Текст книги "Тиллинхэст (СИ)"

Автор книги: Клэр Кейвенаг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

На следующей строке Тиллинхэст написал: Дэвид Каннингем, 65 лет. Умер в 2014 году. Похищен из государственного парка Бивертейл. Круглые солнечные очки, жёлтый рюкзак.

На следующей строке: Неизвестный мужчина, около 60 лет. Умер в 2014 году. Похищен из парка Уоллум-Лейк, Массачусетс. Очень высокий, занимался бегом. При нём была связка ключей, но без удостоверения личности. Лысый.

Он убрал бумаги и пошёл в гостиную отдохнуть. Ночью Саре снова стало хуже. Он слышал, как она ворочается в кровати. Он часто проверял её. Дыхание стало тяжёлым. Кожа потеряла цвет. Он подключил ещё один пакет к её канюле, но через несколько часов ей не стало лучше. Тиллинхэст видел, как выгибается и изгибается её спина, будто что-то в позвоночнике пытается прорваться наружу. Он помнил, что это было за ощущение. Всё шло по нарастающей. Её бессознательное состояние не продлится долго. Затем она проснётся. Когда она проснётся, она будет голодна.

Он снова ввёл обезболивающее, и оно немного облегчило её состояние, но она всё ещё металась в кровати. Он спустился вниз, взял предпоследний пакет, достал перочинный нож из кабинета и вернулся в её комнату. Сара скулила. Тиллинхэст положил нож и пакет на тумбочку и обдумывал, как действовать дальше.

Подхватив её под мышки, он поднял Сару к себе на колени и прислонил к своей груди. Когда он потянул её вверх, Сара застонала, и Тиллинхэст чуть не остановился, чтобы узнать, чем он ей причинил боль. Он знал, однако, что ей было больно от всего, и что будет только хуже. Теперь её туловище было направлено вверх, а голова покоилась на его плече. Левой рукой Тиллинхэст взял пакет и перочинный нож. Он переложил пакет в другую руку и ножом отрезал верхний угол. Почти сразу он понял, что это была ошибка. Регулировать поток из углового отверстия будет очень трудно. Он устроит беспорядок. Но возвращаться было поздно. Ему придётся постараться изо всех сил.

Указательным и большим пальцами правой руки он зажал обрезанные края пакета, чтобы жидкость не выливалась. Он чувствовал её запах, но ему нужно было сохранять концентрацию. Другой рукой он взял Сару за подбородок и приоткрыл ей рот. Хотя она была без сознания и в основном расслаблена, в бездействующих мышцах её челюсти была ужасающая эластичность, которая казалась ему отвратительной. Глубоко вдохнув через рот, чтобы успокоиться и не быть сбитым с толку запахом жидкости в пакете, Тиллинхэст изменил хватку на голове Сары, чтобы удерживать её рот открытым. В другой руке у него был пакет. Постепенно – вот как нужно было действовать. Он не хотел, чтобы она захлебнулась.

Тиллинхэст сохранял хватку на обрезанных краях пакета и поднёс его близко к губам Сары, затем наклонил. Тонкая струйка жидкости вытекла. Он налил ей в рот, возможно, чайную ложку. Он выпрямил пакет, чтобы остановить поток, и подождал. Сначала ничего. Затем раздался хрип, и на секунду он испугался, что она вдохнёт жидкость. Затем она проглотила, и проглотила снова.

Он подождал, затем налил ещё одну чайную ложку. Сара проглотила почти сразу. Когда он снова наклонил пакет, руки Сары поднялись, чтобы схватить его. С закрытыми глазами и расслабленным лицом Сара держала пакет и прикладывалась ртом к обрезанному краю. Тиллинхэст поддерживал его рукой, но в этом больше не было необходимости – Сара делала это сама.

После этого Тиллинхэст подержал её ещё немного, пока не убедился, что она всё проглотила и вряд ли её вырвет. Затем он снова уложил её, положил подушку под голову и натянул одеяло до подбородка. На щеках появился слабый розовый румянец; дыхание входило и выходило легко. Он собрал мусор с тумбочки и отнёс вниз, где положил в кухонную печь.

