Текст книги "Тиллинхэст (СИ)"

Автор книги: Клэр Кейвенаг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

– Я не хочу покупать яблоко, – ответил я.

Женщина рассмеялась, и в этом смехе было то же пустое качество, которое я слышал в её голосе. – Они не продаются, – сказала она. – Я предлагаю вам это.

Она протянула руку дальше, и я увидел её пальцы. Они были сильными и ловкими на вид, ногти округлыми и короткими. Я помню, как подумал, что её руки выглядели совсем не так, как руки моей матери, которые были длинными и сужающимися, а ногти аккуратно подпилены.

Я протянул руку и принял яблоко. На мгновение её рука коснулась моей. Её прикосновение было не похоже ни на что, что я испытывал прежде. Было такое чувство, будто прикосновение её пальцев было чистым ощущением, как контакт с предметом, а не с другим живым существом. Её рука была такой же холодной, как окружающий воздух. Она была твёрдой, но не казалась рукой женщины. Меня передёрнуло.

Плод был холодным в моей руке. – Спасибо, – сказал я.

Женщина улыбнулась, не открывая рта. Я смотрел на неё, ожидая, что произойдёт что-то ещё. Она приподняла брови, и я понял, что меня отпустили. Я продолжил свой путь по дороге.

Когда я добрался до дома, я прошёл в кабинет отца и сел за его стол. Я достал из ящика перочинный нож – его подарок мне по достижении совершеннолетия – и разрезал яблоко пополам. Внутренность плода была не похожа ни на одно яблоко, которое я видел раньше или встречал с тех пор. Наружная мякоть яблока, как обычно, была белой, возможно, с очень лёгким жёлтым оттенком. Но в центре, вокруг семян, она была багровой. Я прижал большой палец к красной мякоти, чтобы проверить, перейдёт ли цвет на мою кожу, но он не перешёл.

Я разрезал яблоко и съел его, затем отнёс семена и плодоножку на кухню и выбросил в ведро для помоев. Яблоко было хорошим, хрустящим и сладким, но в еде не было ничего необычного. Никаких последствий я не почувствовал.

Я не мог уснуть до поздней ночи. Моя встреча с женщиной постоянно была у меня в голове. Я тогда не знал её имени. Я думал о ней с огромным, неловким чувством. В значительной степени это была вина. Я знал, что сделал что-то, чего не должен был делать. Что это было? Это легко могло быть неподобающим характером нашей встречи. Мы говорили наедине, без представления. Это было поведение, которое мой отец осуждал. Как я ни старался подавить это, я теперь вижу, что уже находился во власти ужасного желания, которое только начинал понимать. В просвещённом возрасте это может показаться странным, но тогда я изо всех сил пытался связать это всё воедино: мои собственные неудержимые порывы, бурные сны, мучившие меня ночью, ужасное наказание от отца, тайну его библиотеки. Очевидным, как я уверен, это кажется, но для меня это было ещё неясно – я был слишком сбит с толку, слишком наивен, слишком запутан. Я не мог определить силы, которые овладели мной. Если я представлю себя тем днём просто молодым человеком, то кажется, что нет ничего более естественного, и при удачном стечении обстоятельств, столь же безобидного и потенциально радостного. Но тогда нависающие во тьме фигуры были для меня демонами. Я боялся, что в них увижу своё собственное чудовищное отражение.

Мой стыд был сильнее всего, когда я вспоминал наш последний совместный момент, ужасный фокус и прямоту её взгляда, то, как я грубо ответил на него, хотя, уверен, скорее от шока или инерции, чем от какого-либо реального действия с моей стороны. И то, как она отпустила меня движением бровей. Её высокомерие и то, как я отреагировал на это, побежав, как школьник. Когда я вспоминал это, это вызывало у меня то же невыносимое, чудесное жжение, которое —  Тиллинхэст оборвал себя, зачеркнул последнюю фразу, его ручка прорвала бумагу и оставила след на кожаном бюваре стола. Я горел от унижения, но наслаждался этим горением.

