Текст книги "Тиллинхэст (СИ)"

Автор книги: Клэр Кейвенаг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Он ждал. Сара не двигалась. Он поднял её руку и поднёс к лицу мужчины. Он слегка прижал её пальцы к крови там. Он отпустил её руку, и она бесполезно соскользнула вниз, на шею мужчины. Возможно, он поторопился. Он хотел избавить её от страданий, приведя мужчину к ней; он думал, что ждал так долго, как мог. Он боялся, что ждал слишком долго, но, возможно, ждал недостаточно, и она ещё не была готова, не была голодна.

Тиллинхэст встал на колени позади Сары, коленями упираясь в её спину. Он достал из кармана перочинный нож и раскрыл лезвие. Это был хороший нож. Он держал заточку и легко точился. Он использовал его, чтобы разрезать яблоко, данное Линой, чтобы затачивать перья и карандаши. Он использовал его, чтобы вскрывать людей. Перегнувшись через Сару, Тиллинхэст отвёл её руку от шеи мужчины. Указательным и средним пальцами он нащупал наружную яремную вену. Остриём перочинного ножа он надрезал её, открыв разрез около двух дюймов. Кровь начала течь немедленно, со скоростью, которая удивила и встревожила его. Он случайно уронил нож и не видел, куда он упал. Как он перешёл от этого к следующему шагу? До того, как мужчина истёк кровью?

Голова Сары откинулась на земляной пол. Тиллинхэст взял её, одной рукой сверху и одной снизу за шею, и прижал её лицо к ране. Он старался быть нежным, но льющаяся кровь приводила его в панику. Он толкал её, пока не почувствовал, что лицо Сары прижато к шее мужчины. Мгновение ничего не происходило.

Затем раздался звук, движение. Рука Сары сдвинулась по туловищу мужчины. Она тащила её, пальцы всё ещё неловко согнутые, вверх по майке мужчины, на грудь, до самой шеи. Она ухватилась за него. Тиллинхэст почувствовал такое огромное облегчение, что чуть не упал, и он опустился на землю позади Сары. Когда он смотрел, она придвинулась ближе к мужчине, притягивая себя к нему.

Тиллинхэсту было стыдно смотреть на неё. Он не должен был этого видеть; он не хотел. Так ли он выглядел, когда делал это? Нет, подумал он, он выглядел хуже. Более активным, более странным. Он отвернулся, к траншее с другой стороны, просто пятну более глубокой тьмы в тусклом подвале, и вверх, к двери. Который час? Было поздно или рано? Скоро ли наступит утро?

Лицо Сары было прижато между шеей и плечом мужчины. Тиллинхэст видел очертания её уха, щёку. Цвет уже возвращался. Она свернулась ближе к телу. Её руки держали плечи мужчины, одна нога была перекинута через его. Это не займёт много времени.

Он вернулся в дом и сел в кабинете. Он достал список из ящика. Он больше не хотел его хранить, но теперь ему нужно было отвлечься. И чем больше времени он проводил с Сарой, тем труднее было сохранять решимость оставить её. Это напомнит ему. Это было хорошим упражнением.

Тиллинхэст зажёг свечу, чтобы видеть, что пишет, и начал.

Хлоя Андерсон , написал он, 55 лет. Умерла в 2014 году. Похищена с кладбища Аспинволл, Коннектикут. Характерная выпуклая коричневая родинка на правой щеке.

Дэвид Гринблатт, 74 года. Умер в 2014 году. Похищен с берегов реки Понагансет у дороги Уинсор. Автоматические наручные часы с надписью «Дэвиду, на день рождения» на корпусе.

Хироси Ямамото, 65 лет. Умер в 2013 году. Похищен с парковки в Ньюпорте. Носил рюкзак с набором акварельных красок, в основном пейзажи.

Зрение плыло. Он всё ещё думал о Саре и мужчине в подвале. Он продолжал представлять их, снова и снова. Хотел ли он вернуться туда? Нет. Чего он хотел? Был ли он голоден? Нет. Ещё не время.

