355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Кир Булычев » Мир приключений 1968 № 14 » Текст книги (страница 1)
Мир приключений 1968 № 14
  • Текст добавлен: 7 октября 2016, 19:08

Текст книги "Мир приключений 1968 № 14"


Автор книги: Кир Булычев


Соавторы: Сергей Абрамов,Александр Абрамов,Евгений Рысс,Георгий Тушкан,Николай Коротеев,Игорь Подколзин,Борис Ляпунов,Евгений Брандис,Евгений Муслин,Борис Зубков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 57 страниц)

Альманах
МИР ПРИКЛЮЧЕНИЙ № 14

В. Пашинин
КУЗОВОК

1

Лес начинался сразу за потемневшими корпусами фабрики. Близ городка он больше походил на парк: через канавы были перекинуты горбатые мостики с ажурными решетками; то там, то здесь среди зелени кустов белели меловые пионеры с горнами и дюжие, толщиной чуть ли не с вековой дуб, гребчихи. Но вскоре исчезли и дубы и гипсовые монументы. Стройные сосны уносили свои кроны к небу, а у подножия бурых стволов алой россыпью рдела земляника. Ее никто не собирал: детей в фабричном подмосковном городке почти не осталось, взрослые сутками не покидали цехов, а окна и двери окрестных дач были крест-накрест заколочены досками. Шло третье военное лето.

На рассвете свежего июньского утра, когда небо только-только зазеленело и лишь на востоке, за черными, задымленными трубами, проступила полоска зари, белки, гнездившиеся в соснах, бросились в глубь бора. От городка, нарастая с каждой минутой, наплывали строевые песни. Вот они уже загремели среди сосен, и вслед за резкими командами оборвались. Воинские подразделения маршевыми колоннами вступили в лес. Вскоре застучали топоры. Было очевидно, что солдаты разместятся здесь надолго.

Если бы сторонний наблюдатель случайно оказался среди этих солдат, то он, пожалуй, немало бы подивился, услышав их разговоры. Так, например, таща бревно издали вдвоем, они могли высчитать, где удобнее стать, чтобы нагрузка распределилась точно поровну, и даже набрасывали чертежик в блокноте с непременными весом тела Р и силой давления на точки опоры F . Строя землянку, тоже принимались за геометрические расчеты: не всегда, кстати, землянки получались маленькими, на взвод в обрез, но было в этих действиях что-то от глубочайшего уважения к школьным наукам и стремления как можно полнее применить их на практике. И еще постороннего человека удивило бы то, что это солдаты самых различных воинских специальностей: эмблемы пехотинцев, связистов, артиллеристов, саперов – да каких только не было на их полевых погонах!

Да, это были не совсем обычные солдаты. Еще сравнительно недавно все они учились в старших классах школ, а некоторые – в техникумах и даже вузах. Но позади у них уже остались и военные училища. Все они на «хорошо» и «отлично» выдержали госэкзамены и уже в мечтах видели себя офицерами с лейтенантскими звездочками на погонах, как бы наяву слышали хруст новеньких, жестких портупей…

Но пришел приказ Верховного Главнокомандования, и они стали рядовыми бойцами гвардейских воздушно-десантных войск, или, как говорят иначе, крылатыми пехотинцами.

До «крыльев», правда, было еще далековато. Предстояло построить лагерь, сформироваться в подразделения бронебойщиков, пулеметчиков, минометчиков, автоматчиков. Тут у командиров новой бригады затруднений не возникало. «Без пяти минут офицеры» прибыли из разных училищ – и пулеметных и минометных, – так что переучивать их или просто учить заново не было нужды. Сложности появились лишь при создании одной роты – разведки. Ее будущий командир капитан Грачев, неторопливо обходя занятых строительными работами солдат, вызывал добровольцев, заносил их в список и к вечеру третьего дня переписал чуть ли не всю бригаду! А те, кого он почему-либо не встретил или с кем не успел поговорить, сами разыскивали его и, четко поднося руку к пилотке, громогласно, по-курсантски, рапортовали:

– Товарищ гвардии капитан, разрешите обратиться!