Я ворочался до самого утра, затем провалился в сон без сновидений, обессиленный. Но когда проснулся, я всё ещё не мог переключить свой разум на другие вещи. Женщина из сада преследовала меня. Я чувствовал, что мне нужно увидеть её снова, но я был робок, и мне потребовалось несколько дней, чтобы воплотить свой план в жизнь. Как оказалось, яблоня в моём собственном саду тоже плодоносила – хотя ещё не сбросила листья, – и я выбрал самый совершенный, самый спелый плод с её ветвей, чтобы предложить ей. Я сорвал его, положил в карман и вернулся к дому, где видел её.

На этот раз из трубы не шёл дым, и в саду никого не было. Я собрался с духом и подошёл к парадной двери, поднялся по шатким ступеням на крыльцо, постучал три раза. Никто не ответил. Я подождал некоторое время. В конце концов я оставил яблоко на перилах крыльца. Мне стыдно признаться, что я проходил мимо дома несколько раз в течение следующей недели, и каждый раз я видел яблоко там, где я его оставил. Со временем оно, казалось, сморщилось, осело на дереве, на котором лежало. Я перестал навещать это место до того, как яблоко заметно сгнило, как оно, должно быть, в конце концов и сделало.

Я говорил себе, что со временем забуду её. Но этого не случилось.

Тиллинхэст снова положил ручку. Его лицо горело. Он прижал тыльные стороны ладоней к щекам, чтобы остудить их. Наверху раздался шум. Звук, похожий на рвоту. Он поднялся и увидел, что девушку действительно вырвало. Она лежала на боку, одна рука свисала с кровати. Вещество было на подушке, на одеяле, на полу. Запах был гнилостным, сладким, как у мёртвого животного. Тиллинхэст соскрёб и вытер ковёр, открыл окно в задний сад, сменил простыни на кровати девушки и снова вытер ей лицо и шею. Это было похоже на беспорядок, который он видел в гостинице: чёрный и липкий. Её дыхание было частым и поверхностным. Жар вернулся. На лице выступила влага, конечности слегка дрожали.

Нужно было что-то делать, подумал Тиллинхэст.

Глава девятая

Сара находилась в кромешной тьме своей головы, своего тела, уже не зная, сколько времени.

Внутри неё царила текучая нереальность, будто всё участвовало в каком-то кипящем переустройстве под покровом её кожи.

Её кости двигались. Это не могло быть правдой, не так ли? То, что она чувствовала, было невозможно – это было движение, исходящее не от мышц, а от соединений между самими костями, будто они хотели греметь друг о друга, выдвигаться телескопически, пока она, Сара, не будет вытеснена из формы.

Вдавлена в новую форму.

Тем не менее, она чувствовала это. Ощущение сосредоточилось в позвоночнике и, казалось, расходилось оттуда. Будто её позвонки были сочленениями странной змеи. Стали возможны новые и болезненные виды судорожных движений.

Она была там внизу долгое время. Шерстистая чернота, тошнотворное движение или, возможно, только его воображение. Двигалась ли она вообще? У неё не было возможности узнать. Она потеряла все ориентиры.

Иногда было трудно дышать.

Глава десятая

У Тиллинхэста был контакт в близлежащей больнице, который работал в ночные смены по средам и с которым у него была взаимовыгодная договорённость. Это происходило так: Тиллинхэст подъезжал к товарному въезду с тыльной стороны небольшой больницы и парковался прямо за бетонной разгрузочной зоной, которая в это время ночи была пуста и безлюдна, окна сзади не горели. Он оставлял фары включёнными, чтобы они светили в эти окна, и рано или поздно появлялся тот человек.

Этому человеку удалось влипнуть в неприятности. Он был молод и пьян, и Тиллинхэст припомнил хрупкий блеск в его выражении, который предполагал что-то ещё помимо выпивки. Он был в состоянии, совершенно не подходящем для вождения. Мальчик – моложе, ещё не совсем взрослый, тёмные волосы коротко острижены машинкой – был уже мёртв к тому времени, когда Тиллинхэст случайно на них наткнулся. Тот факт, что мужчина ничего не имел в виду, не имел дурных намерений или тайных устремлений к насилию, делал ситуацию ещё более подходящей для целей Тиллинхэста. Он помог уладить дело и держал язык за зубами. Это была его часть сделки.

