Текст книги "Тиллинхэст (СИ)"

Автор книги: Клэр Кейвенаг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Он засунул кончик ручки в рот, размышляя.

Кристал, фамилия неизвестна, около 35 лет. Умерла в феврале 2016 года. Похищена на парковке за TJ Maxx в Сиконке. Длинный коричневый парик, короткие светлые волосы под ним. Я подозреваю, что она могла быть —  Здесь он сделал паузу. Как теперь это говорят? – заниматься секс-работой.

У него болела голова. Он оттолкнул от себя страницы и прижал пятки ладоней к глазам. Если он просто подождёт, плохое чувство пройдёт. Он ждал. Оно прошло. Не полностью, не сразу. Оно рассеялось, как туман. Как только он смог увидеть путь сквозь него, он снова взял страницы своего признания и прочитал последний абзац, на котором остановился. Ему придётся сделать некоторое отступление, понял он. Неважно, в конце концов он найдёт дорогу обратно.

Примерно через шесть месяцев после смерти моих родителей и моей первой встречи с Линой Браун ко мне пришёл господин Антон Муни с необычной просьбой.

Господин Муни и его жена были членами моего прихода. Верные через все трудности моего отца, они были также очень богаты и часто делали пожертвования на содержание церкви. Было много лет, когда их щедрость была единственным, что поддерживало это место. Это удивляло меня тогда – когда я был достаточно взрослым, чтобы понять, – и удивляет до сих пор. Несмотря на их необычную преданность нашему приходу, они не разделяли суровости и непреклонности, которые я видел в моём отце. Действительно, господин Муни показался мне тогда, и кажется до сих пор, необычайно проницательным и добрым человеком. Так что было справедливо, что я согласился помочь ему.

Господин Муни вызвал меня в свой дом, самый большой в окрестностях Уксфорда и единственный, который я когда-либо посещал, где были слуги в ливреях. Его отец, я полагаю, заработал большое состояние в промышленности, возможно, в производстве или на железных дорогах, и Муни был его единственным выжившим ребёнком. Господин Муни и его жена потеряли своего единственного сына от болезни в детстве. В некотором смысле, именно по поводу этого ребёнка меня и вызвали.

Когда я прибыл в дом, один из людей в форме проводил меня в библиотеку, подал кофе. Меня не заставили долго ждать – Муни всегда был очень вежлив и внимателен, что особенно ценно, когда его положение позволяло бы ему вести себя иначе. Когда он пришёл, я мог сказать, что он был неспокоен. Он казался почти смущённым. Он потратил много времени на светскую беседу – необычно для него – прежде чем перейти к тому, что хотел сказать.

Ситуация, как выяснилось, заключалась в том, что его жена решила предложить кров двум молодым женщинам, путешествующим по этим краям, обе из которых приобрели некоторую известность в то время как медиумы. Женщины останавливались у друзей Муни в других местах и, таким образом, пользовались определённой доброй волей и доверием. Друзья Муни считали их искренними и утверждали, что они были вежливыми и приятными гостьями.

Как я уже сказал, он был гостеприимным человеком и, я думаю, склонен был предложить жильё женщинам, даже если бы они были просто знакомыми знакомых, ищущими место для ночлега. То дополнительное, что они могли предложить – их занятие, их предполагаемый талант – скорее тревожило, чем привлекало его. И всё же Муни был заинтригован. Я мог видеть это по нахмуренным бровям и дрожащим пальцам, когда он держал чашку с кофе, но он сомневался в своих собственных мотивах и, я думаю, ещё больше в мотивах своей жены. Потеря сына остро ощущалась и останется таковой на всю оставшуюся жизнь Муни. Он хотел поговорить с мальчиком и знал, что его жена тоже должна этого хотеть. Но он видел, что их желание делает их уязвимыми для бессовестных людей.