– Я вас слушаю.

– Хочу служить в разведке!

Землянки построили. Под дощатыми грибами на концах линеек, желтыми песчаными стрелами прорезавших лес, встали часовые. В пять утра по лагерю разносились зычные голоса: «Подъем!» – и батальоны, роты приступали к боевой учебе. Все, кроме разведроты. Ее еще не было. Капитан Грачев и начальник политотдела бригады, а то и сам комбриг ходили на занятия солдат, присматривались к ним, беседовали, устраивали экзамен у оружия или на штурмовой полосе, снова что-то записывали в блокноты…

Разведроту сформировали недели через две. Почти сформировали. В ней по штатному расписанию недоставало одного человека.

2

Разведчики… Полистайте, дорогой читатель, подшивки газет, найдите в них очерки о героях войны, обратитесь к книгам. Наверно, в доброй половине из того, что вы прочтете, будут примерно такие характеристики: «он не раз ходил в разведку», «во время разведки наткнулся на засаду противника и уничтожил ее», «проник в расположение врага». Сама эта армейская профессия предопределяет бесстрашного, инициативного и умелого бойца. А ведь вообще-то войсковых разведчиков как таковых нигде специально не обучали, школ для них не было да и, пожалуй, быть не могло: они стали бы многогодичными, а условия военного времени таких сроков не терпели. Действительно, какая боевая наука прежде всего должна лечь в основу подготовки будущего разведчика? Да любая! Сегодня – снайпер. Завтра – минер, пулеметчик, бронебойщик, даже радист и водитель машины, а если понадобится, то и танка. А еще мастер рукопашного боя, физически сильный и увертливый воин – вот что такое разведчик. А разведчик-десантник – это все то же самое плюс к тому отличный парашютист.

Каких же людей набрал в свою роту капитан Грачев? Да все таких же – недавних школьников, восемнадцати-девятнадцати лет. Но это были те парни, что с детства мечтали о службе в Красной Армии и уроки военного дела считали для себя основными; кто с юных лет выполнил нормы значков БГТО, БГСО, потом, годам к шестнадцати, уже имел полный взрослый набор – ГТО, «Ворошиловский стрелок», ПВХО, ГСО, – а находились энтузиасты, что могли прибавить к этому комплекту и разряды спортсменов, и «Моряка», и «Авиамоделиста», и азбуку Морзе знали назубок, и семафорную, и многое другое. Именно это помогло им в 1943 году стать бывалыми воинами-фронтовиками. Взамен тех значков, что некогда с гордостью носили они на своих пиджачках и вельветовых курточках, теперь на гимнастерках у многих блестели награды за боевые заслуги, за отвагу и доблесть в бою. Вот такие люди собрались в разведроте. Безусые, но ветераны.

Впрочем, у одного усы все же были. У старшины Пахомова. Но, во-первых, и годов ему насчитывалось побольше – двадцать четыре, и уже более трехсот прыжков сделал он, занимая в роте должность начальника парашютно-десантной службы – НДС, как принято говорить официально. На построении Пахомов стоял на правом фланге. С него начинала рассчитываться рота по порядку номеров от первого до последнего… Но этот последний!

День проходил за днем, а он все не появлялся. Собственно говоря, никто из бойцов и не вспомнил бы о нем. Этим людям в составе батальона, от которого осталось двадцать человек, приходилось отражать танковые атаки гитлеровцев, отдавать приказы: «Слушай мою команду! За Родину!» – и в редкой цепи поднимались, кто мог подняться, перемотанные окровавленными тряпками бойцы: «Ура!» Им приходилось… Да разве перечтешь, что пришлось пережить им на своем солдатском веку? А тут одного не хватает…

И вот наконец на одном из вечерних построений поверяющий выкликнул незнакомую фамилию Кузовков. И с невидимого в потемках левого фланга раздался срывающийся от волнения звонкий голос:

– Я!

