Текст книги "Тиллинхэст (СИ)"

Автор книги: Клэр Кейвенаг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Тиллинхэст достал поднос с фрагментами из печи. Он коснулся одного указательным пальцем – они высохли и стали ломкими. Кончик пальца покрылся мелкой пылью. Он оставил фрагменты на столешнице остывать. Он вернётся к ним позже.

Тиллинхэст достал из кармана брюк связку ключей. Два были маленькими и серебряными – они открывали новые замки, которые он поставил на входные двери по возвращении. Один был ключом от машины. Остальные были старыми латунными и открывали двери, сундуки, шкафы по всему дому. Он выбрал самый большой из них и, вернувшись в коридор, запер им дверь подвала. Она останется запертой до тех пор, пока не придёт время взять ещё одного, или пока дом не сгорит. Что бы ни случилось раньше.

Он вернулся на кухню, где костяные фрагменты, которые он ранее достал из печи, теперь достаточно остыли, чтобы их можно было трогать. Тепло, которое в них ещё оставалось, вызывало у него отвращение, но он всё же взял самый крупный и разломил его пальцами, бросая куски в гранитную ступку. Круговыми движениями он растолок их, затем высыпал порошок в мелкое блюдо, которое вынес в сад, вниз по склону, к дубу, растущему на границе участка. Небо было бледным и безоблачным. Он слышал нежный шорох леса за садом, но это не было угрозой. Он брал пригоршни порошка и, отработанным движением запястья, разбрасывал его по сырой земле под деревом. Местами была видна серая мелкая пыль, но она выглядела просто как слой грязи. К следующему дню, когда ветер развеет её и выпадет роса, она исчезнет.

Тиллинхэст прошёл обратно через лужайку и вошёл в дом. В коридоре, сразу за задней дверью, стояли пять канистр, выстроенных вдоль стены. Только первые две были полны – Тиллинхэст поднял их, проверяя вес. Он решил, что сегодня наполнит ещё одну. Будет ли этого достаточно? Он думал, что да. Дом был деревянным, приближалась зима. Он чувствовал, как воздух уже сохнет, хотя был только октябрь. Вероятно, он загорелся бы сейчас, если бы он попытался, даже с учётом влаги от дождя несколько дней назад, даже имея всего десять галлонов. Но он подождёт. Он хотел сделать всё правильно. Он хотел, чтобы всё исчезло.

В центре дома находился большой кирпичный дымоход, и он, вероятно, простоит ещё хотя бы немного. Но с этим он ничего не мог поделать. Лес достаточно скоро наступит. Проём поляны сомкнётся, пока не поглотит это место. Тогда участок Тиллинхэста станет таким же, как и многие другие: тёмно-зелёный, непроходимый лес, каменные остатки дома и хозяйственных построек и маленькое частное кладбище, покрытое таким густым мхом, что нужно будет споткнуться о надгробия, чтобы вообще понять, что там что-то есть. Даже когда он был мальчиком, лес наступал. Места, которые его отец помнил как фермы, были просто кучами щебня и странными, всё ещё стоящими среди зелени, рушащимися стенами. Осенью, находил Тиллинхэст тогда, цвета могли сыграть с тобой злую шутку. Иногда ему казалось, что он видит сквозь деревья красные стены амбара, но по мере приближения он видел, что это всего лишь иллюзия – то, что казалось амбаром, растворялось в очередном участке леса. Отец Тиллинхэста говорил, что наступление леса на земли, которые когда-то возделывались, было признаком нечестия.

Мать Тиллинхэста говорила, что в лесу когда-то водились существа, но теперь их нет.

Теперь у него был метод, он был уверен. Возможно, он всегда знал, что огонь – это путь, но был слишком труслив, чтобы попробовать. Он очень боялся – это не изменилось, – но это не имело значения. Он всё равно доведёт дело до конца. И тогда всё будет кончено. Дом исчезнет, а подвал, он надеялся, будет открыт небу. Огонь привлечёт людей, и они начнут расследование. Тайна выйдет наружу, и сам Тиллинхэст, наконец, исчезнет из этого мира.