Он хотел, чтобы я и мой друг доктор Конвей присутствовали на ужине с этими женщинами и помогли ему составить мнение, свободное от соблазнов, которым он сам был подвержен. Его предположение, что Конвей и я сможем вынести здравую оценку, что у нас не может быть своих причин для встречи с женщинами, опьянёнными надеждой, не поразило меня тогда, хотя я часто думал об этом с тех пор. Мы не были достаточно близки, чтобы он действительно имел чёткое представление о наших личных качествах, и его предположение, что я смогу противостоять искушению, противоречит тому, что он должен был знать о моём недавнем опыте: смерти моих родителей. Я могу только предположить, что он доверял тому, что наше призвание делало нас подходящими для этой задачи. Разумеется, я согласился и пообещал, что обеспечу присутствие Конвея.

Несколько слов о Джоне Конвее. Он был моим ближайшим сверстником по возрасту в Уксфорде и некоторое время моим школьным товарищем, прежде чем мой отец забрал меня из местной школы для домашнего обучения. Мы были близкими друзьями в раннем детстве, но некая неприятность, опять же из-за моего отца, разлучила нас примерно в то время, когда я ушёл из школы. Я боялся, что мы расстались навсегда, и действительно, прошло несколько лет, прежде чем я снова заговорил с ним. Но когда наш контакт возобновился, наша детская дружба и лёгкость в общении восстановились почти сразу.

Как и мой отец, но в отличие от меня, он учился в колледже: сначала в Провиденсе, а затем в Бостоне, где закончил медицинское обучение. У него был аналитический ум и большая способность владеть своим вниманием. Это было ему необходимо из-за его огромной доброты. Нечасто признаётся, что практика медицины может противостоять человеческому инстинкту доброты. Врач, особенно хирург, должен уметь иногда взаимодействовать с пациентом как с объектом; он должен смотреть на пациента так, как часовщик смотрит на сломанные часы. Его не должны отвлекать сантименты или сострадание. Вонзить лезвие в плоть другого, даже во имя блага, – дело чудовищное, и тем более для такого человека, как мой друг Джон Конвей, который способен на глубокое сопереживание. Он мог делать и то, и другое, или либо то, либо другое, и переключаться между ними, когда нужно. Он был великим человеком. Человеком не своего времени, родившимся слишком поздно или, возможно, слишком рано, никогда не признанным так, как следовало бы, ушедшим слишком рано.

У Конвея тогда были свои проблемы, о которых я узнал лишь позднее, но он достаточно охотно согласился присоединиться ко мне на ужине у Муни. Итак, несколько недель спустя, холодным вечером, под первыми снежинками сезона, я прошёл через ворота поместья и по длинной подъездной аллее и был принят в жёлтое тепло дома.

Я страдал. Меня всё больше мучили ощущения и порывы, которые сильно смущали и тревожили меня. Моё тело горело от стыда и предвкушения, и я удивлялся, что никто из встречаемых мной людей не выглядел обеспокоенным или отвращённым. Я был особенно неспокоен при мысли о вечере в обществе молодых женщин. Можно ли мне доверять? Узнают ли они мой стыд и разоблачат меня? Нелепые идеи. Чего я, в конце концов, боялся? Даже тогда, я не думаю, что действительно верил, что вмешаюсь в кого-то, что действительно физически нападу на кого-то. Думаю, я съёживался от осуждения и беспокоился, нелепо, что моё лихорадочное присутствие каким-то образом осквернит или оттолкнёт моих спутников. Я чувствовал, что стою на краю безумия или непростительного греха.

Мне приходит в голову, пока я пишу это, что если мой инстинкт о том, что моя болезнь уже началась, был верен, то должно следовать, что я не мог ничего сделать, чтобы предотвратить то, что случилось со мной позже – что мои действия не были такими, как я всегда думал. Это тревожная мысль.

Тиллинхэст прервал письмо и перечитал абзац, который только что написал. Затем он зачеркнул его ручкой.

Конвей уже был там, когда я прибыл, и меня провели в гостиную в передней части дома, где он и Муни стояли перед камином. Гостиная имела окно, выходящее на подъездную аллею перед домом, и шторы ещё не были задёрнуты. Через окно я видел, как непрерывно падает снег.