В окно пробивались первые лучи рассвета. Тиллинхэст вернулся в кабинет работать над своим признанием.

Я испытывал огромный дискомфорт в дни после возвращения из дома Лины Браун. Я всё ещё был очень болен, и боль в спине иногда была настолько сильной, что я не мог лежать неподвижно, иногда почти незаметной. Я ещё не знал, что со мной происходит, и тогда я думал, что величайшая часть моих страданий – это чувство вины за то, что я сделал с ней. Я едва мог выносить это. Конвей навестил меня вскоре после моего возвращения, и я знал, что он обеспокоен моим состоянием. Я не мог дать ему удовлетворительного объяснения моему поведению за ужином, и я видел блеск страха в его глазах, когда я заикался о лихорадке и духоте комнаты, о желанном облегчении холодного воздуха снаружи. Когда он спросил, где я был в последующие дни, я сказал, что не помню. Моё физическое состояние тоже было плохим – я похудел; я, должно быть, выглядел ужасно. Но я не мог успокоить его – я едва мог говорить с ним. Я хотел, чтобы он оставил меня. Я чувствовал, что ему достаточно только взглянуть на меня, чтобы увидеть мой грех, и я боялся его отвращения и осуждения. Слова проповеди моего отца звенели у меня в ушах. Это было сводящим с ума.

Примерно через четыре дня после возвращения я сделал нечто очень глупое. Мои намерения, я думаю, были благими, по крайней мере учитывая то, что я уже сделал. Я хотел как-то загладить свою вину перед ней, исправить ущерб. Я написал ей письмо и вложил в него одно из депозитных свидетельств моего отца, которое он хранил в кабинете. Сумма составляла сто долларов, сейчас почти ничего, но в те дни значительная. Я едва мог позволить себе это, но это было ничто по сравнению с тошнотворной тошнотой моей вины. Я отправил письмо в её дом и почти сразу пожалел об этом. Я пытался, по сути, отозвать его, но было слишком поздно. Я даже заходил к дому, но всё было темно и закрыто, и я не осмелился подойти.

Я не могу объяснить своё поведение в этот период, кроме как сказать, что я был в ужасной растерянности. Я постоянно беспокоился о письме в последующие недели. Однако, я думаю, я также находился в состоянии ожидания. Дело было не только в том, что я хотел загладить свою вину перед Линой Браун, я думаю, я также хотел увидеть её снова. Я старался не думать об этом, но часто и в некоторых подробностях думал о том, что мы делали вместе. Воспоминания вызывали во мне такое смятение чувств, что я думал, что умру от этого. Я чувствовал ужасную вину за то, как – как я думал – я обидел её, я чувствовал стыд при мысли о том, что кто-то узнает, я чувствовал, почти, возмущение тем импульсом, который заставил меня действовать так. И всё же, и всё же, я никогда в жизни не желал ничего так страстно, как желал снова увидеть Лину Браун, снова заняться с ней любовью. Я надеялся, что моё письмо вызовет у неё ответ. Даже гнев или отказ были бы более удовлетворительны, чем молчание. В любом случае, я не получил ответа.

Моё здоровье ухудшалось. Моя болезнь характеризовалась огромной слабостью, потерей плоти и полным отсутствием аппетита, периодами почти невыносимой боли и рвоты. Хотя я к тому времени почти ничего не ел, меня часто рвало, и я извергал большое количество густой жидкости, тёмной, как кофе. Мои волосы поредели, ногти ломались. Моя кожа, казалось, стала тоньше, и кровеносные сосуды выделялись сильнее. На моём лице не было никакого цвета.

Конвей часто навещал меня. Он был очень обеспокоен мной. Он подозревал, я уверен, что я страдаю от чахотки, но мои симптомы были странными, и я полагаю, он надеялся, что у меня может быть другое, более легко излечимое заболевание. Но здоровье Конвея к тому времени уже начало ухудшаться, хотя я не знал об этом тогда – он скрывал это хорошо.

