой. Я знаю, что это должно быть так, потому что я никогда не смог бы собраться с этими действиями. Я едва мог даже представить их. Я краснею, вспоминая их сейчас.

Это звучит так, будто я не был ответственен или не присутствовал. Это, конечно, ложь. Правда, что Лина Браун инициировала нашу встречу, но я был более чем добровольным участником, и я помню, даже сейчас, с совершенной ясностью, что произошло. Я имею в виду, что я предполагал и до сих пор предполагаю, что я не способен на ту отрешенность и страсть, любопытство и даже творчество, которые я проявил в тот день. Должно быть, я способен. Это представление о себе, которое, как оказалось, ложно, – не что иное, как притворство, которое я поддерживал всё это время, чтобы пощадить себя, чтобы позволить себе более добрую самооценку, которой я не заслуживаю. Здесь я стираю ложную картину: грех, совершённый в тот день, был моим. Я всецело обнял Лину, я был изобретателен, я был ненасытен. Это закончилось экстазом. Она покинула меня, когда всё было кончено, и я лежал на спине перед камином, наслаждаясь теплом на своей коже. Я чувствовал, что прошёл через какое-то испытание. Я едва мог пошевелиться. Я чувствовал себя опустошённым от всего – от тёмного существа, которое овладело мной, от себя самого.

Снова странно описывать здесь желания и порывы, которые когда-то были столь доминирующими и которых я не испытывал так долго. Действительно, оглядываясь на то, что я здесь написал, я почти удивляюсь, испытывал ли я их вообще когда-либо.

Меня всегда искушала мысль, что Лина сделала что-то, что изменило меня. Но мне никогда не удавалось раскрыть, что это было и когда это случилось. В прошлом это беспокоило меня: если я не знаю, откуда взялось моё недуг, как я могу избежать передачи его другим? На это я могу только сказать, что, кроме меня и Лины, я —  Тиллинхэст оборвал себя и зачеркнул последнюю фразу с такой силой, что порвал бумагу.

На это,  – написал он, – я могу только сказать, что, кроме меня и Лины, я никогда в своей жизни не встречал ни одного другого. Составляя этот рассказ, я пришёл к более сильному подозрению, что к тому времени, когда я почувствовал первые признаки изменений, было уже слишком поздно. Я задаюсь вопросом, была ли роль Лины в том, что произошло, не в том, чтобы трансформировать, а просто в том, чтобы распознать меня. Не так много других причин, которые я могу придумать для её очевидного интереса ко мне. Я не могу удовлетворить вас, читатель, кем бы вы ни оказались. Я не могу сказать вам то, чего не знаю сам. Возможно, Лина могла бы, но я сомневаюсь, что у неё было бы хоть какое-то желание сделать это.

На следующий день она отпустила меня, и я вернулся в свой дом. Я больше никогда не видел её.

Эти страницы Тиллинхэст тоже убрал в ящик стола. Их нужно будет прочитать когда-нибудь, но только после того, как его не станет.

Глава двадцатая

Сара плыла в чём-то более похожем на сон, чем в любом состоянии, которое она испытывала за долгое время, возможно, с самого отъезда из дома. Напряжение в мышцах, хруст и грохот в костях утихли и уплыли прочь. Удушающая паника темноты, судорожные вздохи – всё это ослабевало, мало-помалу. Ей снилось. Снилось и вспоминалось.

После ухода Лины вечера Сары стали казаться бесконечными. Она не знала, почему так должно быть – в некотором смысле, квартира без Лины ощущалась так же, как и с ней. Было тихо; Сара была предоставлена самой себе. Но ничто больше не занимало достаточно времени. Домашние задания – максимум на послеполуденное время. Приготовление и поглощение ужина – всё заканчивалось за полчаса. В одиночестве уборка всей квартиры сверху донизу не отнимала много времени. От скуки, не меньше, чем от чего-либо ещё, она начала перебирать вещи матери, обыскивая квартиру.