Глава четвёртая

В тот день, по пути на заправку, Тиллинхэст решил заглянуть в свою церковь. В его детстве, до того как лес захватил территорию, её было видно из верхних окон дома. Он так часто ходил с семьёй туда и обратно, что они протоптали узкую тропинку в траве. Тропинка пересекала сад, проходила через калитку в заборе, огибала южную границу небольшого кладбища церкви, затем расширялась у самых ступеней. Теперь тропинки не было; церковь и дом стояли каждый на своей круглой поляне. Хотя сам Тиллинхэст часто ходил через лес к церкви, только гравийная подъездная дорога, соединяющая её с дорогой, содержалась в чистоте. Было смешно ехать на машине, но он всё равно брал её. Тиллинхэст припарковался на траве между церковью и кладбищем.

Церковь была маленькой, вмещала приход всего около пятидесяти человек, хотя он не мог припомнить, чтобы когда-нибудь видел её заполненной, даже в раннем детстве. Построенная из белого деревянного сайдинга, теперь покрытого зеленоватым лишайником, она имела длинный неф с двускатной крышей, а также небольшой шпиль слева от входа. Когда он был моложе, когда он ещё пытался управлять церковью, в шпиле был колокол, но он давно исчез. Вероятно, украли.

В его отсутствие церковь пришла в упадок. Когда он вернулся, она оказалась меньше, чем он помнил, и многие доски сгнили. На крыше не хватало гонта, а когда он попал внутрь – ему пришлось выломать дверь – он обнаружил, что внутрь просочилась вода, оставив коричневатые пятна, расплывающиеся по стенам, словно облака. В окна бросали камни, по восточной стене шла граффити из баллончика, а кто-то развёл костёр за кафедрой. Большинство скамей были разбиты, а их осколки придвинуты к двери, словно баррикада. Тиллинхэсту пришлось перелезть через них, чтобы войти.

Он потратил около года на восстановление церкви. Он всё ещё жил на средства от завещания Муни, давно умершего прихожанина, которые в любом случае предназначались церкви, так что ремонт казался достаточно хорошим способом провести время и потратить часть денег. Теперь, по крайней мере, она не выглядела заброшенной. Иногда люди забредали на церковный двор – он находил стеклянные бутылки, мятые пивные банки – но он никогда не видел никого там во время своих посещений. Он не думал, что восстановление привлечёт обратно какую-либо паству. Он не был настолько не от мира сего, чтобы полагать, что местные этого хотят, да и сам он не очень этого хотел. Некоторое время Тиллинхэст много думал о Боге. Он предполагал, что он, как и все остальные, – творение Божье, и пытался использовать это, чтобы разгадать остальное. Сейчас он делал это гораздо реже. Теперь он почти совсем не думал о Боге. Однако он всё ещё носил воротничок большую часть времени.

Тиллинхэст вышел из машины и подошёл к церкви. Взламывать дверь не было нужды; ключ легко повернулся. Дверь нужно было толкнуть, чтобы открыть – доски пола внутри покоробились, но недостаточно, чтобы она заклинило полностью. Тиллинхэст посмотрел на вытертую дугу на половике, оставленную дверью.

Ясное небо раннего рассвета сменилось серыми облаками, но внутри церкви было светло, голо и почти без мебели. Он так и не заменил старые скамьи-ящики, и пространство было открытым. Как и дом, церковь никогда не была электрифицирована. Латунные канделябры, потерявшие блеск, свисали со свода на бледных шнурах, с помощью которых их можно было поднимать и опускать. Свечей не было – он никогда не приходил в церковь ночью.

Кафедра, маленькая и из необработанного дерева, всё ещё стояла там, где была, когда он был мальчиком. Спереди к ней был прикреплён деревянный подставка для книг, а рядом с ним – старая латунная скоба, которая когда-то держала песочные часы. Песочные часы, в отличие от скамей, не пострадали от вандализма в отсутствие Тиллинхэста. Его отец убрал их, когда он был ребёнком – он счёл их присутствие неподобающим для божественного дела проповеди.