Двигатель издавал тикающий звук, остывая. На парковке бетон был чист, за исключением кучи красноватых осенних листьев в одном углу и старого масляного пятна посередине правого места, где протекал грузовик. Больница, как и всё остальное, была окружена лесом, и здесь, с неправильной стороны, вдали от общественной парковки и широкого въезда в приёмный покой, деревья подступали близко. Тиллинхэст слышал ветер в них даже сквозь закрытые двери машины.

Он беспокоился о девушке. Что, если её снова вырвет, а его не будет, и она захлебнётся? Что, если она проснётся и перероется в его вещах? Что, если она выйдет на дорогу, остановит машину, доберётся до города, свяжется с полицией и пришлёт их к нему домой на поиски? Что, если она спустится в подвал? С этим ничего нельзя было поделать.

Его также всё больше беспокоило, что она не ест и не пьёт. Он всё ещё не был уверен, что с ней не так, или, возможно, он просто не позволял себе быть уверенным. В любом случае он приехал в больницу один, чтобы выбрать некий средний путь: он не передаст её другим людям, но попытается заботиться о ней, как о других людях, а не как о себе. А это означало, конечно, что ей понадобится какая-то пища. Это тоже нужно было решить. Он обдумывал это, пока ждал.

Всего через двадцать пять минут мужчина вышел, потирая глаза сжатыми кулаками, скрестив руки на груди от холода. Он выглядел даже худее обычного, даже более нервным. У него была бритая голова, запавшие глаза и жилистые конечности, на которых сухожилия и кровеносные сосуды выступали, как верёвки, всегда напряжённые. Было грязно использовать других таким образом; Тиллинхэст ненавидел это, но были разные люди, которые помогали ему за удивительно небольшие суммы денег и с очень небольшим запугиванием. В последнее время число потенциальных помощников росло, а суммы денег уменьшались.

Тиллинхэст выключил фары и вышел из машины, чтобы поговорить с ним.

– Что на этот раз? – спросил мужчина.

Джейсон, вот как его звали. – Кое-что другое, – сказал Тиллинхэст. – Антибиотики.

Джейсон шмыгнул носом. – Зачем они тебе?

– Неважно, – сказал Тиллинхэст. – Можешь достать?

– Много видов, разве нет? – сказал Джейсон, переминаясь с ноги на ногу. На нём была зелёная хирургическая форма и белые холщовые туфли. Его бейдж с именем был приколот к груди, фотография на нём была как полицейский снимок. – Что тебе нужно?

Сложный вопрос. – Два вида, – сказал Тиллинхэст. – Самый распространённый и тот, который используют после него. Инъекционные, не таблетки. – На случай, если она не сможет глотать.

– Должно быть, нормально, – сказал Джейсон. – Хочешь всё необходимое?

– Да, – сказал Тиллинхэст. – И ещё кое-что. Обезболивающее. Тоже инъекционное.

Джейсон улыбнулся, прищурился. – Вот теперь да, – сказал он. – Что-то конкретное?

Тиллинхэст пожал плечами. – Что-то безопасное. Не слишком сильное.

– Впервые, да?

Тиллинхэст ничего не сказал.

– Я могу достать это тебе прямо сейчас, – продолжил Джейсон. – И набор тоже. Скажем… – Он замолчал, размышляя. Тиллинхэст почти видел, как он считает в уме. – Скажем, триста.

Тиллинхэст кивнул и достал бумажник. Он отсчитал три пятидесятидолларовые купюры и протянул их. – Половина сейчас, половина потом, – сказал он.

– Будь осторожен с этим. Тебя скрутит.

Тиллинхэст ничего не сказал. Он вернулся в машину ждать.

Он часто задавался вопросом, сколько ещё встречаются с Джейсоном так. Хотя их отношения начались по предложению Тиллинхэста, логистика была полностью заслугой Джейсона. Наверняка здесь были камеры видеонаблюдения. И внутри больницы наверняка были списки заказов, учёт выдаваемых и принимаемых вещей. Неважно – какое ему теперь дело, если его поймают? И Джейсон не был его ответственностью. Сара была.