Примерно через месяц после моего возвращения Конвей навестил меня в состоянии возбуждения. Сначала он не хотел раскрывать свою проблему, но в конце концов рассказал мне о ней. В те дни была большая беда с чахоткой. Она стремительно распространялась среди населения, унося целые семьи. Тогда у нас не было лечения, и даже намёка на механизмы болезни. Смерть была неизбежна.

Люди делали то, что должны были делать при таких обстоятельствах: хватались за любую возможность, какой бы призрачной она ни была. Долгое время ходили слухи, что чахотка передаётся между мёртвыми и живыми – что мёртвые могут питаться живыми, не покидая могилы. Так, думали они, распространяется болезнь. Более мягкие народные средства уже были опробованы, рассказал мне Конвей. В течение нескольких месяцев, посещая больных чахоткой пациентов, он замечал колючие стебли и миски с водой, расставленные в их комнатах, иногда даже под их кроватями. Хотя он, как человек науки, не одобрял такие практики, он терпел их как, по сути, безвредные. Но теперь возникла практика, которую он не мог терпеть.

Считалось, что для остановки передачи болезни тело умершего от чахотки должно быть эксгумировано и нейтрализовано. И теперь мой друг Конвей оказался под давлением необходимости участвовать в таком ритуале: некоторые члены общины хотели его присутствия и руководства на планируемой эксгумации.

Он считал, что к тому времени, как он был вовлечён, было уже слишком поздно предотвратить ужасное событие. Перед ним стоял выбор: умыть руки или присутствовать и попытаться повлиять на то, как всё развернётся.

Изложив всё это передо мной, Конвей сказал, что склонен пойти на эксгумацию. Вред уже был причинён, но большего можно было бы избежать. Ему не хотелось просить, учитывая моё здоровье, но он хотел знать, не соглашусь ли я тоже присутствовать. Он будет представителем науки, я смогу быть представителем религии, и вместе мы сможем успокоить безумие.

Я сказал, что помогу ему, если позволит здоровье.

Тиллинхэст прижал ладонь к написанному. Он не мог продолжать, не сейчас. Ему нужно было отдохнуть. Он видел следующую часть, надвигающуюся впереди, что-то движущееся во тьме. Она ужасала его. Он положил ручку, перевернул страницы. Он вышел в гостиную и лёг на диван, закрывая глаза и слушая ровное тиканье часов.

Позже в тот же день Тиллинхэст услышал, как Сара ворочается в спальне наверху. Он взял последний пакет из раковины и отнёс его наверх. На этот раз он использовал перочинный нож, чтобы отрезать один из отрезков пластиковой трубки, встроенной в пакет. Это создало меньшее и более контролируемое отверстие. Сара быстрее поняла, что делать, и смогла поглощать жидкость более или менее самостоятельно, хотя всё ещё была без сознания.

После этого Тиллинхэст вытер ей лицо тряпкой. Вся кровь ушла. Кровь сделала её лучше. Питьё крови сработало лучше, чем переливание крови, а переливание крови сработало лучше, чем антибиотики и обезболивающие. Сара знала, что нужно пить кровь – сам акт питья приблизил её к поверхности. Он встал с кресла и пересёк комнату, чтобы посмотреть на неё. Он снова подумал о канистрах в коридоре внизу. Наступил ли этот момент? Он представил, каково было бы облить её, облить их обоих. Должен ли он это сделать? Если она была похожа на него, то, возможно, им обоим следует исчезнуть из этого мира.

Он не мог думать об этом. У него подступила тошнота. И чувство насилия, как зуд в пальцах. Когда Тиллинхэст попадал в неприятности, что случалось несколько раз за эти годы, он поначалу обнаруживал, что защищаться – как рефлекс. Как то, как глаза закрываются в ответ на внезапное движение, это происходило без усилий. Но он подавил эту сторону себя, и в последнее время, сталкиваясь с насилием, он позволял ему случаться. Он даже приветствовал его, потому что это было поучительно. Так же, как он тренировался с ножом, он позволял вещам случаться с ним со всё возрастающим спокойствием. И если его повреждали, тем лучше. Урок можно было продлить, пока он чувствовал рану. Но сейчас было по-другому. Хотя он выживал благодаря фантазиям о собственном уничтожении, Сара не должна пострадать. А это означало, что он должен пойти и добыть кого-нибудь для неё.