Тиллинхэст осмотрел свод от места над головой до передней части церкви, проверяя наличие влажных пятен. На потолке, чуть выше северной стены, было небольшое обесцвечивание, но оно было не хуже, чем раньше. Не повод для беспокойства. Должен ли он сжечь и церковь? Нет, нужды нет. И в любом случае, ему пришлось бы сделать это сначала, а затем вернуться в дом, и за это время кто-нибудь мог бы прийти из города. Если кто-то другой хотел её, он был не против.

Тиллинхэст прошёл по нефу, глядя вверх на окна. Окно в северо-восточном углу имело несколько разбитых стёкол, которые он закрыл фанерой, но в остальном они, казалось, держались хорошо. Он подошёл к кафедре. За ней в карнизе был зазор, в котором иногда гнездились птицы, и он хотел проверить, не повреждены ли там доски.

Он услышал шум. Машина въезжала на поляну, паркуясь перед церковью. Он затаил дыхание и прислушался. Дверцы машины открылись, затем захлопнулись. Он слышал голос, но не мог разобрать слов. Шаги захрустели по гравию перед церковью. Дверь скрипнула, затем открылась. Очень медленно Тиллинхэст повернулся. Ему казалось, что его глаза непроизвольно закрываются. Зубы были стиснуты. На мгновение он задумался, не присесть ли за кафедрой, пока незнакомец не уйдёт. Но это было абсурдно. Он должен был встретить их лицом.

В дверях стояла женщина. У неё были светлые волосы, собранные назад, и она была в чёрной парке, расстёгнутой спереди, чтобы вместить ребёнка, которого она несла на груди лицом от себя. Два лица смотрели на него, две пары глаз разглядывали его. Он чувствовал их запах.

Лицо женщины было светлым и открытым, но когда она посмотрела на него – и, вероятно, подумал Тиллинхэст, когда она ждала, что он что-то скажет, – по нему пробежала тень. – Надеюсь, я не помешала, – сказала она. Ребёнок завозился и забил ногами.

– Нет, – сказал Тиллинхэст, – вы не помешали. Он уже месяцами не произносил ни слова, а теперь они стучали в его окна, бродили по его церкви. Почему они не оставляли его в покое? Тиллинхэст попытался улыбнуться, попытался смягчить выражение лица. В конце концов, нечему было мешать. Тиллинхэст понял, что его кулаки сжаты, и он разжал руки, пытаясь расслабить их.

Женщина, казалось, восприняла это как приглашение, улыбнулась и зашагала к нему. Тиллинхэсту пришлось сделать усилие, чтобы не отступить от неё. Это было глупо, но он боялся, что она не остановится, что она будет продолжать идти на него, пока они не столкнутся. Он думал, что должен заговорить, но не мог придумать, что сказать.

– Вы проводите крещения? – спросила она. Она сцепила руки на груди ребёнка и большими пальцами тёрла верхнюю часть его плеч.

Тиллинхэст старался не смотреть на младенца. – Какого вы вероисповедания? – автоматически спросил он. Его голос был слабым и звучал заложено. Он поднёс руку ко рту и прочистил горло. Он чувствовал тепло, исходящее от женщины, дуновение её дыхания, стоя на месте. Он стиснул зубы.

Женщина пожала плечами. – Никакого, на самом деле. Мы недавно в городе. Я видела указатель на дороге. Это красивое место, и я подумала, знаете, – много колодцев, одна река. Она убрала руки от ребёнка, подняла левую и закусила край ногтя большого пальца.

– Много колодцев, одна река, – повторил Тиллинхэст.

– Да, – сказала женщина. – Ну, знаете, много церквей или религий или чего-то там, но один Бог?

– Я понимаю, что это значит, – сказал Тиллинхэст, и даже себе самому его голос показался серым и шепчущим. В нём было слишком много воздуха.

Женщина прищурилась, затем снова улыбнулась. – Какого вероисповедания эта церковь? – спросила она, наклонив голову набок. – Может быть, я буду такой.

– У неё нет конкретного, – сказал он. – Она независимая. Он подумал об отце, увидел в памяти спину преподобного, удаляющуюся на лошади от дома.

– Но христианская? – спросила женщина. Ребёнок издал булькающий звук, и она начала слегка подпрыгивать, сгибая и выпрямляя колени.