Ещё через полчаса Джейсон вышел с синим пластиковым пакетом в руке. Тиллинхэст подошёл к нему. Джейсон открыл пакет, чтобы он мог осмотреть содержимое. Тиллинхэст слышал, как внутри звякают стеклянные ампулы, и видел пластиковые упаковки со шприцами, уже оснащёнными тонкими иглами. Он сглотнул. – Как это делается? – спросил он.

Джейсон выглядел сбитым с толку. – Делается?

– Как вводить это?

Глаза Джейсона расширились. – Антибиотики внутримышечно – коли в ягодицу или типа того. Это легко, просто набери, прямо в мышцу, нажми на поршень, и готово. Другое – – Он передал пакет и быстро показал, указав на свою руку, как попасть в вену.

– Это сложно? – спросил Тиллинхэст. Он достал бумажник из кармана, отсчитал остальные деньги и протянул их.

– Только для наркоманов, – сказал Джейсон, кладя купюры в карман хирургической формы. – И для некоторых девушек. У девушек плохие вены. Но если вены хорошие, то легко.

– Как часто? – спросил Тиллинхэст.

– Что? – сказал Джейсон. Он начал переминаться на месте, как боксёр, заметил Тиллинхэст, и каждые несколько секунд оглядывался на больницу. Он хотел уйти. Он начинал раздражаться.

– Как часто люди принимают это?

– Слушай, чувак, – сказал Джейсон, – я не врач.

– Ты должен был заметить.

Джейсон громко шмыгнул носом. – Не знаю. Обезболивающее примерно каждые четыре часа? Антибиотики раз в день. Но я просто гадаю. Понятия не имею.

– Я понимаю. Это полезно. – Тиллинхэст вернулся к машине и положил пластиковый пакет на пассажирское сиденье. На обратном пути к дому он остановился на заправке. Там он купил насосную упаковку жидкого мыла для рук, два побитых банана и четыре порционных картонных пакета обогащённого молока.

К тому времени, как он вернулся, он довёл себя почти до паники. Что, если ей стало хуже? Что, если она умерла? Что, если она пришла в себя и сбежала или каким-то образом привлекла чьё-то внимание? Что, если она спустилась в подвал? На подъездной дорожке он заглушил двигатель и позволил машине катиться к дому, так что единственным звуком был хруст колёс по гравию. Он хотел увидеть, есть ли кто-нибудь там, до того как его увидят. Но когда он выехал на вид дома, он расслабился. Всё было темно.

Значит, она не сбежала и никого не вызвала. Но в порядке ли девушка? Тиллинхэст вошёл в дом и поднялся по лестнице через две ступеньки, с пакетами в одной руке и ключами в другой, пальто всё ещё на плечах. Он вошёл в её комнату.

Огонь почти погас, и он едва мог видеть. Тиллинхэст зажёг свечу на каминной полке и при её мерцающем свете посмотрел на девушку. Её дыхание было шумным, с высоким хриплым свистом, что сильно встревожило его. Её кожа выглядела серой и тусклой. Он коснулся её лба – холодного, влажного.

Он поставил пластиковый пакет, который дал ему Джейсон, на прикроватную тумбочку и распаковал его. Он выстроил маленькие ампулы, разложил шприцы в прозрачных упаковках, их иглы скрыты зелёными пластиковыми колпачками. В пакете Тиллинхэст также нашёл индивидуально упакованные спиртовые салфетки и маленькую упаковку бактерицидных пластырей. Джейсон был предусмотрителен. Еду он оставил рядом с кроватью.

Тиллинхэст спустился вниз, снял пальто и запонки, закатал рукава рубашки и вымыл руки и предплечья в раковине жидким мылом. У него был сладкий запах. Затем он вернулся и стал обдумывать, как действовать дальше. Еда, вероятно, была правильным началом. Он взял один из бананов из пакета и подержал, глядя на неё. Это не сработает – она была без сознания. Она не будет жевать и глотать. Он убрал его обратно, взял один из маленьких картонных пакетов молока. Вверху было круглое отверстие, закрытое фольгой, предназначенное для соломинки. Как он представлял себе это? Теперь, стоя над ней, это казалось невозможным. Она могла подавиться, могла захлебнуться. Он положил пакет обратно. Возможно, сначала лекарства. Возможно, они вернут её ближе к поверхности, к состоянию, в котором она сможет есть.