Она начала со спальни. В шкафу, который они делили, было немного: одежда Сары, рабочая форма Лины, её зимнее пальто, старые туфли. На верхней полке Сара нашла складную колыбель, запасное одеяло. В ящиках комода, рядом со своими носками и нижним бельём, она нашла вещи матери. В шкафу в коридоре, где стиральная машина и сушилка стояли друг на друге, не было ничего, кроме коробок со стиральным порошком, бутылок с чистящими средствами, запасной туалетной бумаги на высокой полке. В ванной – зубные щётки, расчёски, куски мыла, бутылки шампуня, запасные полотенца, каждое сложено и убрано в шкаф. На кухне она не нашла ничего необычного.

Затем пришла полиция. Уставшая женщина в сером пальто позвонила в дверь и сказала, что хочет задать несколько вопросов. Сара пригласила её войти, но не смогла подробно ответить ни на один из них. Где ваша мать? Не знаю. Она с вами связывалась? Нет. Она сказала, куда направляется? Нет. Состояла ли она в каких-либо религиозных или политических группах? В каких-либо клубах или обществах? Нет. Были ли у неё странные друзья? Нет друзей. Для необычно, что она путешествует, не выходя на связь? Да. Значит, она раньше не путешествовала, не сказав вам, куда направляется? Она раньше не путешествовала.

Затем странная часть. Понимаете, мы обеспокоены, потому что, хотя она села на рейс, у нас нет записи о том, что она выходила из аэропорта на другом конце. Её нет на камерах, она не проходила паспортный контроль. И мы нашли её вещи и обувь возле одной из взлётно-посадочных полос. Это кажется вам странным? Да, очень странным. Наши коллеги там очень озадачены. Да. Есть ли у вас предположения, что могло произойти? Нет. Знали ли вы, что ваша мать путешествовала по поддельным документам? Нет.

Важно было то, что полицейская сказала, что они наносят визит лишь в качестве любезности американской полиции, что они ценят её сотрудничество, что она не обязана с ними разговаривать, что на данном этапе нет преступления или конкретных подозрений в нём. Перед уходом женщина протянула Саре свою визитку и сказала звонить, если что-то понадобится.

Вскоре после этого начал наведываться журналист. В первый раз он позвонил в дверь и говорил через домофон, пока Сара слушала, но не отвечала, затем просунул свою визитку в почтовую щель. На визитке было написано Райан Янг, журналист , а также номер телефона и адрес электронной почты. После его ухода Сара нашла его имя в интернете – он писал для таблоида, создавая статьи только для онлайн-публикации, состоящие из подписей к фотографиям актрис и телеведущих, нетвёрдо выходящих из чёрного хода ресторанов. Журналист вызывал у неё беспокойство. Когда он ушёл, Сара подошла к окну и посмотрела, как он уходит по улице. Она вернулась к входной двери, чтобы запереть её изнутри, и по какой-то причине, сама не зная почему, когда она повернулась, чтобы вернуться к столу, где сидела, Сара подняла глаза. И там, в потолке над прихожей, была квадратная панель, которая выглядела так, будто её можно было сдвинуть.

Как она могла не заметить её раньше? Почти всю свою жизнь в этой квартире, а панель никогда не привлекала её внимания. Она не выглядела новой, будто её только что установили или вырезали. Она должна была быть там, и она просто упускала её из виду всё это время. Встав на стул, Сара нажала на панель. Она сдвинулась, и Сара заглянула в чердак. Она увидела внутреннюю часть крыши, голый кирпич верхних частей стен. Она увидела коробку, в пределах досягаемости. Сара сняла её и отнесла на диван.

Это была старая коробка из-под обуви. На крышке кто-то написал тёмным карандашом Лондон, 90-е . Когда она открыла её, Сара увидела дикое переплетение маленьких, незнакомых предметов. Она высыпала их на ковёр у своих ног и перебрала. Там были монеты, булавки для галстуков, пуговицы, портсигары. Сара отделила пригоршни ключей – некоторые связками, некоторые по отдельности. Там было восемь ручек, четыре наручных часов, двое карманных часов и три пары очков. Из четырёх зажигалок в коробке две были пластиковыми и две металлическими. Сара нашла маленькую рулетку в кожаном чехле. На дне, в углах коробки, так что ей пришлось выковыривать их ногтями, лежали три серёжки-гвоздика, две простых и одна с зелёным камнем. Всего было семь колец – два кольца-печатки, одно с крошечным серебряным черепом, и четыре, похожих на обручальные. Также был один читательский билет, одно водительское удостоверение и одна сильно помятая визитная карточка.