Что-то застряло в горле Тиллинхэста, и он закашлялся, прижав ладони к лицу. Что это было? Пылинка? Маленькое насекомое? – Христианская, – сказал он. – Да, конечно.

– Вы больны? – с беспокойством спросила женщина. Она протянула левую руку к руке Тиллинхэста. Ногти, как он заметил, были покрыты бледно-розовым лаком, но края уже стёрлись. На ней было кольцо, но на среднем пальце.

Тиллинхэст отшатнулся, и женщина опустила руку. – Всё в порядке, спасибо, – сказал он. – Я не болен. Запах стал сильнее теперь, когда они стояли так близко. Духи женщины были приторно-сладкими, а одежда пахла стиральным порошком. Кроме того, от неё исходил тёплый, чуть землистый запах, свойственный всем живым телам. Её кожа выглядела гладкой и мягкой. Ребёнок пах иначе. Тиллинхэст откинул голову назад. Ему не хотелось об этом думать.

– Так вы можете? – спросила она. – Можете крестить его? – Женщина взяла руки ребёнка и слегка потрясла ими. – Его зовут Лиам, – сказала она тоном, который предполагал, что это может повлиять на решение.

Ребёнок засмеялся, и Тиллинхэст наконец посмотрел на него как следует. Его глаза были большими и тёмными, кожа очень тонкой и гладкой на вид. У него были круглые розовые щёки. Тиллинхэст был поражён, увидев, что ребёнок смотрит на него в ответ, глаза скользят по его лицу и груди, маленькие ручки тянутся с любопытством. Он также заметил, что на верхней губе ребёнка была небольшая расщелина, доходившая до основания носа. Не рана, а маленькая трещинка, которая, казалось, выросла такой. Щель расширялась, когда ребёнок улыбался, показывая мягкие розовые дёсны, маленький язычок.

– У меня тоже была, – сказала женщина, проводя подушечкой указательного пальца по щеке ребёнка. – Иногда это может передаваться по наследству. Она замолчала, ожидая, что он что-то скажет. – Ну, знаете, – сказала она, – передаваться по наследству.

Тиллинхэст кивнул, затем посмотрел ей в лицо. На нём был тонкий шрам, едва различимый, тянувшийся от носа к верхней губе.

Женщина прижала палец к этому месту, затем снова улыбнулась. – Я раньше так ненавидела его. Меня дразнили. Иногда я думала, что это разрушило мою жизнь. Знаете, иногда можно поверить тому, что люди говорят. Особенно тому, что говорят в детстве. Рассеянно она поцарапала шрам ногтем. – Но теперь мне очень нравится его маленькая улыбка. Они исправят это скоро, когда он подрастёт. Я почти не хочу, чтобы они это делали. Смешно, да?

Ребёнок снова улыбался. Он поднёс крошечную руку к лицу и засунул указательный и средний пальцы в рот. Тиллинхэст видел маленькие ноготки на других пальцах, и их хрупкость и нежность казались ему почти непристойными.

– Боюсь, церковь больше не действует, – сказал Тиллинхэст, скрестив руки.

– Простите? – спросила женщина.

– Боюсь, я не могу вам помочь. Потому что церковь больше не функционирует. Регулярных служб нет. Нет паствы.

Женщина рассмеялась, и ребёнок засмеялся, потому что смеялась она. – Но вы же священник, не так ли?

Тиллинхэст коснулся пластиковой вставки в центре своего воротничка. Он почувствовал себя виноватым, будто его поймали на лжи. – Да, – сказал он. – Но я здесь просто смотритель. Присматриваю за зданием.

Женщина кивнула. – Просто мне не везёт, наверное. Ребёнок перестал смеяться и смотрел на Тиллинхэста широкими круглыми глазами, маленький рот был открыт. Тон женщины казался Тиллинхэсту унылым и смиренным, но её лицо всё ещё было светлым. Она провела боковой стороной согнутого указательного пальца по щеке ребёнка.

– В городе есть ещё пара церквей, – сказал Тиллинхэст, – и ещё дальше. Уверен, вы сможете найти подходящее место.