Зажав одеяло между указательным и большим пальцами правой руки, он откинул его с девушки и сложил у ножек кровати. Она не пошевелилась. Как правильно действовать? Антибиотики, затем обезболивающее: сначала самое важное, но и самое простое. Тиллинхэст вскрыл спиртовую салфетку и протёр руки, затем открыл вторую и протёр широкий участок на внешней стороне левого бедра девушки.

Он взял один из шприцев и снял пластиковый колпачок с иглы, которая была тонкой и почти невидимой в темноте. Другой рукой он взял одну из стеклянных ампул и перевернул её, затем ввёл иглу через фольгу в крышке. Он набрал жидкость в шприц, держа его на уровне глаз, чтобы отмерить дозу по делениям на пластике. Затем он вынул иглу и слегка нажал на поршень, пока капля жидкости не выступила на кончике иглы. Нужно ли было делать это, чтобы предотвратить попадание пузырьков воздуха? Он не был уверен. Прошло много времени с тех пор, как он наблюдал за подобными вещами или даже был внутри больницы. Лучше сделать это для безопасности.

Он держал шприц в одной руке и повернулся к девушке, опускаясь на колени на пол у её кровати. Затем, как сказал Джейсон, он ввёл иглу в её бедро и осторожно, но уверенно нажал на поршень. Он вынул иглу и увидел, как из прокола выступила капля крови. Он наложил пластырь. Он делал вещи и похуже, и он знал это, но ощущение, когда он вводил иглу в плоть девушки и вынимал её, переворачивало желудок Тиллинхэста. Он бросил шприц в пластиковый пакет, который дал Джейсон.

Девушка лежала на матрасе с руками по бокам, ладонями вверх. Тиллинхэст поднял её левое запястье, ближайшее к нему, и осмотрел его. В комнате было слишком темно – он не мог видеть как следует, поэтому взял свечу с каминной полки и поставил её на прикроватную тумбочку. Он снова подошёл к ней и всмотрелся во внутреннюю сторону её запястья. Сквозь кожу была видна сеть кровеносных сосудов. Они были наиболее заметны ближе к кисти, но казались крупнее выше. Что было бы легче? Он взял резиновую ленту из набора Джейсона на тумбочке и обернул её вокруг её руки чуть ниже локтя, затянув. Он снова посмотрел. Вены были немного заметнее. Он коснулся их пальцами, слегка нажимая. Он определил кандидата: на середине внутренней стороны предплечья, видимая; едва, как он думал, ощутимая на ощупь.

Снова Тиллинхэст вскрыл упаковки со спиртовыми салфетками и протёр сначала руки, затем её кожу. Он взял другую, более тонкую иглу, другую, меньшую ампулу, наполнил одну другим, снова нажал на поршень, пока жидкость не выступила на кончике иглы. Следующий шаг, как его выполнить, был не ясен. Он держал иглу в левой руке, а правой взял её запястье. Он видел вену, сосредоточился на ней, поднёс иглу близко, коснулся, затем ввёл. Экспериментальное потягивание поршня вытянуло багровую каплю через иглу, которая рассеялась в прозрачной жидкости внутри шприца, окрасив её в бледно-розовый цвет. Тиллинхэст почувствовал дрожь, маленький трепет при виде этого, но это было не то, с чем он не мог справиться. Он нажал на поршень, вынул иглу и прижал другой пластырь к этому месту.

Эффект был почти немедленным. Напряжение в теле девушки стало заметным, когда оно рассеивалось. Её рука, которую он всё ещё держал, достаточно легко двигалась, поэтому он не видел её сжатой челюсти, изгиба в спине, того, как пятки вдавливались в матрас под ней. Её дыхание стало легче. Тиллинхэст тоже почувствовал расслабление в своих конечностях. Казалось, её лицо стало более читаемым для него, когда она расслабилась, будто он мог лучше представить её. Раньше у неё было восковое, статичное качество, которое теперь растворилось. Он снова мог видеть её.