На следующей строке он написал: Дэвид Джонс, около 70 лет. Умер в 2013 году. Похищен с парковки Bally’s в Тивертоне. Каштановые волосы, окрашенные. Был одет в костюм с бейджиками, без других удостоверений. Сложенная пятидесятидолларовая купюра внутри правого ботинка.

На следующей строке он написал: Бен Нортон, 35 лет. Умер в 2013 году. Похищен из государственного парка Снейк-Ден. Клюшка для хоккея в рюкзаке.

На следующей: Фергюс Рич, 32 года. Умер в 2013 году. Похищен с дамбы водохранилища Сайчуэйт. Носил необычный фотоаппарат в холщовой сумке.

Он уронил ручку, истощённый усилием. На сегодня достаточно. Воздух в кабинете казался душным и жарким. Впервые за много лет ему захотелось выпить или поплавать. Тиллинхэст встал и подошёл к окну. На горизонте был бледный свет, рассвет не за горами. Стоит ли ему проведать Сару? Нет, опасности нет, нет нужды. Если он спустится туда, это будет только для себя, а это вовсе не причина.

Ему хотелось прогуляться по лесу, но он не хотел оставлять Сару одну в доме, когда она закончит. Возможно, она испугается и ей понадобится поддержка. Возможно, она почувствует себя прекрасно и захочет чего-то ещё. Чтобы ни случилось, он будет ждать её и будет готов сделать это, когда она попросит. Он вышел в коридор и ходил взад-вперёд, проходя мимо низкой двери в подвал. Утренний свет становился сильнее. Прошло слишком много времени? Он не знал, как долго это должно длиться.

Тиллинхэст снова подошёл к входной двери и сел на нижнюю ступеньку лестницы, локти на коленях. Он замер, даже перестал дышать, и прислушался. Он не слышал ничего. Он представил Сару, распростёртую на мужчине в подвале. Затем он представил, что он сам – тот мужчина в подвале. Он покачал головой, чтобы развеять мысль. Кто был этот мужчина? Тиллинхэст скоро узнает. Он уберёт всё за неё, разденет его, вымоет, завернёт во что-то, опустит в землю. Тиллинхэст осмотрит вещи в поисках улик о личности мужчины, а затем сожжёт их в печи внизу. Он не возражал против уборки, он привык к ней, она будет уставшей, это будет приятным делом, которое он сможет сделать для неё. И он узнает, кто этот мужчина, что заставит его чувствовать себя лучше, если он не будет слишком зацикливаться на деталях. Он сможет внести мужчину в список. Ещё одна его жертва. Он сможет взять на себя ответственность за него, что защитит Сару и что также, как он думал, развеет это плохое чувство. Это чувство было похоже на то, как если бы ты находился по другую сторону закрытой двери, слыша счастливые голоса внутри, но не в силах разобрать их слов.

Он не мог переключить свой ум на другое, он не мог отвлечься. Поэтому Тиллинхэст вернулся в кабинет и достал своё признание.

Глава двадцать пятая

Наступил назначенный день эксгумации. Конвей прислал мне письма, которые держали меня в курсе. Он навещал меня реже. Я думал, что это естественно – он, я полагал, был занят своей работой и дополнительным давлением, связанным с управлением тем, что он считал извращённой, опасной истерией. Теперь я думаю, что хотя всё это было правдой, его отдаление было также связано с тем, что его собственное здоровье к тому времени быстро ухудшалось.

Его последнее письмо, подтверждающее дату, время и место – баптистское кладбище, в следующую пятницу, в одиннадцать часов ночи – содержало деталь, которая была для меня весьма удивительной и ужасной. Я поражаюсь, что не заметил этого раньше, но до той последней записки Конвей ни разу не упоминал мне имя семьи, о которой шла речь. Если вы читали эти страницы, я уверен, вы поняли это задолго до меня. Тела, подлежащие эксгумации, принадлежали членам семьи Браун.

Эта деталь ничего не значила для Конвея. Он упомянул её небрежно. Мистер Браун и его соседи назначили время и не поддадутся на уговоры. Имя Браун, написанное чёрными чернилами Конвея, казалось мне выжженным на странице. Его края светились, мерцали. Моё сердце билось быстро, и меня накрыла волна тошноты.