– Уверена, смогу, – сказала она. – Я пойду. Прошу прощения за беспокойство.

Она была невысокой, заметил Тиллинхэст. И он приехал на машине. Просто случайность. Он мог бы и прийти пешком, но у него была машина, припаркованная снаружи, ждущая. Её макушка была только на уровне его подбородка. А ребёнок был таким крошечным, что его вес не имел значения.

– Никакого беспокойства, – сказал Тиллинхэст. – Я как раз уходил. Он жестом предложил женщине вести его обратно по нефу, к двери. Он запер церковь за собой, пока женщина возвращалась к своей машине. Сделав это, он обернулся и увидел, как она пытается справиться с ребёнком – который теперь уже не был в слинге на груди, – ключами и открытой задней дверью. Тиллинхэст подошёл к ней – он не хотел её пугать, звук его шагов по гравию должен был предупредить её.

– Можно помочь? – спросил он.

Женщина обернулась, быстро улыбнулась ему и, ничего не сказав, передала ему ребёнка, прижав младенца к его груди так, что голова оказалась на его правом плече. Как рефлекс, Тиллинхэст положил руки на спину ребёнка – одну снизу, как маленькое сиденье, другую поперёк плеч и основания головы.

Ребёнок дышал очень быстро. Тиллинхэст чувствовал маленькие тёплые толчки воздуха у своего плеча при каждом выдохе. Крошечная грудь расширялась и сжималась под его руками. Ребёнок снова завозился, поворачивая голову к плечу Тиллинхэста, двигая руками. Тиллинхэст ожидал, что ребёнок заплачет, но он не плакал. Мать наклонялась над специальным сиденьем на заднем сиденье, делая что-то, чего Тиллинхэст не видел. Он посмотрел на макушку ребёнка. Там были тонкие, редкие волоски, шевелящиеся на ветру.

Теперь он не мог не чувствовать его запах. Он почти слышал его сердцебиение, слабое и быстрое. Мысль, невыносимая, навязчиво проникала в голову Тиллинхэста, и он изо всех сил старался подавить её – он поднял глаза к небу, где быстро двигались серые облака; он вдыхал полной грудью осенний воздух. Прошёл всего день. Ещё не время. Тем не менее, в его руках появилось покалывание, ужасно знакомое. Тиллинхэст закрыл глаза и попытался отвлечься. Первое, что пришло на ум, был список имён, но это не было отвлечением. Он подумал о кухонном ноже, представил, как достаёт его из ящика, где он хранится, кладёт другую руку плашмя на деревянную столешницу.

Женщина, закончив с тем, что делала в машине, повернулась к Тиллинхэсту, и он передал ей младенца. Движение усилило покалывание, и у него возникло внезапное желание выхватить ребёнка обратно. Вместо этого он скрестил руки. Тёплое пятно на правой стороне тела Тиллинхэста осталось. Он скрестил руки, потянулся и развернулся лицом к ветру. Он смотрел на спину женщины, когда она пристёгивала ребёнка в автокресле. Он представил, каково было бы схватить её за воротник парки и потянуть изо всех сил. Он снова скрестил руки и посмотрел на церковный двор.

– Вы вдвоём? – спросил он, когда она обернулась.

Женщина снова улыбнулась. – Теперь да, слава Богу. Это должно быть для нас новым началом. Она открыла дверь со стороны водителя.