Но не будет ли это само по себе вредом? Убийство не даётся бесплатно. Это не может быть так. Должен быть какой-то баланс. В детстве он думал, что это должно менять человека. На уровне души или даже на уровне тела должна быть какая-то обратная трансфигурация, отмечающая время до насилия и после него. И он заставит Сару переступить порог. Она не сможет вернуться в мир, если он возьмёт кого-то для неё. Сейчас она парит между двумя мирами, между тёплым, живым миром и его миром, который неподвижен, тих и никогда не меняется. Возможно, крови в пакетах достаточно, и вред уже причинён. И в любом случае, что ещё он мог сделать? Он должен заботиться о ней. Он должен дать ей то, что ей нужно.

Что Лина думала об этой девушке, думал он, глядя, как она спит. В ней было что-то от Лины, безусловно. Тёмные глаза, хрипловатость голоса – это было от Лины, и что-то в её движениях, интонациях. Что бы Лина думала о чём-либо? Он понятия не имел. Он недостаточно знал Лину, чтобы предсказывать её реакции или даже сказать, есть ли у неё вообще какие-либо реакции. О чём она думала? Он понятия не имел. Его отношения с ней, если это можно так назвать, были в основном воображаемыми. Его реальное знание о ней было настолько ограниченным, и он думал о ней, вызывал её в своём воображении так часто, что теперь она, должно быть, была его творением не меньше, чем самой собой. Как пластинка, которую проигрывали слишком часто, бороздки должны деформироваться, звук искажаться.

Наступила ночь, дыхание Сары стало тяжелее, она чаще стонала и ворочалась в кровати. Тиллинхэсту пришлось поправлять одеяло. Ей становилось хуже. Ему нужно будет скоро принять решение.

Тиллинхэст поднял руку Сары, лежавшую на одеяле. Теперь она была расслаблена, не двигалась, хотя в дыхании слышался скрежещущий звук. Он держал её руку. Она остыла, но всё ещё была теплее его собственной. Руки Лины были такими холодными, как воздух.

Когда Тиллинхэст был мальчиком, его учили, что Бог создал все вещи, но некоторые были избранными, некоторые – падшими. Избранные любимы Богом и предназначены для рая. Падшие – нет. На земле нельзя знать, кто ты, говорил его отец, но есть признаки, маленькие подсказки. И в любом случае, упорядоченный мир разворачивается так, как должно, в соответствии с волей Бога. Много для маленького мальчика, но он впитал это, и это утешало его долгое время. До смерти матери, до дней с Линой, до эксгумаций на кладбище, до утра, когда господин Браун пришёл в дом искать его, и всех времен после этого, всех людей после этого, так много, что он начинал терять счёт.

Если мир разворачивался по плану Бога, и если всё было частью Божьего творения, то что такое существо, как Тиллинхэст, делало в нём? Зачем хищник вроде него был выпущен в сад? Он не знал. Почему должен появиться другой? Он не знал. Он прижал тыльную сторону её руки к своему лицу. Возможно, для неё было лучше уйти сейчас, до того как будет причинён реальный вред. Ему становилось дурно, от этого жгло глаза, но он был приучен игнорировать такие вещи. Тиллинхэст опустил её руку обратно на одеяло и вышел из комнаты, чтобы спуститься вниз.

Глава двадцать третья

Его снова прервали шаги по гравию на подъездной дорожке снаружи. Тиллинхэст пригнулся. Хотя тот, кто был там, не мог видеть его сквозь матовые стёкла входной двери, он не мог быть уверен, что его силуэт не проецируется там. Шаги были неровными и казались нерешительными. Ему хотелось увидеть, кто приближается, но он не осмеливался пошевелиться, чтобы не выдать, что он прячется в коридоре, в нескольких шагах от двери.