3

Сережа Кузовков родился в белорусском местечке Глуске. В конце двадцатых годов его отец, шофер-красноармеец бобруйского гарнизона, познакомился здесь проездом с медицинской сестрой местной поликлиники и, когда окончился срок службы, в открытом кузове попутной машины в последний раз проехал с немудреным скарбом, уложенным в деревянный чемодан, по давно изученному маршруту.

Тихое было местечко, малонаселенное. Одни и те же люди годами жили в нем, и если случай заносил приезжего, то даже коровы, лениво жующие жвачку на окраине городка, поднимали головы и удивленно глядели ему вслед печальными глазами.

Из достопримечательностей была здесь одна-единственная фабричка со странным, неместным названием «Спатри», выпускающая соломенные картузы «гоголь», диаметром тульи с тележное колесо, и двухкозырные «здрасте-досвидания» для барышень. Однако вся эта плетеная продукция у обитателей никакого успеха не имела, и фабричка пыхтела, а по утрам и вечерам еще и свистела с хрипотцой, никого не тревожа и не интересуя, сама по себе, будто заводная игрушка.

Зато клубов было два – на местах православной молельни и синагоги. Старики, если удавалось затащить их в эти новые просветительные учреждения, придерживались испокон веков установленных путей. Даже вместе выйдя из калиток соседних палисадников, степенно раскланявшись и осведомившись о здоровье друг друга, они потом все же расходились в противоположные стороны.

Зато молодежь, особенно ребята, никаких канонов не знала. Это были интересные мальчишки! Кастуси и Хаймы, Ваньки и Ицеки, они запросто сыпали по-белорусски, по-русски, по-еврейски, в школе учили наизусть «Wir bauen motoren, wir bauen traktoren»; [1]1
  Мы строим машины, мы строим тракторы.


[Закрыть]
на сцене одного клуба сегодня изображали рвущего буржуйские цепи негра Тома, на сцене другого завтра становились лихими казаками и гордыми сынами племени навахов.

Многоусердная «Спатри» перестала выдавать на-гора «гоголей» и отрезала у «здрасте-досвидания» задний козырек, когда мальчишки надели испанские шапочки. Спокойная речка Птичь, по заболоченным берегам которой степенно расхаживали голенастые черно-белые аисты – буселы, как называли их здесь, – стали бурным Гвадалквивиром, а над сонными заводями, где дремали стеариновые лилии, зазвенел марш «Риего». Глусские республиканские ватаги шли в атаку, очень кстати поддержанную с неба курносыми краснозвездными «ястребками»: неподалеку от местечка появился аэродром, тихая речка и прибрежные ветлы стали объектами и ориентирами не только для ребят.

Еще немного спустя и Птичь, и камышовые старицы, и лютиковые луга превратились в Халхин-Гол, Буир-нур и выжженные солнцем монгольские степи. А фабричка вместо своего звучного «Спатри» приобрела прозаическое наименование «почтовый ящик». Правда, делала она всего-навсего приклады и ручки к саперным лопаткам, но об этом говорилось шепотом: как-никак оборонное производство, а граница рядом. К ней ранней осенью 1939 года потянулись красноармейские полки. Бойцы были в касках и доселе не виданных ребятами ботинках с черными обмотками.

Ушел в армию и отец Сережи Кузовкова. До армии он был простым киномехаником недавно построенного кинотеатра, а вскоре пришла его фотография из Гродно, где он был снят в шлеме танкиста и с орденом Красной Звезды на гимнастерке. Потом было еще от него несколько писем, в которых он обещал через месяц-другой вернуться… В зимнюю стужу семья Кузовковых получила похоронную. «Териоки» – значилось в ней. А у соседнего парнишки в таком же извещении было: «Сортавала». Звучные слова болью резали по сердцу. Далекая война для разом повзрослевших мальчишек перестала быть игрою. Она с потемневшими лицами матерей и слезами поселилась в доме.