Моей первой мыслью было, что я ни при каких обстоятельствах не могу присутствовать. Я не мог встретиться с Браунами. Я, и только тогда эта мысль пришла ко мне в такой нестираемой формулировке, осквернил их дочь. Я наслаждался этим и представлял, как сделаю это снова. Я начинал думать о том, чтобы причинить себе вред, чтобы не делать этого снова. Я не мог встретиться со стыдом или их гневом. Я боялся того, что может случиться со мной, и был парализован знанием, что, что бы это ни было, я, безусловно, заслужил это. Я заслужил в пять раз больше того, что они могли бы мне воздать. Но я был трусом, и я хотел пощадить себя.

Я придерживался этой позиции, возможно, три дня, но я не осмеливался заявить о себе, ответив на письмо Конвея. Поскольку он перестал так часто навещать меня, мы часто переписывались, иногда прося мальчика подождать, чтобы мы могли ответить на записки с обратной почтой. Моё молчание было поэтому заметным, и оно вскоре привело Конвея ко мне.

Я увидел, что он изменился: худой, бледный, тени под глазами. Однако я предположил, что это из-за стресса. Я не придал этому значения. Трусость момента пересилила трусость долгосрочную: глядя на друга, я не мог сказать ему, что не поддержу его. И поэтому я согласился присутствовать на эксгумациях, которые уже быстро приближались. Он знал, я думаю, что я намеревался отказаться, и я увидел боль на его лице. Я не мог причинить больше. В те дни я был тщеславен. Я остаюсь таковым, но природа моего тщеславия, я думаю, изменилась. В юности я хотел, чтобы люди хорошо думали обо мне. Теперь я не хочу, чтобы они думали обо мне вообще. Это старое тщеславие помешало мне спрятаться, требовало, чтобы я присутствовал, несмотря на мой страх.

Меня отвлекали и другие заботы. За неделю до этого меня вызвали к банкиру моего отца в Провиденс. Он сообщил мне, что стоимость имущества моего отца полностью исчерпана, и мне нужно найти новый источник дохода или продать часть недвижимости: дом или церковь. Я сказал ему, что обдумаю варианты и свяжусь с ним, как только решу, но по правде говоря, моё решение было принято до того, как я покинул его офис, чтобы вернуться домой в тот день: я откажусь от церкви и дома и покину Уксфорд. Чем больше я размышлял об этом решении, тем легче себя чувствовал. Я уеду в новое место, стану кем-то новым. Я освобожусь от тени отца, тени моего греха, моего страха перед мистером Брауном. Мои низменные инстинкты, теперь пробуждённые, казалось, доминировали в каждый мой момент, во сне и наяву. Возможно, думал я, если я уеду, я смогу освободиться от них, вести хорошую, чистую жизнь. Я никому не сказал, но был полон решимости.

В назначенный вечер я отправился в приёмную Конвея – она находилась между моим домом и кладбищем. Я оставил там лошадь, и мы пошли пешком к месту захоронения. Была весна, и хотя снег растаял, воздух всё ещё кусался. Конвей нёс фонарь, но его тусклый свет мало помогал. Лес был тёмным. Мы держались дороги как можно дольше, а когда дошли до места, шли почти вслепую через лес.

Сначала мы ничего не видели. Всё наше внимание требовалось, чтобы не споткнуться о неровную землю. Тропа, проходимая для повозок днём, ночью становилась коварной. Мы следовали за пятном света от фонаря вверх по склону. Через некоторое время мы увидели другие огни, мерцающие сквозь деревья. Были разожжены костры, было движение. Затем звук. Голоса, шаркающие шаги, звук, от которого мне стало холодно, который я сначала не мог идентифицировать, но который оказался лопатой, прорезающей влажную землю.

Мы подошли к воротам в низкой стене, окружающей кладбище, прошли через них и вышли на поляну. Я не знаю другого способа описать сцену, представшую перед нашими глазами: она была адской. Участок Браунов находился на дальнем краю. По обе стороны от маленькой группы надгробий, некоторые резных, некоторые просто полевые камни-маркеры, были разожжены костры. Их мерцающий свет освещал кладбище. Местные мужчины, закатав рукава до локтей, вскрывали гробы. Я увидел четыре траншеи.