Фигура остановилась на гравии перед каменным порогом. Наступила тишина, затем странный, глухой удар по двери. Они что-то бросили – Тиллинхэст увидел намёк на форму, когда предмет ударился о стекло. Снова тишина, затем человек снаружи развернулся и пошёл обратно по дорожке. Тиллинхэст ждал, пока шаги не стихли, затем двинулся, всё ещё пригнувшись, к входной двери. Как можно тише он отодвинул задвижку и открыл дверь ровно настолько, чтобы выглянуть.

Он почти скрылся за поворотом дорожки, но Тиллинхэст всё равно узнал его: Себастьян, его чёрное пальто развевается на ветру, волосы свисают по спине. Когда он исчез, Тиллинхэст посмотрел на предмет на половике. Это была газета. Он осторожно поднял её – возможно, она была обёрнута вокруг какого-то предмета. Тиллинхэст развернул газету, и что-то выпало на землю. Это была визитная карточка, напечатанная на гладком белом картоне. Он поднял её и прочитал. Райан Янг, журналист , иностранный номер телефона и электронный адрес с британским суффиксом.

Газета, как он теперь увидел, была сложена так, чтобы показывать другую внешнюю страницу, не ту, что предполагалась при печати. Он разгладил её на кухонном столе. Статья о местном конгресмене, пойманном за употреблением запрещённого наркотика. Вероятно, конец его карьеры. Внизу страницы – маленькая заметка о пожаре в гостинице. Всё это ничего не значило. Тиллинхэст перевернул газету.

На другой стороне были три фотографии, занимавшие большую часть страницы. Самая большая показывала переулок между двумя старыми кирпичными зданиями. Была ночь, но переулок освещался переносными прожекторами, установленными у входа, едва видимыми у нижней границы снимка. Прожекторы освещали падающий дождь и блики на маслянистых лужах на мостовой. Дальше по переулку, за большим металлическим мусорным контейнером на колёсах, стояла пластиковая палатка-купол, огороженная полицейской жёлтой лентой. Тиллинхэст прочитал заголовок: Житель Провиденса погиб в результате нападения животного .

Тиллинхэст рассмотрел две другие фотографии. Одна была портретной и изображала молодого человека. Его черты были крупными и выразительными: сильный подбородок, длинный нос, тяжёлая бровь, над которой свисала тень от лихой пряди волос. Он был в костюме и галстуке. Рядом – фотография мужчины и женщины, стоящих перед полицейским управлением Провиденса. Женщина была в длинном бежевом плаще, мужчина – в мятом костюме. Они стояли на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Тиллинхэст прочитал подписи: Эллиот Чемберс, 23 года, погиб в результате очевидного нападения. Его родители, Ферн и Эллиот Чемберс-старшие, просят поделиться информацией.

Тиллинхэст прочитал статью под фотографиями.

23-летний Эллиот Чемберс погиб в результате предполагаемого нападения животного в центре Провиденса на прошлой неделе. По словам полиции, на месте произошедшего была «жуткая картина»: тело Чемберса было обнаружено официантом соседнего ресторана Sam’s Diner поздно вечером в субботу. Прибывшие парамедики констатировали смерть. Сегодня коронер постановил, что причиной смерти стали травмы и шок, вызванные значительными повреждениями шеи, туловища и лица Чемберса. Раны соответствуют характеру нападения крупного животного, такого как волк или медведь.

Полицейское расследование продолжается, но представители полиции заявляют, что непосредственной угрозы для общественности нет, и что центр города безопасен.

Чемберс виден на кадрах с камер видеонаблюдения, опубликованных полицией, за едой в Sam’s Diner в компании женщины. Они ушли вместе незадолго до одиннадцати вечера. Женщину призывают связаться с полицией в качестве свидетеля. Она не подозревается в причастности к смерти Чемберса.

Чемберс был студентом Бостонского университета, но бросил учёбу в конце прошлого года. Сегодня его родители обратились с просьбой о помощи на пресс-конференции после публикации отчёта коронера.

– Наш сын Эллиот обладал огромным потенциалом, и мы потрясены и опечалены тем, что он был вырван у нас таким образом. Мы призываем всех, кто что-то знает, выйти на связь.

Полиция подчеркнула, что не считает, что Чемберс стал жертвой умышленного убийства.