Нужно ли говорить, что в тот же день, когда Сережа увидел фотографию отца в форме танкиста, он тоже решил стать танкистом? И обстоятельства к тому складывались как нельзя лучше. Два его самых закадычных друга – худенький, вертлявый как юла и такой веснушчатый, что даже вблизи его лицо казалось зелено-коричневым, Арон Запесоцкий и на год старше их, а потому и более рассудительный Петрусь Канаш – без всяких споров приняли его предложение и тотчас же согласились стать тоже танкистами. В те годы в чести были братские экипажи. Эта троица решила пойти дальше: создать многонациональный экипаж, а должности… Их распределили мгновенно. Петрусь – командир, Сергей – механик-водитель, Арон – башенный стрелок. Даже популярная песенка о трех веселых друзьях танкистах будто специально была написана для них. Оставалось подождать совсем немного, чтобы занять свои места в бронированной машине.

…Двух будущих танкистов накрыла фугасная бомба на пыльной дороге отступления в июне сорок первого. Туда, к клубящейся гарью и землей воронке, бросилась мать Сергея. Но черный «юнкерс», с ревом выйдя из пике, прошил дорогу пулеметными смерчами…

А Сережа все-таки уцелел. Чудом. Взрывной волной его швырнуло за канаву, на густые и гибкие придорожные кусты, и они смягчили удар. Потом его кто-то подобрал, его куда-то несли на самодельных носилках из палок и шинели, везли в телеге… Очнулся он в глухом лесу, среди партизан.

4

Во время Великой Отечественной войны воздушно-десантные войска по своему личному составу были сплошь – от командующих до рядовых – молодежными и иными быть не могли. Парашютизм как вид спорта, как военное дело получил у нас распространение в первой половине тридцатых годов, и во время войны, то есть примерно десять лет спустя, даже ветераны-десантники по-прежнему оставались молодыми людьми.

Это, несомненно, накладывало свой отпечаток на весь род войска, на воспитание бойцов, их боевую подготовку. В пехотных, артиллерийских и многих других подразделениях в те суровые годы рядом оказывались люди разных поколений и, скажем, пулеметный расчет мог состоять из отцов и детей.

В десантных войсках «отцов» не было. С парашютом прыгать они не умели, а учить их этому нелегкому делу вряд ли имело смысл. Таким образом, молодой солдат не мог перенять какие-то приемы, какие-то житейско-фронтовые премудрости у старших по возрасту, привыкших к боевой жизни еще в гражданскую. Все нужно было постичь самому, законы науки побеждать испытать на своей шкуре.

Но все это – полдела.

В десантные войска, где по приказу ставки Верховного Главнокомандования работу возглавили воинские комсомольские организации и непосредственно ЦК ВЛКСМ, брали парней грамотных, смышленых, сильных. И все-таки – это еще раз нужно подчеркнуть – парней, что неизбежно вносило свои неожиданные коррективы в тактику тех или иных подразделений, и особенно разведки.

В самом деле: воздушно-десантные войска по характеру своему предназначены для действия на территории, занятой противником. Здесь всюду враг, а не только впереди. Но здесь же и гражданское население, которого не встретишь в прифронтовых районах.

Обычные, так сказать, линейные части, ведя разведку в глубоком тылу противника, имеют довольно широкий выбор: они могут послать на задание воинов-специалистов, но в целом ряде случаев гораздо удобнее, надежней для подобной операции старик, побирающийся по деревням, ворожея, богомолка. Они были в наших армейских разведках – такие старые люди. Они доблестно и стойко несли свою нелегкую службу наравне с воинами. Но представьте себе деда-инвалида в разведке десантных войск. Вообразите старушку с парашютом за спиной. Смешно? Нет, конечно! Если бы им сказали: «Надо!» – они пошли бы и на такой подвиг. Но этого сделать было нельзя. И вот таких-то разведчиков – наблюдательных, осторожных, мудрых – десантные войска были лишены.