Муни был, как всегда, приветлив, хотя я заметил некоторую хрупкость в его манере, которую я приписал обстоятельствам нашего визита. Женщины – два медиума – уже были в доме и оставались там несколько дней, но сеанс ещё не проводился. Он ждал нас.

Человек, открывший дверь, предложил мне бокал хереса, я принял его, а затем удалился, оставив нас одних. Муни сделал замечание о напитке. Оно было доброжелательным, что-то о принципах моего отца, но о сопутствующем отсутствии компромисса, и о искренней надежде Муни, что я смогу взять лучшее от отца в своё служение, но привнести и что-то от себя. Тогда я не мог принимать такие замечания за чистую монету, всегда обращая их на себя и удерживая их в своей плоти, как шипы. В этом я был похож на свою мать. После этого херес казался мне неприятным на вкус, и моё физическое недомогание усилилось. Мне было чрезмерно жарко, и мерцающий свет камина болел в голове. Я помню, что в тот вечер не раз фантазировал о том, чтобы выпрыгнуть в окно в ночь или раздеться и лечь на пол. Странные видения. Они тревожили меня, и я всё ещё боялся, что другие как-то разглядят цвет моих мыслей.

Муни был под давлением, и его разговор был скованным. Конвей тоже был не в духе и, возможно, сам страдал от ранних стадий своей болезни. Когда я думаю о нём, стоящем рядом со мной в гостиной, в его щеках чувствуется бледность, а в глазах – влажный блеск, но я не могу сказать, добавил ли я эти детали позже, с высоты знаний. Я был, как уже говорил, в странном настроении. Мы мало говорили и ничего существенного, кроме, возможно, нескольких замечаний Муни о женщинах, останавливающихся в его доме.

Это были дамы хорошего воспитания и хороших манер, сказал он, обе хорошенькие и красноречивые, хотя и с очень разными характерами. Они оказались лёгкими гостьями, и, казалось, миссис Муни испытывала к ним привязанность, основанную на искренней дружбе, а не на надежде на их дары. Я не был уверен, звучит ли это обнадёживающе или нет.

Человек вернулся, объявил дам, и миссис Муни вошла в вечернем платье, сопровождаемая двумя медиумами. Они были представлены, и каждая пожала мне руку. Первой была мисс Латимер. Она была выше и стройнее из двоих. У неё были волосы настолько чёрные, что казались почти синими, и ярко-голубые глаза. Она была в платье из тёмно-синего шёлка с длинными рукавами и высоким воротником, что придавало ей почти призрачный вид. Её поведение было подобающим, но в нём чувствовался оттенок высокомерия. Мисс Аньелло была ниже ростом, более полной фигуры и предпочитала совершенно иной стиль одежды. Её волосы были светлыми и вились локонами вокруг лица (волосы мисс Латимер были убраны назад). Её платье было из розового шёлка, с открытыми плечами и руками. Было в ней что-то детское, мягкое, что в сочетании с прямотой мисс Латимер придавало им почти вид матери и ребёнка.

Нельзя сказать, что я увлёкся какой-либо из дам – что я питал какие-то мысли о завязывании отношений с кем-то из них или даже знакомства за пределами того вечера. Честно говоря, обе меня нервировали. Но, безусловно, я очень остро ощущал каждую из них, их физическое присутствие, их близость ко мне, то, как они двигались вокруг меня в группе. Я вспоминаю, полагаю, не более значимое и постыдное, чем переживание желания. Вспоминать об этом сейчас – значит удивляться своей муке. Не без оттенка потери: я в некотором роде ностальгирую по той энергии, которая давно меня покинула.