Стоять неподвижно, пока она садилась в машину, было для Тиллинхэста всё равно что пытаться подавить чихание. – Желаю вам всего наилучшего, – сказал он. Он смотрел, как она сдаёт назад с парковки и медленно уезжает. Когда звук машины стих, он обошёл дальнюю сторону церкви, подальше от дороги, где между западной стеной и опушкой леса была полоса травы шириной около двенадцати футов. Тиллинхэст опустился на землю и лёг на живот, прижавшись щекой к дёрну. Он глубоко дышал, ожидая, пока тёплое пятно на груди остынет, а запах младенца рассеется, и оба ощущения сменятся сыростью земли. Постепенно его тело расслабилось, покалывание в руках прекратилось. Когда он почувствовал, что несёт только себя, он вернулся к своей машине, но так и не смог полностью избавиться от этого чувства. Женщина преследовала его. И младенец тоже. Он представлял их в маленькой машине, тёплых, наполненных этим особым сочетанием запахов, её лёгкой болтовнёй, их тихим дыханием. Когда они доберутся до дома, полного тех же вещей – и жёлтого света, мягких кроватей, чистых пушистых ковров, ярких окон в осенний день. Когда он вернулся в свой собственный дом, он поднялся по лестнице и прошёл в спальню на чердаке – его спальню, хотя он ею почти никогда не пользовался – и лёг на голый матрас. Это было ужасно, больше похоже на логово животного, чем на комнату человека. Железная кровать заржавела и скрипела, когда он ложился, чехол матраса был в пятнах и порван, обнажая конский волос внутри. Внутренние панели стен были сняты, так что виднелись перекрывающиеся края деревянной обшивки. Шершавые доски и маленькие ниши между ними были домом для пауков и насекомых. Годами ранее он сорвал гнилые шторы с окна и бросил их кучей на пол.

Тиллинхэст закрыл глаза. Они были совсем не похожи, но женщина напомнила ему кое-кого. Лину Браун. Так давно. Где она теперь? Он не думал о ней долгие годы. Тиллинхэст перевернулся на бок и свернулся калачиком. Хотя он всегда избегал вызывать их, его воспоминания о Лине были настолько яркими. Он мог видеть её, возникающую из темноты закрытых глаз. Она приближалась, но всё ещё была далеко.

Его мысли неизбежно обратились к тем, кто был в подвале. Когда он думал о них, Тиллинхэст представлял их спящими, сложенными друг на друга, как на двухъярусных кроватях. Он не боялся их. Он знал, что они не проснутся. Некоторые там были, вероятно, более или менее целыми, возможно, идентифицируемыми. Он мог вспомнить имена. Возможно, ему следовало бы создать какую-то запись. Сколько? Около сотни где-то на территории участка, и из них, он полагал, двадцать восемь всё ещё были погребены. Тиллинхэст закрыл глаза и начал перебирать имена, шепча их себе в обратном хронологическом порядке, отсчитывая до долгого перерыва в его отсутствии. И те, что были до, те, из его юности.

Глава пятая

На следующее утро Тиллинхэст всё ещё лежал в постели, когда странный звук разбудил его. Сначала он не мог понять, что это. На самом деле, звук уже наполовину вплелся в его сон, поэтому ему потребовалось некоторое время, чтобы осознать, что он происходит снаружи, это реальный звук, звук из дома. Звонил телефон. Механический звонок издавал шум, который, казалось, никогда не прекратится. Это был самый громкий звук, который Тиллинхэст слышал за последние дни. Он спустился вниз и снял трубку на шестом звонке.

Сколько времени прошло с тех пор, как он пользовался телефоном? Он не мог вспомнить. Трубка была гладкой и тяжёлой в его руке. Он поднёс её к уху. Он ожидал на мгновение услышать шум текущей воды, как звук морской раковины у уха, но не было никакого звука, кроме металлического звона и тихого шуршания, похожего на ветер. Он знал, что должен что-то сказать, но не мог придумать что.

– Алло? – Голос, доносившийся из трубки, звучал далёким и искажённым. Это был женский голос. Она была молодой, подумал он, и звучала по-иностранному. – Алло? – повторила она. Она звонила из-за границы? – Я звоню… – Здесь она замолчала. – Я звоню преподобному Тиллинхэсту.

Она англичанка? Звучала по-английски. Тиллинхэст прочистил горло. – Слушаю, – сказал он. Его звонки были крайне редки, и, как правило, это были исходящие, а не входящие. Иногда ему нужно было позвонить своему адвокату или банкиру, но кроме этого телефон лежал без дела на своём столике. Как и многое в доме, он был украшением, а не инструментом.

– Ну, э-э, – сказала женщина. Повисла долгая пауза. Тиллинхэст посмотрел сквозь матовые стёкла входной двери. На улице был серый день. Трубка, казалось, становилась всё тяжелее, чем дольше он стоял. Он слушал шум линии. Он ждал, когда она заговорит снова.