Тиллинхэст положил использованные салфетки и второй шприц в пластиковый пакет, затем встал и развернул одеяло, накрывая девушку и подоткнув его края ей на плечи. В её щеках появилось больше цвета. Еду он оставил – возможно, она проснётся и найдёт её, – но он осторожно взял пластиковый пакет с использованными шприцами за его петлеобразные ручки и отнёс вниз. Он прошёл на кухню и положил его в печь, добавив сверху растопку. Когда он загорелся, появился странный запах.

Он закрыл дверцу печи и вышел в гостиную. В дальнем углу стояли напольные часы. Тиллинхэст взял ключ из табакерки на каминной полке и открыл корпус. В гостиной было темно, и он не мог многого разглядеть внутри часов. Он едва мог различить меньшую из двух покрытых латунью гирь, подвешенных внутри, цепи, соединяющие их. Они были покрыты толстым слоем пыли и паутины. Возможно, часы не заведутся. Возможно, они сломаны или забиты годами грязи и запустения. Тиллинхэст ухватился за цепь, вздрогнув от ощущения, покрытого пушистым сероватым налётом, который свисал, как испанский мох. Он потянул вниз, поднимая большую гирю. Когда цепь скользила через колесо, скрытое в верхней части корпуса, она издавала ритмичный щелкающий звук, как и раньше. Тиллинхэст поднял гирю до конца, затем отпустил цепь, инстинктивно вздрогнув, ожидая, что гиря упадёт и разобьёт дно корпуса. Она не упала. Цепь зацепилась. Тиллинхэст толкнул латунный рычаг маятника, запуская его качание. Из-за циферблата часов послышалось тиканье.

Тиллинхэст закрыл и запер переднюю часть корпуса, а затем, автоматически, как будто заводить часы всё ещё было его привычкой, его рука потянулась к маленькой деревянной ручке на стеклянной панели перед циферблатом, пальцы вытянулись, готовые перевести стрелки на правильное время. Он заколебался. Который час был правильным? Это не имело значения. Ему не нужно было знать, сколько времени, только сколько времени прошло. Он мог догадаться, если часы всё ещё были достаточно отрегулированы. Он перевёл стрелки, пока они не показали одиннадцать часов. Когда минутная стрелка встала на место, указывая вертикально, пробили часы. Бой звучал странно и глухо – вероятно, из-за пыли, – но, возможно, просто потому, что он больше не привык к нему. Он слушал, как молоток ударил одиннадцать раз.

Девушке нужно было обезболивающее каждые четыре часа, антибиотик каждые двадцать четыре. Это сказал Джейсон. Тиллинхэст отсчитывал удары часов, сначала сидя за столом в кабинете, затем лёжа на диване в гостиной. Он зашёл к ней глубокой ночью, когда на улице было темно, и ввёл ещё одну дозу в вену на внутренней стороне её правой руки, пробираясь вокруг кровати, чтобы сделать это. Стоило ли менять места инъекций? Он не знал. Он вернулся снова около рассвета и ввёл ещё одну дозу в левую руку, выбрав место ближе к локтю, чем накануне вечером.

Обезболивающие помогали. Между третьим и четвёртым часом после инъекции она начинала ворочаться в кровати, дыхание становилось более тяжёлым, возвращался старый свистящий звук. С течением времени Тиллинхэст всё меньше полагался на часы для отсчёта интервалов между дозами. Он обнаружил, что может просто прислушиваться к звукам её дискомфорта – скрип кровати, тихие вздохи, доносившиеся из дома.

Глава одиннадцатая

Тьма, в которой плыла Сара, прояснялась. Очень медленно она, казалось, рассеивалась, как туман. Серый рассвет на внутренней стороне век. И из рассвета – фигура. Сначала она не могла сказать, кто это. Её мать? Нет, по мере приближения фигуры она видела, что это кто-то другой. Незнакомец? Постепенно фигура становилась всё чётче, и наконец Сара увидела, кто это. Как забавно! Будь она в теле, Сара бы рассмеялась. Миссис Каплан из квартиры внизу. Приближаясь сквозь рассеивающийся туман, её суетливые маленькие шаги, будто она пыталась вонзить короткие широкие каблуки своих чёрных туфель в землю под собой.