Были поданы ещё напитки – миссис Муни и мисс Латимер выпили, мисс Аньелло – нет, – и разговор перешёл к их путешествиям по стране. Обычно они проживали в Нью-Йорке, но путешествовали по многим штатам, делясь тем, что они называли своим даром, с как можно большим числом людей. Везде они искали пристанище у друзей и знакомых и чувствовали себя в полной безопасности. За ужином я оказался между двумя женщинами, и их разговор был своеобразным, особенно у мисс Аньелло. Она очень свободно говорила о «духах», как о своих друзьях. Она говорила, что они жаждут общения и очень готовы участвовать в её медиумизме благодаря способности говорить, которую она может им дать. Она была внимательна к моему нежеланию, которое, признаюсь, я изображал как холодное отсутствие интереса, и спросила, нет ли кого-то, с кем я хотел бы поговорить. Я сказал, конечно, очень многих, но не чувствую, что имею право на особое утешение, которое может дать такой контакт. Её ответ удивил меня. Она сказала, что это вовсе не особая форма утешения, которую она предлагает, а нечто совершенно естественное, к чему каждый может получить доступ, если попытается. Затем она спросила, говорю ли я с Богом. Мне было неловко от её вопроса, но, помня о своём положении, я ответил с оговорками утвердительно.

Мои мучения усилились во время еды. Я не хочу оскорблять гостеприимство господина Муни, но еда вызывала у меня тошноту. Я заставлял себя есть как мог, но моё беспокойство росло с течением времени, и когда подали последнее блюдо – к моему ужасу, паровой пудинг с горячим заварным кремом – я едва мог смотреть на еду. У меня болела голова, зрение было болезненно-пульсирующим, и я чувствовал, как пот стекает по спине и груди под одеждой. Я был уверен, что должен казаться своим спутникам отвратительным – краснолицым и потеющим, – но когда мы вернулись в гостиную, теперь с круглым столом в центре и шестью стульями, я посмотрел на своё отражение в зеркале над камином и увидел, что никаких признаков моей внутренней бури не было видно. Если что, я был бледнее обычного.

Мисс Латимер указала, что мы должны сесть, и мы сели. Конвей был слева от меня, а справа – пустой стул, который вскоре заняла мисс Латимер. Она заперла дверь изнутри, но оставила ключ, погасила свечи в бра над камином и села рядом со мной. Шторы были задёрнуты, в комнате было очень тепло и очень тихо. Единственный свет исходил от углей в камине и единственной свечи, горевшей в центре стола.

Мисс Латимер объяснила, как мы будем действовать. Сама она будет молчать, создавая приветственную энергию для мира духов, которая позволит находящимся по ту сторону общаться с мисс Аньелло, которая будет их представителем. Мисс Аньелло сначала свяжется с Агнес, своим духом-наставником, и Агнес поможет нам общаться с другими духами по мере продолжения сеанса. Затем мисс Латимер сказала, что мы все должны взяться за руки. Я был в ужасе. Я отчаянно хотел, чтобы она дотронулась до меня, я ненавидел, что она дотрагивается до меня, я боялся, что моё прикосновение будет для неё отвратительным. Я поднял руки и одну положил в руку Конвея. Мы сжали руки, как при рукопожатии, и его рука крепко и без смущения держала мою. Мисс Латимер, к моему удивлению и значительному дискомфорту, переплела свои пальцы с моими в жесте, который напомнил мне интимный способ, которым влюблённые могут держаться за руки. Я украдкой посмотрел по сторонам, уверенный, что кто-то заметит и обратит внимание на этот необычный и неподобающий контакт. Никто не заметил.

Мисс Латимер начала очень глубоко и шумно дышать, а мисс Аньелло закрыла глаза и повернула голову к небу. Она начала шептать и бормотать. Её слова были неразборчивы довольно долгое время. Я чувствовал себя почти подавленным. Мне было жарко, комната казалась душной и спёртой, я был смущён своей близостью и к Конвею, и к мисс Латимер – её рука, казалось, горела в моей, – и я был неспокоен из-за сеанса. Я чувствовал, что всё это глупо, и что мне нужно будет найти какой-то тактичный способ выразить это господину Муни.