Справа, между воротами и могилами, стояла группа мужчин, наблюдая за эксгумацией. Как только я их увидел, меня охватил ужасный страх, что один из них – мистер Браун. Я никогда не видел его раньше – что, возможно, должно было быть успокаивающим. Если я не могу узнать его, как он может узнать меня? Я изучал их силуэты, пытаясь определить, кто из них мог быть им.

Они повернулись при нашем приближении, и мне пришлось приложить усилия, чтобы не отшатнуться от удара, который, я был уверен, последует. Я узнал мэра; его белая борода светилась в темноте. Рядом с ним другой мужчина в длинном тёмном пальто, который оказался пастором баптистской церкви. Учитель местной школы стоял рядом с ним, а на краю – молодой человек по фамилии Глейзер, аккуратно одетый, который, как я узнал, был журналистом, присланным из Провиденса, чтобы записать происходящее.

Конвей представил меня тем, кого я не знал; мы обменялись рукопожатиями. Мэр назвал всё это «плохим делом», и раздались одобрительные хмыканья. Конвей и я заняли свои места среди них.

– Мистера Брауна здесь нет? – спросил я.

Конвей покачал головой. – Он не смог этого вынести. Он ждёт в таверне.

Я покачнулся от облегчения, и Конвей поймал меня за локоть. Он выглядел обеспокоенным, но ничего не сказал. Я вполне мог споткнуться о какую-нибудь неровность на земле, которую нельзя было увидеть при мерцающем свете костров. Я знал, однако, что моё облегчение не было полным. Я понял из его тона, что Конвей ожидал, возможно, что мы присоединимся к мистеру Брауну после, чтобы пересказать произошедшее.

Вокруг самой западной из вскрываемых могил произошло внезапное движение. Мужчины спрыгнули в вырытую ими яму; гроб был поднят и поставлен на дёрн рядом с ней. После этого гроб оставили неоткрытым, и команда, которая его раскапывала, разошлась и присоединилась к другим. Копка пошла быстрее, и вскоре остальные гробы также были извлечены и поставлены на землю.

Копка прекратилась, и воцарилась гнетущая тишина. Один из рабочих, по инстинкту или по предварительной договорённости, я так и не узнал, подошёл к нашей группе. Конвей шагнул вперёд, чтобы встретить его. Всё, что произойдёт, как я понял, будет решаться между ними двумя.

Они пожали руки, и я заметил, что земля с могилы на руке мужчины перешла на руку Конвея.

– Я должен спросить, – сказал Конвей голосом тихим, но не слабым, – в последний раз, чтобы вы отказались от этого начинания. Нет никакой связи между телами и болезнью Ричарда, или чьей-либо болезнью. Из этого не выйдет ничего хорошего. Может быть вред.

– Мы продолжим с вами или без вас, – сказал мужчина.

Конвей последовал за ним к первому гробу. Я пошёл тоже. Я был в ужасе, как редко до или после. Настолько велик был мой страх, что маленькие звуки на поляне, звуки сдвигающихся ботинок, мягкие шорохи из леса, окружавшего нас, треск дров в кострах, казались такими же громкими и роковыми, как выстрелы. Мои ботинки, казалось, прилипали к земле. Но я всё равно следовал.

Горожане, трудившиеся над эксгумацией могилы, столпились с одной стороны. Конвей, я и мужчина, выступавший их лидером, стояли с другой, позади нас – учитель, священник, мэр, молодой журналист Глейзер. Гроб, в центре нашей группы, показывал следы своего пребывания в земле. Древесина была пропитана водой и деформирована.

– Ну, давайте покончим с этим, – сказал Конвей.

Один из рабочих шагнул вперёд. В руках он держал короткий лом. Он нагнулся и вставил лом между крышкой и корпусом гроба, забивая его железным молотком. Он нажал на лом, и дерево застонало. Он повторил этот процесс в других местах вдоль шва. В конце концов гвозди вышли, и крышка сдвинулась. Она теперь была отделена от основания гроба, просто лежала там, скрывая тело внутри.