Затем Сара вспоминала. Вспоминала или, возможно, видела сон. Она была в квартире миссис Каплан, где стены были увешаны обрамлёнными офортами и акварелями, и фотографиями её внуков, чьи имена Сара когда-то знала, но не могла теперь вспомнить. И там были более старые фотографии, тоже сепиевые и плотные на вид, с людьми в круглых, оправленных в проволоку очках и высоких накрахмаленных воротничках. У окна стоял парчовый диван, прогнувшийся посередине, где Сара и миссис Каплан иногда сидели, чтобы смотреть маленький телевизор внутри тёмного деревянного шкафа. Она чувствовала запах квартиры – пыль и тальк, и богатые, странные кулинарные запахи. Она чувствовала запах миссис Каплан, её стирального порошка, её духов.

Чем моложе становилась Сара в своих мыслях, тем больше появлялось миссис Каплан. Больше телевизора и больше чашек молока, разогретых в микроволновке, мисок с нарезанными фруктами, печенья из сине-белой фарфоровой банки высоко на полке. На подоконнике – фарфоровый котёнок, облизывающий одну из своих лап. Однажды Сара схватила его руками и разбила об пол. Почему она это сделала? Миссис Каплан смела осколки и сказала, что это не имеет значения. Оставалась ли она ночевать? Она могла вспомнить маленькую кроватку, устроенную на диване, углубление, как гамак, как стропа. Когда она стала старше, миссис Каплан оставалось всё меньше и меньше. Куда она делась? Сара не помнила. Меньше времени в квартире внизу и больше времени наверху, в своей, с матерью или без неё. В любом случае, было тихо. В любом случае, Сара могла слышать, как миссис Каплан передвигается внизу. Скрип половиц, тихая, чуть металлическая музыка радиоприёмника на полке над раковиной. Звук того, как миссис Каплан напевает или насвистывает себе. Могла ли Сара вспомнить те песни? Нет. Когда-то она знала их, она думала. Когда-то знала.

Прошло много времени с тех пор, как они видели друг друга. Визиты прекратились. Сара не могла вспомнить, чтобы была достаточно высокой, чтобы видеть через столешницу кухни миссис Каплан. В конце концов, квартира внизу замолчала. Больше никаких шагов, никакого радио. Никаких песенок. Она пустовала некоторое время, а затем кто-то пришёл туда жить, молодой человек, почти такой же тихий, как Сара и её мать.

Миссис Каплан исчезала, и Сара на некоторое время вернулась к темноте и танцу костей. Она не знала, сколько времени прошло.

Когда тьма снова начала рассеиваться, появился кто-то другой. Не фигура, приближающаяся, как раньше, на этот раз по-другому. Она была очень близко к нему, она смотрела на него снизу вверх. Её глаза открывались, и она была ослеплена широким голубым небом в середине дня, и кто-то держал её. Он пах лесом. Он пах её матерью.

Снова тьма.

Глава двенадцатая

Около полудня следующего дня, когда Тиллинхэст сидел в своём кабинете, склонив голову на руки на столе, очень уставший, он снова услышал, как кто-то приближается по подъездной дорожке. Он почувствовал неприятную пульсацию в груди – страх. Он становился привычным. Тиллинхэст поднялся с места и подошёл к окну, выглядывая на посетителя. Он снова подумал о дыме, идущем из трубы. Скрыться было невозможно.

Фигура появилась, и он с облегчением и тревогой увидел, что это снова тот мужчина с кладбища. Облегчение, потому что это был хотя бы знакомый нарушитель, а не новый человек, к которому нужно было бы привыкать. Тревога, потому что никогда не хорошо, когда люди возвращаются – это показывает решимость. Мужчина стоял на подъездной дорожке и смотрел на дом. Он держал руки сцепленными перед собой и потирал их, стоя на месте, будто собираясь с духом для чего-то.

Тиллинхэст услышал шаги мужчины снаружи, когда он приблизился к входной двери, а затем три стука. Стоило ли открывать? Он не хотел. Но это было второе посещение мужчины у дома. Самоуспокоенность могла только поощрить его. Тиллинхэст прижал руки к лицу, затем подошёл к двери и открыл её.