А сами десантники-разведчики? Да, конечно, они многое умели. Бесстрашно ворваться в расположение врага. В мгновение ока схватить, скрутить «языка». Устроить засаду. Ну, а если пробраться в населенный пункт, под видом местного жителя походить, посмотреть, где что, подсчитать сколько, заприметить пути подхода и отхода? Пошлешь ли на такую задачу двадцатилетнего здоровяка? Да какие живописные лапти он ни обуй, какие язвы ни разрисуй на даже взаправду ободранном «для реализма» теле, все равно его задержит первый же патруль. И тем не менее необходимость в такой разведке могла возникнуть в любой момент.

Кому же доступнее других было вести ее? Подросткам. Не из тех, что знают одни рогатки да горазды слоняться по улице, а серьезным, много учившимся и много для своих лет знающим.

Именно таким оказался Сережа Кузовков. Два года провел он в партизанском отряде. И раньше неплохо понимая по-немецки, теперь хорошо освоил его. Научился владеть стрелковым оружием. Не раз ходил на задания.

Короткой июльской ночью кургузый самолетик «У-2», прозванный на Западном фронте «лесником», поднял его с партизанской поляны и, прижимаясь к верхушкам деревьев, понес на Большую землю, в гвардейскую бригаду.

5

Той ночью разведрота заснула не скоро. В своей небольшой землянке, громко именуемой еще и канцелярией роты, долго ворочался на затянутых плащ-палаткой нарах Грачев. Он был опытным офицером, сталинградцем. Во всяких передрягах приходилось ему бывать, с разными людьми иметь дело: с храбрецами – и трусы тоже попадались; с прекрасно обученными воинами – но и с такими, что жмурятся от собственного выстрела; с ровесниками – и пожилыми людьми; а теперь вот – бравыми, на подбор, парнями. Но такого, как Сережа Кузовков, еще не было ни разу. Конечно, Грачев знал и про «Красных дьяволят» и даже в хорошем настроении мурлыкал себе под нос: «Орленок, орленок…», хотя считался человеком молчаливым и сумрачным. Но, положа руку на сердце, он бы много отдал, чтобы все эти «дьяволята» и «орлята» остались на привычном для него месте – на экранах кино, страницах книг, в песне. Ему вполне хватало своих орлов, которые тоже были не просты: вроде бы все умели, все понимали, запросто ковыряли мины ножиком, лихо парашют укладывали, а говорить им о смертельной опасности было примерно то же самое, что пугать букой. Солдат же, который ни черта не боится, – не очень-то легкий для командира солдат.

Правда, Грачев мог легко разобраться, где напускная бравада, которая сразу отлетит в бою, а где подлинное мастерство и уверенность воина.

Но в случае с Кузовковым для капитана Грачева все было внове. Он снова и снова – в который уже раз с того дня, когда узнал, кого пришлют в роту, – перебирал в памяти известные ему книги, где хоть что-нибудь говорилось о воспитании подростков. Однако, кроме «Таинственного острова», «Детей капитана Гранта» и «Педагогической поэмы», взахлеб прочитанной на третьей полке битком набитого и черного от махорочного дыма вагона, которым ехал из свердловского госпиталя сюда, в бригаду, ничего другого припомнить не мог. А еще, как назло, крепко засела в голове бог весть где услышанная фраза: «Воспитание и есть длительное воздействие на данный индивидуум…»

Попытался он, оперируя этими познаниями, наметить хоть какой-то план обращения с пареньком, но ни натуралист Герберт, ни юный Роберт Грант в разведроту десантников никак не вписывались, а из всей «Педагогической поэмы» Грачеву почему-то больше всего запомнился Калина Иваныч со своим любимым словечком «теорехтически».

– Длительное воздействие… Индивидуум… Теорехтически здорово, а прахтически… А практически утро вечера мудренее! – наконец в сердцах произнес он, раздавил махорочную цигарку в консервной банке и, дотянувшись ногой до двери, распахнул ее, чтобы хоть немного вытянуло дым.

Тотчас в проеме, высветленном луной, показались сапоги. В землянку заглянуло смутно различимое лицо караульного.

– Вы звали, товарищ гвардии капитан?