Мужчина прижал руку ко лбу, как бы собираясь с духом, затем бросил лом, схватил крышку и поднял её. Раздался своего рода коллективный крик, и толпа, как один человек, отшатнулась от гроба, как круги на пруду, когда в воду падает камень. Я отступил. Я сделал это по инстинкту. Я ещё не видел, что внутри, но мой страх был так велик, что сам факт открытия отбросил меня назад.

Конвей не отступил. Он шагнул вперёд и наклонился ближе, вглядываясь в то, что было в гробу, он сказал: – Миссис Браун похоронена восемь лет. Её останки высохшие, частично скелетированные. Её разложение соответствует тому, что я ожидаю от тела, пролежавшего так долго.

Конвей выпрямился и посмотрел на круг мужчин. – Прошу, подойдите и посмотрите сами. Она не причинит вам вреда.

Я заставил себя подойти ближе. Я не сводил глаз с надгробия. Элиза Браун, возлюбленная жена Джорджа Брауна. Покинула этот мир в 1884 году в возрасте сорока семи лет.  Заглянуть в гроб было всё равно что броситься с обрыва. Я глубоко вздохнул и мельком заглянул вниз.

Зрелище, представшее моим глазам, было не тем, чего я ожидал. Миссис Браун была одета в те же одежды, в которых её похоронили, хотя они выцвели и запачкались. Её волосы всё ещё были видны, как и часть кожи, хотя та, что осталась, высохла и разрушалась. Кое-где были видны кости черепа. Вид был не похож на выветренную древесину. Я не хотел бы прикасаться к ней, но мог смотреть на неё без ужаса.

– Это не она, – сказал рабочий, разговаривавший с Конвеем. Толпа издала одобрительные звуки. Как один, мы двинулись к следующему гробу.

Между ними, казалось, не было большой разницы. Конвей занял своё место у ног гроба. – Первая мисс Браун похоронена пять лет, – сказал он. Гроб был вскрыт; все отступили, хотя не так далеко, как от первого. Конвей снова приблизился, наклонившись, держа фонарь над трупом, чтобы лучше рассмотреть.

– Её тело похоже на тело миссис Браун, – сказал он. – Высохшее, частично скелетированное. Совершенно нормально.

Я взглянул на неё. Он говорил правду: она напоминала свою мать. Кожи было больше, больше цвета в волосах, возможно, больше в одежде. На её платье были тёмные пятна, включая одно, опоясывающее шею. Я предположил, что они были вызваны водой, просочившейся после захоронения.

– Не она, – снова сказал представитель. Мы все двинулись дальше.

Следующий гроб был в заметно лучшем состоянии, чем предыдущие два. Он не деформировался в земле, древесина казалась крепкой. Мужчина с ломом приблизился. Его работа теперь была быстрее, увереннее. Мы все привыкали к рутине. Я чувствовал, что овладел ситуацией – что я уже могу представить тело. Я чувствовал себя утешенным. Я знал, что увижу и как это на меня повлияет.

Эта уверенность покинула меня, когда крышка слетела с третьего гроба. Как один, мы все отшатнулись, зажимая рты руками, прижимая носовые платки к лицам. Из гроба исходил ужасный запах. Он был ошеломляющим. Запах был зловонным, но со странной сладостью, которая делала его ещё более неприятным. Он был настолько сильным, что хотя после первого вдоха я задержал дыхание, воспоминание о нём осталось настолько отчётливым, что у меня подступила тошнота. Я прижал рукав пальто к носу и рту и, когда почувствовал, что должен, делал самые маленькие вдохи только ртом. Мне казалось, что я чувствую его вкус.

Теперь я знаю, конечно, что в нём не было ничего особенного – если понимать под «особенным» необычное. Безусловно, он был ужасен, но так много вещей ужасны. За время моего пребывания в этом дышащем мире я смог наблюдать, что характерная черта жизни в том, что всё находится в постоянном разложении. Трава засыхает, и цвет её опадает , – говорит Исаия. Всё проходит, даже когда мы смотрим. Ничто не чисто, всё разлагается, каждый, от новорождённого младенца до человека, испускающего последний вздох, все цветы, все животные. Теперь мы знаем, что и сам мир разлагается, солнце догорает. Нет постоянства, нет здоровья. Всё растворяется. Но это был мой первый раз, когда я стоял лицом к лицу с этой скрытой стороной мира, и запах ошеломил меня; он витал между моими вдохами, как дух, овладевший мной. Теперь я был напуган. Моя уверенность, такая твёрдая всего секунды назад, исчезла.