Когда она не заговорила, он спросил: – Кто говорит, пожалуйста? Ему казалось, что он вспоминает обрывки иностранного языка. Его успокаивали смутные воспоминания об этикете. Он не просто хотел услышать, кому принадлежит голос. Это было его право знать. Она должна была сказать ему.

Женщина вздохнула, и её дыхание издало звук, похожий на шум ветра в деревьях. – Я ищу Лину Браун, – сказала она, и её интонация понизилась, словно в разочаровании.

Внезапное головокружение охватило Тиллинхэста. Он прижал ладонь свободной руки к верхней части буфета, чтобы сохранить равновесие. Чтобы успокоиться, он снова представил кухонный нож, как бы прижимал его заострённый кончик к стыку между большим пальцем и ногтем, сначала просто держа его там, затем оказывая мягкое, равномерное давление. Он чувствовал это, он видел это, как серый цвет лезвия был едва различим под ногтем, затем кровь, багровый контур по краю, затем липкое ощущение извлечения ножа. Это успокаивало его. Он не боялся. Он разговаривал по телефону. Он ничего не чувствовал.

– Вы знаете Лину Браун? – спросила женщина. – Она с вами?

Он едва удержался, чтобы не выронить трубку. Лина возникала в его мыслях. Он мог видеть её тёмные волосы, развевающиеся вокруг лица, он чувствовал её холодные руки.

Как давно он с кем-то разговаривал? Давно. А теперь три раза так близко друг к другу. Он чувствовал запах канистр в дальнем конце коридора. Как бы тщательно он ни протирал их крышки после наполнения, запах топлива всё равно прилипал к ним и распространялся по дому. Это было хорошо. Ему нравилось, как это помогало ему сосредоточиться.

– Как вы получили этот номер? – спросил он.

– Ну, я… – сказала женщина, снова замолкая. – Он на доске объявлений в библиотеке. Там есть, типа, объявления для сообщества или что-то такое. Там заметка о вашей церкви. На ней есть номер. Она произнесла всё это очень быстро, будто спешила высказаться.

– Ах, да, – сказал он. Тиллинхэст не размещал этот номер. Служб не было уже несколько десятилетий. Однако он был указан как хранитель церкви в редко используемом местном телефонном справочнике, и он платил налоги за дом. Может быть, они взяли это из этих записей. Хотя ему было удобно, когда эти связи с миром живых ослабевали, когда его просили, Тиллинхэст подчинялся. Активно сопротивляться не стоило – это создавало только больше шума, больше проблем в долгосрочной перспективе.

– Я позвонила, потому что… – она снова замолчала. – Я позвонила, потому что. Она не договорила.

Тиллинхэст ждал. Он слышал более слабый, ритмичный звук. Её дыхание? За этим не было ничего, кроме того, что он предположил, было шумом линии. – Я не знаю никакой Лины Браун, – сказал он наконец. Произнесение её имени ощущалось круглым и гладким, как леденец на языке. Его разум теперь был пуст, но зрение казалось необычным, ярким по краям, рябящим, как волны на воде. Его голос эхом? Должно быть, это был эффект телефона.

Ещё один вздох. – Вы не знаете её, – сказала она. – Её нет с вами.

– Кто-то сказал, что она здесь? – спросил он, слыша хрипоту в собственном голосе. В ушах гудело, как гул мотора. Ему захотелось удариться лбом о среднюю полку буфета. Он сдержался, крепко зажмурившись.

Женщина на том конце провода что-то пробормотала, чего он не расслышал, затем повесила трубку. Тиллинхэст обмяк, но не упал, поймав себя локтем о буфет. Он слушал гудок, шум пустой линии. Затем положил трубку на рычаг. В ушах звенело. Он отодвинул столик, на котором стоял телефон, от стены и выдернул пожелтевшую вилку из розетки. Он намотал шнур вокруг телефона и убрал всё в шкафчик в основании буфета.

Не нужно было беспокоиться. В конце концов, телефон скоро отключат, не так ли? Какой вред в том, чтобы убрать его?