Слова мисс Аньелло становились более отчётливыми. Она говорила о женщине, стоящей в поле? В саду? Мисс Латимер, сама с закрытыми глазами и громким дыханием, прервала её, спросив, не стоит ли мисс Аньелло обратиться к маленькому мальчику, который появился. Мисс Аньелло рассмеялась и сказала, что нет никакого мальчика, только женщина, женщина в саду. Этого, конечно, было достаточно, чтобы я заболел от чувства вины и страха. Мисс Аньелло окликнула женщину, затем сказала, что у неё очень тёмные глаза, холодные руки и что её сопровождает священник. Он держит яблоко.

Я не мог больше выносить. Моё тело казалось вялым и неуправляемым, мои руки горели в руках моих спутников. Я вырвал их, покинул стол и поспешил к запертой двери. В своей спешке и исступлении я сбил ключ с замка и шарил за ним на ковре. Мои руки дрожали, и мне было трудно снова вставить его, но в конце концов он повернулся, дверь открылась, и я вывалился в коридор.

К тому времени Конвей добрался до меня и крепко сжал мою руку. Друг мой, сказал он, вы в порядке? Я думаю, я пытался ответить ему, но не могу вспомнить, что сказал. Я зашатался к входной двери и распахнул её. За ужином выпал сильный снег, и у двери образовался сугроб. Метель продолжалась снаружи, и снежинки залетали внутрь, падая на ковёр и тая в тепле дома. Я вышел в ночь, и холод был восхитительным. Другие звали меня, но я едва слышал их. Я крикнул что-то в ответ, чего не помню. Затем я пустился бежать по снегу.

Быстро я добрался до дороги, и холод оживлял меня с каждым шагом. Я чувствовал, что каждый вдох – это долгий глоток воды. Липкая жара дома отпала; я чувствовал себя чистым, сильным и лёгким. Я шёл быстро, дом уже был невидим за снегом позади меня, и я вошёл в лес. Среди деревьев было тише, и снег падал хлопьями с ветвей с мягкими прерывистыми ударами. Там казалось холоднее, и я начал это чувствовать. Мои ботинки промокли насквозь. Плечи и грудь были мокрыми; ветер холодил меня, затем, казалось, обжигал.

Когда я продолжал путь через лес, мои ледяные руки и ноги стали болезненными, а затем я начал терять чувствительность. Я начал спотыкаться – я больше не чувствовал землю под собой как следует. Я засунул руки под мышки, чтобы согреть их, но это мало помогало. В своей спешке я оставил шляпу и пальто в доме Муни, и теперь я их не хватало. Передняя часть тела, подвергаемая воздействию ветра, становилась всё холоднее и болезненнее. Моё лицо было как маска, волосы мокрые. Я вышел из леса, всё ещё следуя по дороге, и потерял его защиту от ветра. Холодный воздух хлестал по мокрой одежде и коже, и я знал, что если не найду убежища, то не смогу долго продолжать.

Стена, тянущаяся вдоль дороги, была покрыта снегом, так что казалась не более чем белесым валом, но за ней я видел другие очертания – сад? Дом? Я свернул к стене и попытался перелезть через неё, но в моих закоченевших конечностях была большая неуклюжесть, и я споткнулся, набирая скорость, когда перебирался через стену, теряя равновесие на неровной земле. Я знал, что упаду, и вытянул руки, сумев ухватиться за ствол дерева. Я не мог выпрямиться, но с его поддержкой опустился на землю. Я лежал ничком на снегу, хотя помню, что это не сделало меня холоднее, чем я уже был. Моё лицо было прижато к коре дерева.

Я помню, как подумал: мне следует встать. Затем, я полагаю, я заснул. Это могло быть только на короткое время. Когда я снова пришёл в смутное сознание, рядом со мной была —

Тиллинхэст перестал писать. Он положил ручку на стол и потёр руки. Вот она, наконец. Вот они вместе. По затылку Тиллинхэста пробежало покалывание, как будто он мог каким-то образом действительно призвать её, и она могла стоять позади него в кабинете. Ему захотелось обернуться и проверить. Он удержался.

Он снова взял ручку и продолжил.