Я был не единственным. Круг вокруг гроба расширился. Мужчины позади меня застонали, когда запах достиг их.

Конвей оставался исключением. Он сохранял свою позицию у гроба. Его поза не выдавала признаков удивления или отвращения. Он выглядел так же, как и весь вечер. Не совсем расслабленным, но смирившимся. Наклон его плеч был печальным, усталым, не встревоженным или испуганным. Мужчина с ломом не открыл гроб; его крышка всё ещё лежала сверху. Он отступил за надгробие. Конвей сам наклонился и взялся за дерево обеими руками, поднимая крышку и кладя её на траву рядом с ящиком. Запах усилился. Я боролся, чтобы сохранить самообладание.

Конвей заглянул в гроб. – Вторая мисс Браун умерла полтора года назад, – сказал он. – Хотя её внешний вид может удивить некоторых из вас, это совершенно —

Его прервал крик одного из рабочих. – Это она! – сказал мужчина.

– Вовсе нет, – сказал Конвей, его голос всё ещё был спокоен, хотя он говорил громче, чем раньше.

– Она раздулась от этого! – снова закричал мужчина. – Это покрывает её губы!

Эти слова ничего не значили для меня. Я шагнул вперёд, чтобы взглянуть на труп.

Это было совершенно шокирующе. Лицо второй мисс Браун стало фиолетовым, почти чёрным. Её язык – тоже потемневший – торчал из открытого рта, и большое количество чёрной жидкости, блестящей, липкой, как сироп, воняющей смертью, вытекло изо рта и носа и пропитало воротник её платья. Одна рука была согнута, кисть прижата к боку гроба. Её живот был вздут, почти как если бы она ждала ребёнка. Я никогда не видел ничего подобного. В тот момент я поверил бы, что она бродит по ночам.

– Я понимаю, это сюрприз, джентльмены, – сказал Конвей, – но я уверяю вас —

Его голос был заглушён рёвом толпы. Другие, как и я, подошли заглянуть в гроб, и они вскрикивали от удивления, отвращения, новообретённой уверенности.

– Джентльмены, – сказал Конвей тоном, которого я никогда раньше не слышал, – подумайте, умоляю вас, о корове в вашем поле, как она раздувается, когда умирает! Подумайте о портящемся куске мяса, подумайте —

– Она бродит! – закричал один.

– Она питается! – закричал другой.

– Вовсе нет, джентльмены! – воскликнул Конвей. – Всё это совершенно естественно, если вы позволите мне, я могу продемонстрировать с помощью – Другой рёв прервал его.

– Это она! Давайте её!

– Сначала! – закричал представитель, привлекая внимание, поднимая кулак в воздух. – Сначала давайте сделаем последнюю.

Гул согласия. Круг перестроился вокруг последнего гроба, хотя в нём теперь был разрыв: никто не хотел стоять спиной ко второй мисс Браун. Мужчина с ломом подошёл к Конвею и передал ему инструмент. Он больше не будет касаться гробов.

– Третья мисс Браун похоронена год назад, – сказал Конвей. Осторожно, он сам вскрыл гроб ломом, сдвигая крышку. Толпа отшатнулась. Я смотрел на друга, чтобы увидеть его реакцию. К моему большому беспокойству, в его поведении было что-то иное. Вместо того чтобы наклониться и осмотреть содержимое гроба, он выпрямился и прижал руку ко рту. Он выглядел удивлённым. Удивлённым и озадаченным.

– Я не… – сказал он, – я не совсем знаю… – он замолчал. Я шагнул вперёд и увидел в гробу не что иное, как три полевых камня. Древесина была сухой и выглядела относительно чистой, камни большими и, я полагал, тяжёлыми. Конвей нагнулся и засунул руку в ящик. – Тела здесь нет, – сказал он.