Где Лина нашла все эти вещи? Зачем она их хранила? Первое предположение Сары, к которому она пришла так естественно, что приняла его как должное, было то, что Лина их украла. Но зачем? Очевидно, не для продажи. Если Лина даже не потрудилась использовать монеты, то она не могла украсть остальное для продажи. Сара присмотрелась к каждой группе. Один из портсигаров и два обручальных кольца были гравированы инициалами, но она не могла понять, что делать с этой информацией. Недостаточно данных. Более многообещающими были водительские права, читательский билет, визитная карточка и большие из двух карманных часов. Сара убрала остальные вещи и взяла их к компьютеру.

На водительских правах была зернистая фотография, теперь выцветшая, призрачная и прозрачная. Сара всмотрелась в неё. Мужчина, рыжеватые волосы. Тридцать? Ему казалось, у него карие глаза и длинный прямой нос. Его звали Стивен Купер, родился в 1968 году. Адрес в Хартфордшире. Сара ввела адрес и его имя в поисковую строку. Первый результат – страница инструктора по вождению в LinkedIn. Сара кликнула на профиль, но это был не тот мужчина – он выглядел совсем иначе. Второй результат – страница футбольного менеджера в Википедии. Она кликнула на неё – тоже не то; он был старше этого Стивена Купера. Затем читательский билет. Он принадлежал Джеймсу Ли. Библиотека находилась в Хайгейте в Северном Лондоне. Сара ввела Джеймс Ли Хайгейт  в поисковую строку и нажала ввод. Первые три результата были о Хайгейте без Джеймса Ли, а следующие три – о Джеймсе Ли без Хайгейта. Сара взяла карманные часы. На задней крышке витиеватым почерком было выгравировано Преподобный С. Тиллинхэст . Сара ввела Преподобный С. Тиллинхэст  в поисковую строку и нажала ввод. Первые три результата относились к могиле некоего С. Тиллинхэста, умершего в 1826 году. Возникло ощущение, странное чувство. Волнующее или пугающее, она не могла сказать.

Затем визитная карточка. Она была на имя некоего А. Дж. Агарвала, солиситора в фирме в Южном Лондоне. Сара ввела А. Дж. Агарвал Марлборо Легал  в поисковую строку. Сайт юридической фирмы появился в первых результатах, но без явных ссылок на А. Дж. Агарвала. Сара кликнула на одну из ссылок, пролистала главную страницу, которая была немного устаревшей, затем вернулась к результатам поиска и посмотрела на карту. Фирма находилась в Бермондси. Она попробовала А. Дж. Агарвал солиситор , и первым результатом было извещение о смерти. Она кликнула на него. Запись была очень старой и отображалась некорректно, но на странице была дата – 27 февраля 1998 года. Сара ввела А. Дж. Агарвал смерть . Извещение о смерти, на которое она кликнула ранее, было третьим результатом. Первый был нерелевантен, а второй – ссылка на статью – отсканированная газетная вырезка – из местной газеты Южного Лондона о шокирующем обнаружении тремя школьниками тела местного солиситора А. Дж. Агарвала на берегу реки.

Кончики пальцев Сары похолодели.

Она открыла новую вкладку и ввела Стивен Купер смерть .

Первым результатом была оцифрованная газетная статья 1998 года. Некий Стивен Купер был найден мёртвым в ручье, протекающем через парк в Уотфорде; полиция ведёт расследование. В статье не говорилось, как он умер.

Сара закрыла ноутбук и встала. Кожа на голове заколола. А. Дж. Агарвал мёртв. Стивен Купер мёртв. Могла ли Лина убить их? Она могла, подумала Сара. Лина могла их убить. Сара почти могла это представить. От этой мысли ей стало холодно.

Но зачем? Не для того, чтобы забрать водительские права или визитку. Но, возможно, она забрала их, потому что убила их.

Сара снова взяла визитку А. Дж. Агарвала и поднесла её к лицу, чтобы рассмотреть получше. Наискось через неё, от левого верхнего угла к правому нижнему, не часть текстуры картона и не складка от того, что её сложили или помяли, как она думала сначала, было что-то, что Саре показалось водяным пятном.