Хотя это бывает чрезвычайно редко, но случается, что животные нападали на людей и в центре города. Эта газета сообщала о двух таких нападениях за последнее столетие, последнее – в 1972 году.

Волков не видели в Новой Англии с 1970-х годов. В регионе обитает около 30 000 чёрных медведей.

Тиллинхэст сложил газету и отнёс её в кабинет. Он открыл ящик, где лежали исписанные листы его списка и признания. Он вынул их, затем засунул руку вглубь ящика и пошарил. Он достал зуб и осмотрел его. Он был белым, выглядел здоровым, за исключением пломбы. Он вспомнил, как выковыривал его из сжатого кулака Сары, когда она впервые появилась в доме. Он также вспомнил чёрную жидкость, которую она вырвала в гостиничном номере. Она была липкой. В ней были редкие волокнистые комки, некоторые почти похожие на волосы.

Он положил зуб обратно в ящик, затем положил туда же газету и визитку. Признание и список он положил сверху, чтобы человек, открывший ящик и заглянувший внутрь, увидел их в первую очередь. Его тело было холодным и неустойчивым. Ему казалось, что он слышит, как зуб вибрирует в ящике стола, твёрдая маленькая бусина эмали, стучащая о дерево и бумагу. Было уже поздно. Было поздно ещё до того, как он увидел её, возможно. Были ли они любовниками? Он пытался причинить ей вред? Конечно, подумал он, она, должно быть, была его спутницей в ресторане. Она, должно быть, была одержима этим; никто не стал бы заманивать кого-то в переулок таким образом. Как опасно. Ей повезло, что она была здесь чужой, что у них не было способа её найти.

Но она уже сделала это, без него. Он не создавал её. Что-то другое создало. И это было внутри неё даже сейчас, меняя её. Слишком поздно останавливать. Теперь они были связаны. Только чувство, но тяжёлое и плотное. Оно сидело у него в груди, оно росло неделями, возможно, дольше. Возможно, оно развивалось всё это время, готовя его, хотя он не знал этого, к её приходу. И теперь оно было таким большим и плотным, что для чего-либо ещё почти не оставалось места. Это чувство было подобно мицелию внутри древесного ствола: снаружи он выглядел как всегда, но внутри он был захвачен и преобразован, связан с другими вещами вне себя, соединён с ними. Это причиняло ему боль, иногда, когда он смотрел на неё или когда делал слишком глубокий вдох.

Его руки дрожали, когда он доставал карту, на которой чёрным фломастером были отмечены места. Строительную площадку он уже перечеркнул. Он пробежал взглядом по другим: туристическая тропа, петляющая близко к дороге, плохо освещённые городские районы с редким ночным пешеходным движением, кемпинги. Он прижал палец к месту, отмеченному у побережья: трейлерный парк. Он поедет туда. В это время года там будет тихо, но не заброшено. В основном постоянные жители, летний трафик ушёл. Он сможет найти кого-то.

Он проведал Сару перед уходом, и она выглядела нормально. Бледная, неподвижная, на лице блестело что-то вроде пота, но дыхание было достаточно лёгким. Он спустился вниз, надел плащ. Достал сумку с инструментами. Зашнуровал ботинки. Затем вышел на улицу и сел в машину.

Было темно, но ещё не поздно. Его будет почти невозможно заметить в трейлерном парке, если он будет держаться в тени, но люди всё ещё будут двигаться – возвращаться с поручений или прогулок, идти к душевым и туалетным блокам в центре. Он сможет взять кого-то.

Это казалось долгим путём, особенно по проселочным дорогам, которые выбрал Тиллинхэст, но поездка заняла чуть более сорока минут. Он припарковался подальше от огней сторожки и от большинства камер наблюдения. Неважно, если одна его заснимет – он всё равно сменит номера. Тиллинхэст вышел из машины и обошёл багажник. Он достал шерстяной берет и надел его, достал молоток из сумки с инструментами и положил в карман. На этот раз он не будет надевать оранжевую жилетку, так что рукоятка не будет скрыта, но в темноте это почти не имело значения. Никто не посмотрит на него, никто не заметит бледную древесину. Он коснулся своей шеи, проверяя пластиковую вставку в воротничке. Её не было – он забыл вставить её обратно после их визита в бар.