– был другой человек, который тащил меня за руки, помогая встать, перекидывая меня через свои плечи, таща меня, хотя я сопротивлялся. У него была невероятная сила. Тяжело опираясь на него, я шатался вперёд. Я с трудом пробирался по земле, и когда мы подошли к низким ступеням, я не мог поднять ноги достаточно высоко, чтобы взобраться, и другому человеку пришлось помогать мне. Затем, по звуку моих шагов, я понял, что мы на какой-то веранде, а затем через дверь и в дом.

Тиллинхэст снова положил ручку. Его руки болели. Может ли он продолжать? Нет, сейчас ему нужно отдохнуть; может быть, позже. Он подошёл так близко к сути всего, и ужас этого, и стыд переполнят его, если он продолжит. На улице стало очень темно. Он снова поднялся наверх, чтобы проведать девушку, взяв по пути ещё один пакет из раковины. Осталось около восьми. Много, но сколько ей понадобится? И как часто? Ему следовало начать готовиться сейчас, подумал он. Немного продвинуться в решении проблемы, чтобы не пришлось искать для неё ещё в панике. Паника порождает ошибки.

В спальне девушка выглядела достаточно мирно. Она была укрыта одеялом, но Тиллинхэсту пришло в голову, что он должен убедиться, что она сможет одеться, если захочет, если проснётся. Одежда, которую он постирал, была сложена на комоде в углу, и он переложил её на стул у ножек кровати, чтобы она была в пределах досягаемости. Её лицо было гладким и без напряжения, кожа прохладной и сухой. Тиллинхэст подключил новый пакет и поднял её руку, чтобы осмотреть канюлю. Всё ещё без изменений – кожа на руке была холодной на ощупь, без синяков, покраснений или воспалений, которые могли бы быть признаком инфекции. Это хорошо. Поиск новых будет проблемой, но это прогресс.

Затем он подбросил дров в огонь, поправил одеяло на её плечах. Он подумал, что немного отдохнёт в кресле-качалке. Он сел. Он был очень уставшим. Его голова тяжело лежала на шее.

Глава семнадцатая

Сара снова была в темноте, но она была не такой непроглядной, как раньше. Её кости всё ещё танцевали, гремели друг о друга. Волны тошноты всё ещё накатывали на неё. Но её сны, её воспоминания стали яснее. Она была ближе к поверхности.

Ей снилась Лина. Сначала о квартире, в Лондоне, в которой она прожила всю свою жизнь. Она была на верхнем этаже эдвардианского таунхауса. Кухня была углом гостиной, отделённым деревянной стойкой. Пол везде был из деревянного винила, за исключением ванной, где был зелёный линолеум. Была только одна спальня, в которой спали и Сара, и Лина. Сара так и не научилась называть её иначе, чем Линой. В уступку другим, в школе и в подобных местах, Сара называла её матерью. У Лины была кровать, не совсем двуспальная, но шире односпальной, а Сара спала на раскладушке с колёсиками, которую можно было выдвигать и задвигать, чтобы пройти мимо большой кровати к окну в конце комнаты.

Сара очень мало знала о своём младенчестве. Её мать не рассказывала историй. Миссис Каплан иногда рассказывала. Ты никогда не плакала, говорила она, ты была такой тихой. Как мышка. Или: я всегда боялась, что ты замёрзнешь. Не было никаких фотографий Сары, насколько она знала, до первого года в школе, когда всех фотографировали. Лина действительно положила деньги в конверт и купила фотографии, вставила их в картонные рамки, которые шли в комплекте, и расставила их на подоконниках в гостиной, по одной каждый год. Рамки самых старых посерели от солнечного света. Была одна вещь, которую Лина рассказала Саре: как и её мать, она родилась с зубами. Это было настолько необычно для Лины – говорить таким образом, что Сара запомнила каждое её слово, всё ещё слышала их – интонацию, дыхание голоса Лины. Когда ты родилась,  – сказала Лина, – ты была холодной и твёрдой. Ты выскользнула, как будто была вырезана из мрамора.