Настроение толпы было озадаченным или даже скучающим. Раздались крики, что пора заняться второй мисс Браун. Никто не интересовался этой маленькой загадкой. Они были заворожены ужасным и упускали очевидное. Чтобы подготовиться к следующему, кто-то подбросил дров в ближайший из двух костров. Это вызвало внезапную вспышку света и искр, и при их свете, совершенно случайно, я разглядел надпись на последнем надгробии.

Читатель, вы, я уверен, уже знаете, что там было написано. Лина Браун, родилась в 1870 году, умерла в 1892 году. Возлюбленная дочь Джорджа Брауна.  Моё отвлечение и смятение после этого были велики, и остальное из того, что произошло на кладбище, для меня как в тумане. Однако я перескажу то, что могу вспомнить.

Внимание снова обратилось к телу второй мисс Браун. Был приготовлен длинный нож, такого типа, какой используется для разделки туш, и его вручили Конвею, который, без колебаний, со смиренной решимостью, взял его и подошёл к гробу. Мой друг снял пиджак и закатал рукава белой рубашки выше локтей. Ему было поручено извлечь сердце, лёгкие и печень для осмотра толпой. Конвей сделал надрез в брюшной полости, и тело издало странный звук, похожий на вздох. Это ещё больше разожгло толпу, хотя, как я теперь знаю, это было совершенно естественным явлением, вызванным выходом газов разложения.

Конвей извлёк органы из тела и поместил их, один за другим, на крышку гроба для осмотра. Внутри полости тела всё плавало в тёмной жидкости, которая при тусклом мерцающем свете костров была истолкована зрителями как живая кровь, ещё один признак того, что именно вторая мисс Браун распространяла чахотку среди них. Конвей пытался вразумить их, но всё было бесполезно. В угли костра были положены камни в качестве подготовки к сожжению извлечённых органов.

Мой друг, бледный, шатаясь, как будто он пил, подошёл ко мне и сказал, что наша работа на сегодня окончена. Его руки были тёмными от крови тела, и он попросил меня собрать и нести его пиджак. Оставалось только одно: мы должны пойти в таверну, чтобы встретиться с мистером Брауном и рассказать ему о произошедшем.

При упоминании его имени, я уверен, мой цвет стал таким же плохим, как у Конвея. Но к этому моменту я чувствовал себя настолько подавленным, что моя тревога притупилась. Также абсурдная мысль, и сбивающая с толку, утешила меня и в некоторой степени успокоила мои опасения по поводу встречи с мистером Брауном: к тому времени, когда я осквернил его дочь, она, по-видимому, была мертва уже несколько месяцев. Неужели я всё это вообразил? Эта возможность была так заманчива. И всё же гроб был пуст. Я не мог избавиться от этой мысли.

Мы молча пошли обратно к таверне. Ручей протекал у дороги, и когда мы дошли до него, Конвей подошёл к воде, чтобы умыться. Я поднял фонарь над ним. Он яростно тёр кожу предплечий, рук и пальцев, под ногтями. Он плеснул холодной водой в лицо. Верхняя часть его рубашки и жилета, а также волосы промокли. Когда он закончил, я подал ему пиджак, и мы продолжили путь по дороге. Звуки ночи, такие яркие и тревожные для меня раньше, теперь едва доходили до меня. Ноги Конвея волочились по земле. Никто из нас не говорил. Я чувствовал, что должен что-то сказать, попытаться утешить его, но я не мог придумать ничего подходящего.

Было уже за полночь, когда мы добрались до места. Я никогда не был внутри таверны и держался позади, ожидая, пока Конвей поведёт. Как будто это было совершенно естественно, он толкнул деревянную дверь. Жёлтый свет хлынул наружу, и это утешило меня после темноты кладбища и дороги. Я последовал за ним.

Мистер Браун был единственным посетителем. Хозяин таверны, который, очевидно, сидел с ним, встал при нашем приближении. Он сказал, что мы можем оставаться сколько угодно, и что мы должны погасить свечи, когда закончим, затем он удалился наверх, в свои комнаты.