Парковка была островком асфальта на поляне. Впереди она сужалась к шлагбауму, ведущему в сам парк, и была окаймлена редким лесом, который не дал бы укрытия днём, но сейчас был вполне хорош. Тиллинхэст скользнул в деревья.

Кого ему взять? Обычно он запрещал себе думать так. Он брал первого, кто попадался. Теперь, однако, он поймал себя на мысли, кто бы понравился Саре. Или не понравился, но что могло бы быть для неё проще.

Он хорошо помнил свой первый раз, второй. Имело ли это значение? Не совсем. Мужчина или женщина, гадал он. Он не мог сказать. Молодой или старый? Возможно, старше было бы лучше? Тиллинхэст оставался под деревьями и продвигался дальше в парк. Теперь он шёл вдоль задних стенок постоянных трейлеров. Все одной модели, они стояли на бетонных плитах параллельно. Некоторые были освещены изнутри, их жильцы заканчивали вечер. Через заднее окно одного он мельком увидел седую женщину, стоящую у плиты, а за ней – зелёного попугая на жёрдочке. Он продолжил путь дальше в парк. Здесь была секция для туристов с трейлерами, которые они буксируют за машинами. Между двумя зонами была полоса травы, а в центре, доступная по асфальтированным дорожкам, – душевые.

Парк был невелик, и теперь он видел край – ту зону, где трейлеры, в основном белые и слабо светящиеся в темноте, сходили на нет. Здесь три были с включённым светом, два без. Тиллинхэст пригнулся и стал ждать. Сначала из ближайшего к нему освещённого трейлера вышел мужчина, но он нёс ребёнка, маленькую девочку, на плече. Тиллинхэст пропустил их, и они ушли в сторону душевых. Затем из трейлера дальше по дорожке вышла женщина, постарше, одна, но только чтобы выпустить собаку на минутку, и она стояла на металлических ступеньках, свисающих с двери.

Всё было тихо. Отец и дочь вернулись из душа. Её волосы были мокрыми. Они вернулись внутрь и закрыли дверь. Тиллинхэст ждал. Вдоль дорожек и обратно к воротам огоньки в трейлерах начали гаснуть. Становилось темнее. Небо было облачным, звёзд не было. Одной рукой Тиллинхэст собирал с земли вокруг себя камешки и сучки. Он был всего в нескольких шагах от запечатанного асфальта парковочных мест и дорожек.

Наконец появился мужчина. У него были белые волосы и шаркающая походка. Он тяжело спустился по ступенькам своего трейлера, одной рукой держась за дверную раму. Он тоже направлялся в душ. Тиллинхэст позволил ему уйти – он вернётся.

Когда мужчина вернулся, от него пахло чистотой и сыростью. Тиллинхэст бросил пригоршни земли на асфальт, где маленькие камни и обломки веток подпрыгнули и загремели. Мужчина повернул голову, осмотрел деревья, затем повернулся обратно к своему трейлеру. Тиллинхэст бросил ещё одну пригоршню. Мужчина повернулся и сделал три шага к деревьям. Он наклонился вперёд, пытаясь разглядеть, откуда доносится шум. Теперь была только тишина, ничего не двигалось. Мужчина шмыгнул носом, затем развернулся, готовый вернуться в постель. Тиллинхэст встал, сократил расстояние между ними двумя большими быстрыми шагами и замахнулся молотком. Раздался тот странный, глухой звук, когда он ударил мужчину в нижнюю часть затылка. Тиллинхэст поймал его, когда он упал.

Тиллинхэст оттащил его обратно в деревья, затем опустился на землю и перевернул мужчину, чтобы увидеть его лицо. Он выглядел без сознания. Тиллинхэст слегка похлопал его по правой щеке, затем по левой тыльной стороной ладони. Ответа не было. Он взвалил мужчину на плечи и пошёл обратно к машине, держась деревьев. Когда он достиг края парковки, он подождал и понаблюдал. Всё было тихо. Шум и мерцающие огни телевизора доносились из сторожки, но шторы были задёрнуты. Тиллинхэст положил тело в машину.