Лина часто болела, когда Сара была ребёнком. Это была закономерность, но Саре потребовалось много времени, чтобы заметить. Сначала просто казалось, что она болеет всё время. Лина никогда не ходила к врачу – как правило, она не искала посторонней помощи и, казалось, не доверяла людям. Это была ещё одна вещь, которую Сара осознала только повзрослев. До школы они всегда были только вдвоём, и часто Сара оставалась одна – сначала с миссис Каплан в квартире внизу, а когда она стала старше – совсем одна. Лина работала каждый день в маленьком супермаркете за углом, а Сара оставалась дома. До школы ей не с чем было сравнивать свою жизнь, и она не знала, что это странно. Всё было так, как было: не стоило беспокоиться.

Лина почти не говорила, поэтому Сара так и не научилась говорить. Когда она впервые пошла в школу, она не разговаривала с другими детьми или с учительницей. Она была достаточно умна, всё понимала. Её молчание не было чем-то, что она воспринимала как реальную трудность. Не то чтобы она хотела говорить и не могла. Это было похоже на сильную застенчивость. Она чувствовала себя счастливее, не говоря, а когда её заставляли, её голос был сдавленным шёпотом, который смущал её. Но она научилась говорить более бегло, писать, читать и считать. В школе у неё было всё в порядке. Не блестяще; она не была одной из умных. И она не заводила настоящих друзей: та же застенчивость, которую она испытывала в отношении речи, мешала ей делать то, что нужно, чтобы их завести. Когда она стала старше и лучше сливалась с толпой, появились группы, на периферии которых она могла парить. Её приглашали на дни рождения, она ходила на школьные танцы. Но это было ненастоящим, это не было тем, в чём она была по-настоящему вовлечена. Это было похоже на наблюдение за игрой, правила которой она никогда не выучила. Ввязаться в неё означало бы нарушить ход игры. Поэтому она держалась в стороне, хотя долгое время не знала, почему именно. Она научилась быть скрытной, как Лина.

Послушный ребёнок, у Сары не было как таковых правил дома. У неё не было времени отхода ко сну или определённого времени для уроков. Единственные правила, которые Лина когда-либо формулировала для неё, заключались в том, что что бы Сара ни делала после того, как мать ложилась спать, всё должно было быть совершенно тихо, даже если она ложилась посреди дня или утра, и что она никогда не должна добровольно сообщать информацию людям. Эти правила было легко соблюдать.

Лина хорошо заботилась о Саре. Она всегда была аккуратно и тепло одета, всегда сыта, у неё были все необходимые школьные принадлежности, она два раза в неделю играла в нетбол на площадке за приходским залом, и Лина приходила на все игры и стояла молча на холоде, скрестив руки, пристально глядя на Сару. Если Саре что-то было нужно, всё, что ей нужно было сделать, это попросить, и это появлялось. Но что касается всего нематериального, эмоционального, Лина, казалось, не понимала. Это была ещё одна вещь, которую Сара поняла, когда пошла в школу и впервые смогла наблюдать за взаимодействиями других семей.

Когда Саре было одиннадцать, в первый год средней школы, она однажды утром зашла в библиотеку и увидела на столе, где библиотекарь выставлял новые поступления, книгу в твёрдой обложке, которая сразу же захватила её. Обложка была из чёрной ткани, а на ней была луна, нарисованная белым, с полосами тёмных облаков и силуэтом летучей мыши в полёте. Название под луной было ярко-красным, шокирующим. Смотреть на обложку было захватывающе. Она взяла книгу и принесла домой.

Позже, днём, когда Лина вернулась из супермаркета, она нашла книгу лежащей на обеденном столе. Сара помнила, как она схватила её, поднесла близко к глазам, чтобы рассмотреть. Откуда у тебя это? – сказала Лина. Сара смотрела, как она быстро подошла к окну, открыла его и выбросила книгу на улицу. Дрянь, сказала Лина. Сара подбежала к окну и выглянула вслед книге – она не видела, куда она упала. Её охватило незнакомое чувство. Какое-то гудение, которое, казалось, исходило из позвоночника и расходилось по конечностям, покалывая на своём пути, вплоть до пальцев рук и ног. Открытой ладонью Сара изо всех сил ударила мать по лицу, затем развернулась и выбежала из квартиры, вниз по лестнице, на улицу. Лина не последовала за ней.