Статли Тиллинхэст. Реальный человек, но умерший в 1826 году. Часы были довольно старыми, антикварными. Сара снова взяла их и обнаружила, что, нажав на маленькую кнопку, можно открыть крышку, открывая циферблат – слоновой кости, с римскими цифрами и тонкими чёрными стрелками. Она повернула колёсико сверху и почувствовала, как внутри что-то щёлкает, что-то натягивается. Она поднесла часы к уху и услышала их тиканье. В них чувствовалась тяжесть старых вещей, и они были такими блестящими. Золото, возможно. Золото остаётся блестящим веками. Навсегда, вероятно. Она видела вещи – в музеях – римские вещи, которые лежали в канализации или под зданиями дольше, чем можно вообразить, и они сияли как новые. Не трудно было поверить, что это действительно могут быть часы Статли Тиллинхэста. Но как они попали в коробку? В коробку Лондон, 90-е ? Откуда Лина их взяла?

Журналист вернулся в начале следующей недели. Хотя звонка в дверь не было, и она даже не слышала лязга открывающейся и закрывающейся двери внизу или звука поднимающихся по лестнице шагов, он поднялся на лестничную площадку у её квартиры и постучал в дверь. Сара тихо подошла и посмотрела в глазок – вот он, в дюймах от неё, достаточно близко, чтобы коснуться, если бы дверь не разделяла их. Её передёрнуло. Он смотрел вниз, она не видела его лица. Только его тёмные волосы, помятую переднюю часть рубашки, его плащ. Он говорил низким, вкрадчивым голосом, идеально слышным сквозь закрытую дверь.

– Я просто хочу поговорить, – сказал он. – Я слышу, как вы дышите, я знаю, что вы там. – Он замолчал, затем выбрал другую тактику. – Американцы очень щепетильны насчёт своего воздушного пространства, – сказал он. – Им не понравится, что они не знают, что с ней случилось. Строгие правила и в отношении иммиграции. Им это совсем не понравится. У вас могут быть проблемы. Большие проблемы. Но я могу вам помочь.

Сара ничего не сказала.

– Я пытаюсь вам помочь, – сказал он. – Вы понимаете?

Он всегда говорил тихо, никогда не кричал. Тем не менее, с первого раза, когда он позвонил в дверь, Сара всегда запирала дверь, когда была в квартире, оставляя ключ в замке, чтобы дверь нельзя было открыть снаружи, даже тому, у кого тоже был ключ. Она избегала ходить куда-либо, кроме продуктового магазина, где работала.

Он ударил рукой по двери. – Ты тупая сука, я видел тебя в окне. Я знаю, что ты там, – прошипел он. – Тупая сука. Я вернусь.

Тело Сары гудело от энергии. Внутри неё было что-то, что ждало выхода, настойчивое и неудержимое, как чихание. В конечностях появилось незнакомое покалывание, начинавшееся, казалось, в позвоночнике и расходившееся до кончиков пальцев рук и ног. Ей хотелось разбить трубку домофона о стену. Ей хотелось удариться головой о тёмное деревянное покрытие входной двери.

Новые поиски в интернете. Джеймс Ли, как оказалось, тоже был мёртв: человека с таким именем нашли в зарослях Хэмпстед-Хит в 1992 году. Однажды весенним днём, в первый раз, когда Сара смогла сидеть с открытыми окнами, она искала Стивен Купер + Лина Браун , Джеймс Ли + Лина Браун , А. Дж. Агарвал + Лина Браун , Статли Тиллинхэст + Лина Браун . Для первых трёх – точных совпадений не было. Для четвёртого – сотни. Оттуда Сара нашла Уксфорд и странную историю эксгумации и суеверий. Сначала она была разочарована: всё это произошло слишком давно. Сто лет назад, больше. Но что насчёт того, что полиция говорила о поддельных документах Лины? Что, если она просто украла имя с надгробия? Люди так делают, не так ли? Сару не удивило бы узнать, что её мать была преступницей, скрывалась или что-то в этом роде. На самом деле это прояснило бы многое. Лина Браун и Сара Тиллинхэст, Лина Браун и Статли Тиллинхэст. Чтобы увидеть надгробия, подумала Сара, Лина, должно быть, была в Уксфорде. Даже если всё это подделка, она должна была там быть и видеть эти имена.