На обратном пути он ехал слишком быстро. Обычно на этой стадии он чувствовал свой голод как магнетизм, притягивающий его к тому, кого он нёс. Теперь он этого больше не чувствовал. Он не был голоден, это было частью, но также и потому, что теперь всё было для Сары. Сара нуждалась в нём, Сара ждала. Он думал о том, как она может отреагировать, как он может объяснить ей, что она должна делать, сделает ли она это. Он слишком быстро влетел на поворот к дороге на Уксфорд и услышал, как мужчина перекатился в багажнике. После этого он сбавил скорость.

Когда Тиллинхэст прибыл в дом, он сначала вошёл без мужчины, повесил плащ, убрал молоток и сумку с инструментами и отпер дверь подвала. Затем он вернулся, взвалил тело на плечи и отнёс его вниз, положив на земляной пол в подвале, немного поодаль от траншеи, которую он вырыл неделями ранее, до того как встретил Сару, до того как кто-либо приходил в дом, чтобы побеспокоить его, до того как телефон начал звонить. На скуле мужчины была рана от удара о что-то во время поездки обратно. Тиллинхэст знал, что утром ему нужно будет проверить багажник на наличие крови. Он достал другой комплект номерных знаков из коробки в углу и поднялся наверх, чтобы сменить их. Затем он запер машину и пошёл за Сарой.

Она свернулась калачиком, одеяло сбилось к ногам. Дыхание было поверхностным и частым, лицо напряжённым от боли. Мышцы рук и ног сжимались и разжимались, пока он смотрел, и каждый выдох сопровождался тихим низким стоном. Он не мог ждать дольше. Он не мог поддерживать её другими средствами.

Тиллинхэст взял перочинный нож с тумбочки и сунул его в карман, затем поднял Сару и отнёс в подвал.

Глава двадцать четвёртая

Там, под домом, логистика была неясна. Он должен был положить Сару на пол. Она была почти без сознания. Тиллинхэст опустился на колени, чтобы поддержать её голову и не дать ей касаться земли. Что он думал случится в этот момент? Что у неё будет инстинкт, особое знание о том, что делать с мужчиной? Сара стонала и дёргалась. Её глаза были закрыты.

Тиллинхэст всмотрелся в темноту в мужчину. На нём были шлёпанцы в трейлерном парке, и они слетели где-то, возможно, в багажнике машины, возможно, во время прогулки по лесу. Его босые ноги были бледными и чистыми. На нём была длинная парка, которую Тиллинхэст расстегнул и снял. Под ней была только белая майка, оставляющая большую часть шеи и плеч открытыми, и пара выцветших шорт. Раздевать его не было нужды.

Тиллинхэст снова поднял Сару на руки и отнёс её к мужчине. Он уложил её на спину рядом с ним, с противоположной стороны от открытой могилы. Он не хотел, чтобы она случайно упала туда. Когда два тела были расположены таким образом, Тиллинхэст увидел, что Сара выглядит гораздо хуже, чем мужчина.

Он мог оставить их двоих здесь. Мужчина не был мёртв, но не проснётся. Со временем Сара разберётся. Её тело разберётся за неё. Но Тиллинхэст не хотел этого делать. Он чувствовал, что было бы жестоко оставлять её здесь одну. Она бы испугалась. Это могло бы принести больше вреда, чем пользы. Он должен помочь ей. Он наклонился и перекатил Сару к мужчине, поднимая её руку и кладя её ему на грудь. Возможно, контакта будет достаточно.

Он выпрямился и с волной тошноты понял, что они почти выглядят как обнимающиеся любовники. Скелетообразная, серая женщина, пожилой мужчина с одним заплывшим глазом. Сара не двигалась. Он снова встал на колени и, перегнувшись через Сару, провёл пальцем по крови на лице мужчины. Затем, осторожно, он прижал кончик пальца к губам Сары, наткнувшись на её сжатые зубы. Возможно, это сработает.