Тиллинхэст чувствовал, что его лицо стало пустым и безучастным. Он в шоке? Кожа гудела и чесалась. Ему нужно было сесть. Он прошёл через прихожую в кабинет и опустился в зелёное кожаное кресло в углу. Кожа кресла затвердела и потрескалась. Из сиденья торчал пучок конского волоса, и Тиллинхэст чувствовал под собой пружины. Вот что случается, если за вещами не ухаживать. Ремонтировать кресло было уже поздно. Да и кому нужен кресло? Кому нужен дом? Только ему, и только ещё недолго.

Тиллинхэст представил, как садится в машину и отправляется на поиски женщины, звонившей по телефону. Он никогда бы не смог её найти, конечно, и даже представлять, что он мог бы, было глупо. Уксфорд был не большим местом, но он понятия не имел, где она была, как она выглядела. Была ли она вообще там? Он предположил, что да. Она была в библиотеке – именно там она нашла номер телефона. Но, может быть, она уже не была в городе.

Когда он представлял её, он видел её со спины, и у неё были длинные тёмные волосы. Волосы Лины, конечно. Но на телефоне был не голос Лины. Акцент был неправильным, но и тембр тоже. Голос Лины, насколько он мог помнить, был шёпотом с уникальной глубиной. Он был очень тихим; в толпе его было бы не слышно, но когда она говорила, наклоняясь к своему собеседнику в тихой комнате, казалось, он резонировал сквозь тело, сквозь кости, как гул басового барабана или раскат грома. Интересно, передался бы голос Лины по телефону, знала ли Лина вообще, как пользоваться телефоном. Он представил спину девушки, которая на самом деле была спиной Лины, а затем попытался заставить её повернуться в своём воображении – он хотел увидеть её. Он заставил её ноги шаркнуть по земле, заставил её плечи повернуться, заставил её голову повернуться, пока он не смог увидеть намёк на профиль. Когда её лицо появилось, он увидел, что оно размыто. Он ожидал увидеть лицо Лины, но теперь он даже не мог его вызвать. Он забыл его? Он не знал.

Как она связала его с Линой? Она копалась в городских архивах в библиотеке и увидела что-то там? Была ли какая-то связь? Он сжёг все бумаги Конвея, так что это не могло быть чем-то, что сохранилось таким образом.

Ему было любопытно, но он не будет искать её. Он боялся того, что может найти, или того, что могло бы открыться, если бы он встретил эту женщину. Лина, хотя он не видел её больше жизни, была его величайшим грехом. Не тем, который он бы выбрал как худший, но, безусловно, тем, за который он был наказан. Его встреча с ней была точкой, с которой началась вся его дальнейшая жалкая жизнь. Всё, что он сделал, всё, что было намного хуже того, что он сделал Лине, произошло из-за неё, из-за того, что они сделали вместе.

Ничто из этого теперь не имело значения. Он должен был обратить своё внимание на более насущные заботы. Настало время начать список.

Тиллинхэст прошёл в кабинет, достал лист бумаги и шариковую ручку из левого верхнего ящика стола. Вверху страницы он написал: Погребены под домом . Затем, ниже: Дэниел Марин, 42 года. Умер 18 октября 2017 года. Похищен со стройки у шоссе 95, к югу от Хопкинтона. Высокий, тёмные волосы.  Он помедлил, затем добавил: Из Флориды .

Он перечитал написанное. Что им понадобится? Какая информация, какие детали помогут тому, кто в итоге прочитает его список? Имена – это хорошая отправная точка. Даты, приблизительный возраст – всё это имело смысл. Местоположение? Он не мог быть уверен, конечно, что они действительно были из того места, где он их нашёл, но это могло бы помочь. Это могло бы связать их с каким-то открытым вопросом, какой-то тайной или пробелом. Что ещё? Некоторые из них, подумал он, с мыслями, полными мелькающих тел, неподвижных, обнажённых, имели характерные маленькие особенности, которые застряли в его памяти. Возможно, они тоже пригодятся.

Он снова взял ручку. На следующей строке он написал: Генри Хикс, 64 года. Умер в конце августа 2017 года. Похищен с автобусной остановки около Престона, Коннектикут. Худощавый, отсутствует концевая фаланга мизинца на правой руке.