Они посмотрели друг на друга. Никто не заговорил. Вблизи детская аура мужчины была ещё сильнее. В его чертах была мягкость, которую люди обычно теряют в конце юности, и отсутствие фокуса во взгляде, что вызывало у Тиллинхэста беспокойство. Он пах потом и освежителем воздуха.

– Могу я вам помочь? – спросил Тиллинхэст.

Мужчина прочистил горло и снова сцепил руки. – Сара здесь? – спросил он.

Тиллинхэст сильно сжал челюсть. – Кто? – спросил он.

– Сара, – сказал мужчина. – Я думал, она может остановиться у вас. Я хотел её видеть.

– Здесь никто не живёт, – сказал Тиллинхэст. – Только я. Я не знаю никакой Сары.

– Вы не знаете её? – спросил мужчина. – Вы не знаете её. Ну, это забавно. Она сказала, что ищет вас, кажется. Когда я встретил её, она сказала, что ищет вас. – Мужчина потёр нос ладонью. Его пальцы были мягкими и гибкими, что Тиллинхэст находил отвратительным.

Тиллинхэст пожал плечами. – Зачем она меня искала?

– Она не сказала, – сказал мужчина. – Но она точно сказала, что ищет Тиллинхэста. Это вы, верно? Вы Тиллинхэст.

– Как вы получили этот адрес? – спросил Тиллинхэст.

– Он на доске объявлений… – начал мужчина. Тиллинхэст закончил за него предложение.

– …в библиотеке.

– Точно, – сказал мужчина. – Я подумал, что Сара, должно быть, нашла вас после того, как я увидел это, а когда я пошёл в гостиницу, они сказали, что она уехала, поэтому я предположил, что она пришла сюда.

Тиллинхэст пожалел о своём прямолинейном отрицании. Если этот человек был в гостинице «Уилкокс», возможно, он знал, что Сара здесь. – В гостинице могут знать, где эта женщина, – сказал Тиллинхэст. – Возможно, вам лучше проверить у них.

– Ну, я пробовал, – сказал мужчина. – Но они не сказали мне ничего. Это против их политики или что-то в этом роде.

Тиллинхэст кивнул, прижав руку к подбородку, чтобы скрыть облегчение. Он позволил своим глазам закрыться, маленький отдых, длившийся лишь секунду, затем снова посмотрел на мужчину, готовый продолжить на более твёрдой почве.

– Эта леди – ваша подруга? – спросил он.

Мужчина посмотрел вниз на свои ноги. – Наверное, – сказал он. – Но мы не так уж хорошо знаем друг друга. Я встретил её только позавчера, на самом деле. Но я хотел увидеть её снова.

– Прошу прощения, но я не могу помочь, – сказал Тиллинхэст. – Здесь только я, и я не знаю никакой Сары.

– Может быть, если вы увидите её, вы могли бы… – Мужчина замолчал. – Нет, неважно.

Тиллинхэст ухватился за эту мысль. – Я мог бы сказать ей, что вы ищете её, если увижу.

Мужчина улыбнулся, и Тиллинхэст увидел, что между его округлыми зубами есть маленькие промежутки. Он выглядел ещё моложе. – Да, так и сделайте. Скажите ей, что я ищу её.

– Как она выглядит? Как я узнаю её?

– Ну, – сказал мужчина, – её зовут Сара, как я уже сказал. Она примерно моего роста, довольно худая, наверное, тёмные волосы, тёмные глаза. У неё британский акцент. Это всё, наверное. И она носит красное пальто. Но это всё, что я помню.

Тиллинхэст кивнул. – А вы, как вас зовут? И где она может вас найти, чтобы я мог ей сказать?

Мужчина хлопнул ладонью по лбу. – Конечно, – сказал он. – Меня зовут Себастьян Килнер. Я живу в городе. Может быть, я могу дать вам… – Он снова замолчал и засунул руки в карманы куртки. Он достал шариковую ручку и старую квитанцию, на которой написал номер телефона. – Она может позвонить мне сюда. Так со мной лучше всего связаться.

Тиллинхэст принял квитанцию, избегая контакта с рукой мужчины. – Я скажу ей, если увижу.