Книга упала в лужу на тротуаре и была испорчена. По правилам, Сара должна была заплатить за замену, но библиотекарь никогда не просил её об этом, только принял книгу обратно и кивнул, когда Сара прошептала ему, что это был несчастный случай, что ей очень жаль.

Саре исполнилось восемнадцать в середине последнего года школы. Был куплен торт из магазина, чтобы отпраздновать, и маленький подарок от Лины: перочинный нож, складной, с двумя лезвиями, большим и маленьким; ножницами; пилкой для ногтей; открывалкой; отвёрткой; крошечным пинцетом, выдвигающимся из рукоятки. Он был очень острым; Сара порезалась, когда открыла большое лезвие, чтобы рассмотреть его. Лина вышла из комнаты при виде раны и заперлась в спальне, отказываясь выходить, пока Сара не заверила её, что рана обработана и перевязана.

Через пару недель школа закрылась на Рождество, и Лина сказала Саре, что уезжает. Было ясно, что она планировала это долгое время. Сара была умной девочкой, сказала Лина, она справится. Лина разложила на кухонном столе картонные папки. Она переписала квартиру на Сару, добавила её на банковские счета и в графики оплаты коммунальных услуг. Денег было достаточно, чтобы продержаться какое-то время, и она сможет найти работу после окончания школы. Лина выделила номера для оплаты счетов, объяснила про новые банковские карты, которые заказала на имя Сары, содрала маленькие окошки, скрывающие PIN-коды, и приклеила их на белую бумагу, чтобы их можно было прочитать. Рядом со столом стояла большая пластиковая коробка со всеми документами Сары: медицинские вещи, документы, удостоверяющие личность, прививочные карты, школьные табели. Лина всё систематизировала, чтобы облегчить жизнь.

Где мой отец? – спросила Сара.

Лина не ответила, но, как показалось Саре, не потому, что не обратила внимания.

Это было случайно? – спросила Сара.

Лина наклонила голову – она не поняла вопроса.

Ты хотела ребёнка?

Лина, казалось, задумалась на мгновение. Да, сказала она. Но ты была не тем, чего я ожидала. Ты была маленьким зверьком. Тянущиеся руки, хватающие руки. Тебе нужно было так много. Я не представляла этого.

Рано утром следующего дня, за пять дней до Рождества, в холщовых кедах, джинсах и дождевике, с рюкзаком на спине не больше Сариной школьной сумки, Лина ушла. Сара, заспанная, всё ещё в пижаме и махровом халате, вышла на улицу с матерью. Лина неловко обняла её, затем пошла в сторону метро. Когда Сара вернулась в квартиру, на подоконнике снаружи сидел ворон. Ворон трижды постучал клювом по стеклу и улетел.

Окно исчезло, квартира исчезла. Темнота снова рассеивалась, туман таял. Она была в кровати, но не в своей. Не в той кровати, что в гостинице. Сара открыла глаза. Сначала зрение было тусклым. Она моргнула, и всё стало яснее. Потолок над ней был в трещинах и пятнах. Она повернула голову и увидела верхнюю часть окна с рваными шторами. Она повернулась дальше, перекатываясь на бок, и в углу комнаты, таящийся, как призрак, стояла тёмная фигура. Сара непроизвольно зажмурилась от шока. Сердце колотилось, желудок сжимался. Что-то болело в руке. Она снова открыла глаза и увидела, что к ней что-то прикреплено, цепляется за неё, и именно это причиняло боль. У этого был хвост, тёмный, как кровь, уходящий куда-то, и она схватилась за него и потянула. Когда вещь оторвалась от неё, боль вспыхнула, а затем утихла.