Старше и меньше, чем я ожидал, мистер Браун был человеком скромной внешности. У него были белые волосы и белая борода. Перед ним стояла кружка с элем, которую он осушил, когда мы сели. Браун смотрел на меня без малейшего намёка на узнавание.

– Мой друг, преподобный Тиллинхэст, – сказал Конвей в качестве представления. – Он тоже присутствовал.

Браун кивнул, затем снова обратил внимание на Конвея. Несмотря на сиропообразную тупость, нахлынувшую на меня на кладбище, моё сердце билось быстро. Но расплаты не было. Мистер Браун не знал меня.

– Я не смог предотвратить это, – сказал Конвей мистеру Брауну.

Браун кивнул. – Они что-нибудь нашли?

Конвей вздохнул и прижал пятки ладоней к глазницам. – Они верят, что нашли, но я даю вам слово, что не было ничего необычного.

– Кого?

Конвей снова вздохнул. – Они надругались над телом второй мисс Браун.

Я ждал, что он упомянет пустой гроб Лины, но он так и не сделал этого. Я не уверен, почему – учитывая причину всего гротескного предприятия, кажется невероятным, что Конвей ничего не сказал об этом. Я могу только предположить, что он – как и толпа, которую мы оставили на кладбище, – был охвачен другим ужасом и не обратил внимания на пропавшее тело. Что касается меня, я слишком боялся мистера Брауна, чтобы рискнуть привлечь к себе внимание, сказав что-либо.

Браун кивнул. – Дай Бог, теперь у меня будет покой.

– Воистину, – сказал Конвей.

Браун поблагодарил его за помощь, затем надел пальто и покинул нас, выйдя в ночь. Конвей спросил, есть ли у меня деньги, и я протянул ему свой кошелёк. Оставив монеты на полке в дальнем конце комнаты, он достал бутылку спиртного и два стакана и налил каждому из нас. Это был первый из многих в тот вечер. Конвей осушил свой стакан и сказал: – После сегодняшней ночи я не более чем обычный мясник. Мне нужна новая профессия.

Я успокаивал его, конечно. Я сказал ему, что он сделал всё возможное, что произошедшее случилось бы независимо от его присутствия, и что, присутствуя, он, возможно, предотвратил больший вред. Всё это он отрицал. Конвей чувствовал, что он, возможно, оправдал или узаконил увечье. Он опасался, что подпитывал традицию, что могут произойти ещё эксгумации. Когда я заметил, что события вечера казались ужасным пережитком далёкого прошлого, Конвей ответил, что боится, что это скорее видение будущего. Мои попытки облегчить его вину были бесплодны. Он пил быстро, и я не мог за ним угнаться.

– Я знаю, как они должны выглядеть, но никто здесь не знает, – сказал он внезапно, после того как некоторое время сидел молча.

Я спросил, что он имеет в виду.

– Никто здесь не знает, как они выглядят, когда гниют, – сказал он. – И я могу представить, что это не имело бы смысла, если бы вы никогда этого не видели.

Вот что он имел в виду: он пытался объяснить на кладбище, что состояние второй мисс Браун было ожидаемым, но толпа не поверила ему. Я спросил, откуда он знает.

– Один из моих профессоров, – сказал он, его голос теперь был слабым и дрожащим. Он был совершенно пьян. – Он был на войне. Увлекался фотографией. У него была большая коллекция. Он часто показывал нам фотографии. Раны, ампутации. Люди из лагерей, худые, как скелеты. И тела, лежащие в полях. Как они раздувались, как кожа темнела. Но никто здесь не знает. Или не помнит. Или ему всё равно.

Конвей опрокинул остатки бутылки в свой стакан и проглотил, как горькое лекарство. Он немного закашлялся, и тогда я предположил, что алкоголь обжёг ему горло, что он проглотил неправильно.

– Люди думают, – сказал он, – что жизнь упорядочена. Или, может быть, не жизнь, но, возможно, тело. Они думают, что быть созданным по Его образу означает, что всё должно быть понятно. Но это не так. Природа ошибается. Я всё ещё чувствую запах тела той девушки на своих руках. – Спиртное было выпито, свечи догорали. Я взял правую руку Конвея в свои на мгновение. После долгого молчания мы ушли.