– Нет, это так… А кстати – спят?

– Точно, товарищ гвардии капитан. – По голосу чувствовалось, что солдат растянул рот в улыбке от уха до уха. – Без задних ног! Так храпят, что к землянке подойдешь – бомбовозов не слышно. Что-то много их сегодня разлеталось… К дождю, что ли? А луна во все небо… – Голос и шаги часового затихли.

– Ну и хорошо, – снова вслух сказал Грачев. – Хорошо, что спят.

Меньше всего он хотел, чтобы появление Кузовкова в роте произвело хоть какое-то подобие сенсации. Когда в подразделение приходит новый человек, его не водят под белы рученьки от одного к другому, не знакомят со всеми и каждым. Боец становится в строй – и все. Точно так же поступил с Кузовковым Грачев, дав понять этим и ему и всем разведчикам, что в роте просто стало одним человеком больше и ничего другого не произошло.

Расчет был верен, и солдаты, отнюдь не новички в армии, правильно поняли своего командира. Но именно поэтому многие из них тоже долго не могли уснуть. Ведь им-то было известно, что разведка – это не только яркий подвиг, как иногда кажется со стороны. Это десятки километров в день бегом, ползком, по воде, по снегу, по хляби, назавтра – еще столько же, и послезавтра, и еще через день. Пусть даже часть стоит на месте. Разведчикам беготни и ползания на брюхе хватает всегда.

«Значит, и ему, этому парнишке, тоже? Какой же спрос тогда с меня?»

«Еще ни разу не прыгали с парашютом. Страшновато, что там ни говори. Но прыгать придется и ему. Значит, у меня бровь не должна дрогнуть».

В таком направлении шла мысль солдат, и люди, хорошо знающие, что их ждет, снова и снова проверяли себя, мысленно готовились к трудным задачам.

Лучше всех чувствовал себя, несомненно, Сережа. Для него все треволнения остались позади: и прощание с отрядом, когда седобородый командир прижал его к груди и, неумело поцеловав в голову, шепнул: «До свиданья, сынок», и перелет на самолете…

И больше всего взволновала мальчика встреча с разведчиками. Сейчас они для него олицетворяли всю Советскую Армию, всех тех героев, кто гнал врага на Запад, с каждым днем приближаясь к родной Белоруссии.

Когда в партизанском отряде радист принимал сводку о новых победах, эти люди рисовались в его сознании сказочными богатырями, к которым и подойти страшно. Не заметят, какое им дело до него? А они оказались совсем простыми и веселыми. Усатый старшина устроил ему уютную постель в углу землянки, как и у всех, из сосновых ветвей, но их натащили огромный ворох, зажгли коптилку и, тщательно обдирая, отобрали самые маленькие, самые мягкие и пушистые.

В мигающем свете язычка пламени тускло поблескивали ордена и медали бойцов, и хотя вроде бы проще занятия не придумаешь – обдирать ветки, – Сережа прямо-таки изнывал от немого восторга и такого благоговения перед этими людьми, что даже под ложечкой ныло.

Правда, у старшины, с которым он вскоре лег рядом, ни орденов, ни медалей не было. Но даже в слабо освещенной землянке можно было разглядеть на его парашютном значке большие красные цифры «300», а ниже, на треугольной серебристой подвеске, еще «25». И Сережа без малейшего колебания отдал все самые высокие награды и почести, какие знал, этому старшине, который мирно посапывал рядом и, потихоньку наваливаясь, все теснее и теснее прижимал его к шершавой бревенчатой стене.

Вверху, почти прямо над головой Сережи, блестело распахнутое внутрь оконце. Свежий воздух, будто невидимый столбик, шел из него. Время от времени слышалась мерная поступь шагов: часовой обходил лагерь.

А потом на оконце все чаще стали набегать черные тени, воздух посвежел. Посыпал дождик. А может быть, и не дождик вовсе? Просто налетел сильный ветер и зашумел в соснах? Высоких соснах…

Сон сморил Сережу.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю