Текст книги "Самый жаркий день лета"

Автор книги: Киа Абдулла

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц)

Уилл протянул руку и сжал ее запястье чуть крепче обычного.

– Как ты себя чувствовала, когда поняла свою ошибку?

Рука начала потеть, и Лейла аккуратно избавилась от хватки Уилла.

– Ударилась в панику. Знаешь, такая абсолютная паника, как будто пожарная сирена в голове орет. Я знала, что произошло, еще до того, как открыла дверцу машины. Меня просто разрывало на куски. – Она съежилась. – Я до сих пор не могу поверить, что допустила такое.

– Это не твоя вина, – Уилл придвинул свой стул ближе к ней. Ножки скрипнули, царапнув дубовый пол. – Эй, – муж подождал, пока Лейла не поглядит на него, и настойчиво повторил: – Это не твоя вина.

Она фыркнула.

– Конечно, это моя вина, Уилл.

В глазах у него что-то мелькнуло, какая-то злая искорка, но он возразил:

– Нет, Лейла. Ты оказывала им большую услугу. Ты этого не видишь, но они постоянно пользовались тобой.

– Нет, Уилл, они…

– Так и есть, Лейла. И ты это прекрасно знаешь. Господи, да они сели тебе на шею. Во-первых, переехали поближе, чтобы ты могла чаще помогать, – причем деньги на переезд тоже дала им ты. А между прочим, Эндрю зачем-то купил новую машину.

– Уилл.

Но его уже понесло:

– Они просили тебя нянчиться с ребенком каждую неделю, зная, как это тебя ранит.

– Они не знали.

– Да конечно знали! Мы пытались зачать годами. Как они могли не понимать, насколько тебе тяжело приглядывать за Максом? Глядеть, как он кричит, что хочет к маме. Любить его больше всех на свете, но знать, что ты ему всего лишь тетя?

– Хватит! – обрубила Лейла тираду мужа. Она не хотела этого слышать, хотя понимала, что муж говорит правду. У нее случались периоды, когда сидение с Максом превращалось в сущую пытку, и Ясмин тут была ни при чем. Возможно, сестра с мужем и правда злоупотребляли иногда ее отзывчивостью, но для этого, в конце концов, и нужна семья.

Уилл отвел с ее лица непослушный локон.

– Ты оказывала им услугу. Эндрю мог не бежать на работу поджав хвост, и он прекрасно это знал, но предпочел скинуть ребенка на тебя, вместо того чтобы выдержать неприятный разговор с боссом. Это его вина. Не твоя.

Лейла не стала возражать, потому что промолчать было проще, чем настаивать на правде. Она знала, что виновата, и ей нужно было это самобичевание.

Они долго разговаривали, наблюдая, как свет уходящего солнца ползет по стене кухни. Даже когда стало совсем темно и свеча догорела, супруги не встали, чтобы зажечь свет. Уилл вылил остатки вина в ее бокал.

– Можно мне остаться сегодня? – спросил он.

Лейла не спешила с ответом.

– Я думаю, это плохая идея.

– Ну пожалуйста!

– Брось, Уилл, – мягко возразила она.

Он карикатурно наклонил голову и сложил брови домиком.

Лейле понадобилось все самообладание, чтобы не сдаться.

– Не сегодня.

Уилл нехотя поднялся.

– Хорошо, если ты считаешь, что так будет лучше. – Он потянулся к ней и поцеловал в губы, одной рукой зарывшись ей в волосы, а другой придерживая за шею.

Лейла судорожно выдохнула, чувствуя, как накатывают старые эмоции.

– Уилл, можем мы поговорить, когда это все закончится?

Он мягко кивнул:

– Я буду счастлив. – Поцеловав ее еще раз, он ушел.

Лейла собрала тарелки и поставила их в посудомойку, потом взяла недопитый бокал и пошла в гостиную к дивану. Вспомнила кассиршу в супермаркете, которая пробила ее оборону. В тот момент Лейла жалела, что рядом нет матери, но сейчас, одна в своем доме, она достаточно успокоилась, чтобы признать горькую правду: мать не смогла бы ей помочь. Она была взбаламошной и непрактичной, постоянно вляпывалась в какие-то финансовые пирамиды и дешевые аферы. Когда Лейле было двенадцать, мама постоянно твердила, что в следующем году они полетят в Канаду. «Первым классом!» – повторяла она. Будучи слишком юными, чтобы усомниться в ее словах, Лейла и пятилетняя Ясмин вечера напролет проводили в мечтах о том, что их ждет в Канаде: лыжи, санки, белые медведи! Девочки не могли знать, что мать взялась за надомную работу, угодив на низшую ступеньку гигантской финансовой пирамиды. Получив после двух месяцев работы письмо с тремя фунтами стерлингов, мама впала в уныние. Они всегда использовали этот эвфемизм – «уныние». Мать могла месяцами лежать в пыльной комнате с закрытыми шторами, снедаемая мигренью, постанывая от каждого шороха.

Когда мама умерла, коронер признал ее смерть суицидом. Лейла помнила, как назначенный муниципалитетом психотерапевт не разрешал ей говорить, что мать совершила самоубийство, поскольку это звучало как преступление. Лейла только злилась. Разве не преступление обречь собственных детей на выживание без чьей-либо помощи?

Лейла допила остатки вина. Как трагично и глупо сложилась жизнь, подумала она. Они были детьми без матери, а теперь стали матерями без детей. Эта мысль будто парализовала ее, и она рухнула на диван, не в силах пошевелиться. Через несколько минут, а может быть, часов она расстегнула пуговицы на юбке, стянула ее через ноги и повесила на спинку. Завернувшись в декоративное покрывало, Лейла провалилась в болезненную полудрему. Завтра надо найти психотерапевта для Ясмин. Она знала одного специалиста. Он поможет сестре, и та справится с горем.

* * *

Ясмин глядела на отпечатки на обоях: крошечная ладонь новорожденного, красная смазанная полоса с его первого дня рождения, еще два отпечатка – двухлетнего и трехлетнего ребенка. Единственные следы Тоби, оставшиеся в комнате. Когда они с Эндрю ремонтировали комнату перед рождением Макса, только с этим воспоминанием о первенце Ясмин не решилась расстаться.

Она часами глядела на отпечатки, с тех пор как ушел тот детектив. Ясмин слышала, как они с мужем перешептывались в коридоре, и знала, что на самом деле гость спрашивал: «У вашей жены все в порядке? Или она свихнулась от горя?» Она понимала, что ее стремление закрыться ото всех нервирует окружающих, но иногда нужно сбросить с себя груз социальной ответственности и направить все силы на поддержание самой себя. С какой легкостью тот мужчина задавал вопросы, которые сотрясали основы ее мироздания! Такой крупный, неотесанный, крепкий, он не мог даже представить себе, что она пережила. Эндрю лучше нее справился с трагедией, запрятав ужас тех лет в несколько аккуратных предложений и виртуозно скрывая боль за безличными предложениями: «Нам сказали, что… врач объявил, что…»

В вихре воспоминаний Ясмин уже не знала, кого из сыновей оплакивать. Жизнь Тоби была короткой и болезненной, она во многом состояла из страданий. Ясмин помнила, как доктор, поставивший диагноз, рекомендовал им не читать про симптомы. От его напряженного тона кровь застыла в жилах. Дома Ясмин окунулась в интернет, пытаясь понять, что ее ждет, но ни форумы, ни медицинские библиотеки, ни картинки не смогли подготовить ее к грядущему. Кожа Тоби была такой уязвимой, что начинала кровоточить от любого неосторожного прикосновения. Даже швы нижнего белья оставляли на ней открытые раны. Мальчик не мог нормально есть, поскольку заболевание сказалось и на слизистой: во рту у него тоже постоянно были болезненные волдыри. Худшим испытанием стали воспаленные слезные железы: ребенок неделями лежал в темной комнате, ослепнув, невидимый и неприкасаемый, не в силах пережить свой страх, не в силах понять, почему мама не может его утешить. Те годы были кошмаром наяву, и Ясмин смогла пережить его только потому, что кошмар стал для нее обыденной реальностью. Ощущение ужаса не покидало ее и после смерти Тоби, и лишь рождение здорового Макса изгнало страх. И вот она лишилась и второго сына, тоже по нелепому стечению обстоятельств. Ясмин не понимала, как пережить новый удар. Даже непрекращающееся оцепенение служило плохим убежищем.

Снаружи копошился Эндрю, раздосадованный визитом полицейского. Ясмин понимала, чего опасается муж. Однажды после смерти Тоби она наглоталась таблеток перед воскресной ванной. Эндрю нашел ее без сознания в давно остывшей воде. Что было дальше, Ясмин помнила смутно: молочно-белая вода ванны, точь-в-точь как та, в которой они нашли маму; Эндрю неуклюже сушит ей волосы, пытаясь перекричать шум фена; боль в животе, которая пронзила нутро с такой силой, что хотелось прекратить ее любым способом. Ясмин очнулась на больничной койке и сразу наткнулась на взгляд мужа. «Я не хотела! – воскликнула она. – Я не пыталась покончить с собой!» Эндрю ей не поверил. Он крепко, до боли, схватил ее за руку и умолял больше так не делать. Потом муж сломался и зарыдал, уткнувшись лицом ей в живот, будто напуганный ребенок. Ясмин хотела накричать на него, потому что ее заполняла собственная боль и не было сил утешать еще и Эндрю. И даже когда она заставила себя погладить мужа по голове, она сделала это грубо, напряженно, будто обвиняя его в том, что он не может поддержать ее и сам распустил нюни. Это она мать, она выносила Тоби в своем теле, она совершила путешествие на грань жизни и смерти, вернувшись оттуда с победой. Это ее право – рыдать в отчаянии. Это ее боль.

Ясмин начала укорять мужа за эту минуту слабости, за трясущиеся губы и слезы. Даже применила запрещенный прием: «Ты никогда не вел себя как девчонка!», удовлетворившись ядом в ответном взгляде Эндрю. После этого он уже никогда не расслаблялся, сжимая зубы всякий раз, когда незнакомцы заговаривали о смерти. И когда бы супруги ни глядели друг другу в глаза, вместо поддержки они чувствовали лишь вину друг перед другом.

Ясмин, прежде живая и веселая, закрылась и стала холодна, их брак был на грани распада. Но потом пришла радость – и страх – от второй беременности. Облегчение, когда сын родился здоровым. Медленное исцеление. За годы, проведенные с Максом, Ясмин сумела вернуть себя прежнюю: простые радости, простые мечты. А теперь? Новая, но знакомая трагедия. Сколько один человек способен вынести, думала она, прежде чем решит покончить со всем разом?

Глава 6

Лужайки в парке Виктория пожухли от многодневной жары. Лейла замедлила шаг, чувствуя, как сухие травинки царапают кожу на лодыжках. Солнце было уже высоко, и стайки детей бегали под старым фонтаном, вереща от удовольствия. Зря она пришла сюда утром в субботу, когда в парк стекаются семьи с детьми. Лейла с трудом осознавала, где она, – все ее внимание занимали липнущая к телу футболка и грязные волосы. Жалкое подобие того профессионала, что вышел из офиса в понедельник.

Лейла жалела, что не позволила Уиллу остаться в тот день. А лучше – на всю неделю. Пусть эта болезненная связь не приведет ни к чему хорошему, но, по крайней мере, присутствие мужа принесло бы значительное облегчение. Минувшей ночью она вздыхала и ворочалась до пяти утра, пока наконец не погрузилась в вязкое забытье, полное несуразных снов. Сегодня Лейла заставила себя выйти на пробежку, но не ожидала, что ей будет так сложно просто находиться на улице. Все звуки вокруг казались оглушающими: звонкая мелодия из колонок фургона с мороженым, резкий визг ребенка вдалеке. Ей хотелось приглушить все звуки вокруг, прикрутить громкость на минимум.

Лейла переместилась к розарию, в котором обычно было поспокойнее: родители старались не отпускать детей одних играть между колючих розовых кустов. Заняв скамейку, Лейла попыталась привести мысли в порядок: будто мотылек на свет, они упорно стремились к одному-единственному моменту. Лейла помнила, как оставила в то утро машину. В тот момент, когда она захлопнула дверцу «мини-купера», жизнь изменилась до неузнаваемости. Лейла сжалась от ощущения вины, потом похолодела от страха. А вдруг ее признают виновной? За этим последовал более трудный вопрос: «Разве я этого не заслуживаю?» Так или иначе, она оставила Макса в машине. Так или иначе, убила его. Не в состоянии усидеть с этой мыслью, Лейла вскочила, будто пытаясь стряхнуть ее с себя.

Она побрела в сторону Лористон-роуд мимо маленьких аккуратных магазинчиков с фермерскими товарами и стильных кафе со столиками в тени полосатых навесов. Она дошла до любимого заведения, небольшой чайной всего на шесть столиков. Остановившись у витрины, Лейла долго изучала свое отражение. Вывеска «Медный чайник» делила ее лицо пополам, и Лейла сместилась в сторону, проверяя, достаточно ли аккуратно выглядит, чтобы зайти. И тут замерла, привлеченная движением по ту сторону окна. Угловой столик, приставленный к скамейке с подушками, был занят парой: ее зять Эндрю сидел с какой-то женщиной. Такая же миниатюрная и мягкая, как Ясмин, она была гораздо светлее, с почти белыми волосами, чуть тоньше – и младше на несколько лет. Женщина в стильной лиловой блузке с серой юбкой положила руку на запястье Эндрю: медленное движение на грани чувственной ласки. Эндрю, явно взвинченный, отстранился. С грустной улыбкой собеседница снова поймала и сжала его руку.

Лейла почувствовала прилив негодования. Неужели Эндрю изменяет ее сестре? Он был совершенно открыт с этой женщиной, держался по-свойски. Лейла всматривалась, ожидая доказательств порочной связи, но в следующую секунду они оба уже откинулись на своих стульях. Женщина вцепилась в кружку с кофе, сочувственно улыбаясь. Определенно, это был совершенно невинный разговор. От их дома до кафетерия не больше мили, и Эндрю знал, что Лейла часто сюда заглядывает. В конце концов, она ему это кафе и показала. Было бы безумием с его стороны приводить сюда любовницу.

Лейла колебалась, стоя у витрины, но заметила, что Эндрю поворачивает голову в сторону окна, и поспешно отвернулась, после чего быстро зашагала в сторону своего укрытия в розарии. Он не мог изменить Ясмин. Не мог. Ведь Эндрю знает, какой ад сейчас творится в голове у жены.

Лейла вспоминала бесконечные серые дни, когда Ясмин рыдала, бинтуя раны Тоби. Малыш яростно кричал, не в силах понять, почему тело ведет себя таким образом, извивался и корчился от постоянной невыносимой боли. Ясмин так и не смогла к этому привыкнуть. Лейла уговаривала сестру отдохнуть и позволить ей заняться перевязкой, но становилось только хуже: Тоби желал быть рядом с матерью, и даже в свои последние дни, накачанный анальгетиками до потери сознания, в присутствии Ясмин он был чуть спокойнее, чуть счастливее.

Когда через месяц после смерти Тоби Эндрю обнаружил жену в ванне, какая-то ниточка внутри Лейлы лопнула. Она ворвалась в госпиталь, вне себя от паники. Те полчаса страха сами по себе нанесли ей глубокую травму. Лейла вспомнила, как она нервно металась по коридору, который будто изгибался и удлинялся по мере того, как она искала палату сестры. Когда Лейла наконец нашла нужную дверь и увидела, что Ясмин не спит, она развернулась и пошла прочь в поисках уборной, где можно было спрятаться и завыть – от облегчения, от ярости, от благодарности за то, что не потеряла сестру. Никогда она еще так остро не ощущала, насколько мала их семья: если Ясмин умрет, у Лейлы вообще не останется кровных родственников.

Через двадцать минут Лейла вернулась в палату к сестре.

– Прости меня, – тихим хриплым голосом сказала Ясмин, еле открывая бескровные губы.

Лейла обняла ее, проглотив гневные вопросы, которые вертелись на языке: «Как ты могла? После всего, что мы пережили?» За ее возмущением стоял позорный страх. А вдруг, учитывая кончину их матери, в генах сестер прячется какой-то норок? Иначе откуда эти темные импульсы и слабость духа?

Именно после того случая Лейла решила, что нельзя надеяться на судьбу, необходимо больше заботиться о сестре. Тогда она и начала подкидывать Эндрю деньги, понимая, что Ясмин слишком упряма, чтобы принять помощь. Лейла заплатила за новую машину и отдых сестры с мужем на дорогом курорте. Настояла на совместных ужинах по субботам. Семья держится на традициях, и коль скоро они не унаследовали ни одной, придется заново создать собственные.

С рождением Макса все будто началось с чистого листа. Хотя Лейла мучилась от собственной невозможности забеременеть, она заставляла себя быть рядом, играть с Максом, оберегать племянника, пока он не станет большим и крепким. Поэтому она всякий раз сдерживала раздражение, когда Ясмин посреди рабочей недели в последний момент просила посидеть с ребенком. Лейла видела, что та чувствует себя увереннее, зная, что старшая сестра всегда готова подстраховать ее. Иногда это означало для Лейлы сидение за ноутбуком до трех ночи, чтобы доделать утренний объем работы, но она все равно соглашалась. Теперь стало ясно, что именно эта навязчивая забота привела их к нынешней трагедии. Если бы Лейла не была всегда так близка, так доступна, Эндрю не попросил бы ее о помощи. Она не чувствовала бы необходимости согласиться. И не была бы ни в чем виновата.

Последние несколько дней Лейла до мурашек боялась, что Ясмин повторит попытку самоубийства. Увидав, как Эндрю сидит в кафе и пьет чай с незнакомкой как ни в чем не бывало, Лейла с трудом подавила злость: хотелось вернуться и вытрясти из зятя весь дух. Если Эндрю изменяет ее сестре, Лейла его убьет. Не фигурально: на самом деле убьет.

* * *

Вокруг мокрого полотенца по простыне расползалось темное пятно. Лейла перевесила его на батарею и кое-как высушила волосы. В двадцатый раз проверила телефон, не находя себе места. Она послала Эндрю краткое сообщение, что им надо поговорить, но он не отвечал. Зря она не вернулась в кафе, чтобы застигнуть его на месте преступления. Только она снова взялась за телефон, внизу прозвенел дверной звонок. Ну наконец-то. Собрав волосы в пучок, Лейла устремилась вниз, сдерживая ярость.

За дверью оказалась Вивьен Комб, сотрудница агентства по усыновлению. Не женщина, а олицетворение бездушной бюрократической машины: коричневые юбка и пиджак, собранные в пучок мышиные волосы.

– Мисс Саид, – произнесла она, поднимая кожаную сумку на уровень груди, будто щит, – могу я войти?

Лейла смутно забеспокоилась из-за состояния дома и собственного внешнего вида: драная футболка, мокрые волосы, гора неразобранной почты на столике в прихожей, разбросанная обувь. Потом ее пронзил укол раздражения: эти мелочи больше ничего не значили по сравнению с ее чудовищным преступлением. Она раскрыла дверь и пропустила гостью внутрь.

Вивьен задержалась в коридоре, остановив взгляд на письмах.

– Проходите, пожалуйста, – раздраженно предложила Лейла.

В гостиной чиновница расположилась на стуле, скромно положив руки себе на колени.

– Я решила зайти к вам из вежливости, – сообщила она. – Решила, что ограничиться электронным письмом будет некорректно. Поэтому я и приехала к вам в субботу. – Вивьен изобразила сочувствующую улыбку. – Мисс Саид, вынуждена сообщить, что ваш запрос на усыновление отклонен.

Лейле показалось, что гостиная поплыла вокруг нее. Она понимала, что такое может случиться – должно случиться. Но услышать новость оказалось невыносимо.

– Мне жаль, – сказала Вивьен, с грустью глядя на Лейлу, словно собиралась встать и обнять собеседницу. Но гостья позволила себе лишь сжать пальцами край стула. – Я знаю, как вы мечтали об усыновлении, но, учитывая нынешние обстоятельства… – Она протянула Лейле конверт, а потом, не дождавшись реакции, аккуратно положила его на стол. – Это официальное извещение и все ваши документы. Простите, у меня связаны руки.

Лейла схватила ее за рукав.

– Можно хоть что-нибудь сделать? – спросила она, сдерживая слезы.

– Учитывая обстоятельства… – Вивьен умолкла. Фразу не нужно было заканчивать: нельзя отдать ребенка убийце. – Мне очень жаль. Я знаю, как вы мечтали о детях.

Лейла пыталась ухватиться за какую-нибудь соломинку, чтобы не утонуть окончательно, но все ее достоинства – уверенность, амбиции, интеллект – были бесполезны. Все равно что укрываться от дождя пластиковой вилкой.

Вивьен взялась за ремешок сумки.

– Соболезную из-за случившегося. – Она поднялась со стула. – Всего вам хорошего.

Лейла слушала, как шаги гостьи удаляются по коридору, унося с собой ее последнюю надежду стать матерью. А ведь она жаждала этого с болезненной страстью. Именно ее решение и стало причиной разрыва с Уиллом: супруг отказывался растить чужого ребенка. Лейла укоряла его, памятуя, как сложно добиться усыновления одиночке. Она посвятила несколько месяцев подготовке к подаче заявления: изучала школы и детские сады в своем районе, украшала дом. проходила онлайн-курсы для родителей – лишь бы показать властям, что она достойна быть матерью. Что она может и готова любить ребенка. А теперь – отказ. Лейла столько думала о том, как переживет трагедию Ясмин, что забыла о возможных последствиях для нее самой. Оставив Макса в то утро в машине, она навсегда обрекла себя на бездетность.

Вивьен тихо закрыла входную дверь, а Лейла даже не могла найти в себе сил заплакать. Поднявшись в спальню, она зашторила окна и рухнула на кровать. Неусыпный голосок внутри шептал, что нельзя поддаваться отчаянию, ведь ей известно, куда ведет эта дорога. Лейла закрыла глаза, разглядывая яркие пятна на внутренней стороне век, оставленные солнечными лучами. Свернувшись калачиком, она накрылась одеялом с головой, прячась от жестокого мира.

* * *

Она очнулась уже в середине дня. Язык опух и прилип к нёбу от жажды. Посмотрев на часы, Лейла вздрогнула, увидев, что уже перевалило за два: она проспала больше четырех часов. Услышав дверной звонок, она поняла, что он ее и разбудил. Она села, но тут услышала скрежет ключа в замке, такой странный и знакомый звук.

– Лейла? – Голос Уилла был уверенным, жизнерадостным и четким. За таким можно спрятаться, как за каменной стеной. У Лейлы закружилась голова от радости.

– Я здесь, наверху! – отозвалась она охрипшим голосом. Воздух в комнате застоялся и отдавал несвежестью. Когда Уилл вошел в спальню, в его взгляде Лейла увидела беспокойство.

– Дорогая… – Муж сел на кровать, под его весом матрас прогнулся, и Лейла упала в его объятия. – Все в порядке?

– Мне отказали. – Лейла схватила мужа за рукав. – Агентство по усыновлению. Мне отказали.

– Ох, милая, ты же могла предсказать этот результат. – Уилл поцеловал супругу в висок. – Как тебя утешить?

– Останься сегодня, – Лейла обхватила мужа руками.

– Конечно, останусь. От тебя никаких вестей второй день. Я беспокоился. – Уилл тряхнул головой, сбрасывая задумчивость. – Как ты себя чувствуешь?

Лейла покачала головой:

– Я не хочу об этом говорить.

Уилл нежно поцеловал ее.

– Может, хочешь?.. – Он придвинулся к Лейле, но в его вопросе не было уверенности, только мягкое сочувствие, будто Уилл предлагал близость из вежливости.

Лейла почувствовала жар его тела.

– Да, – серьезным голосом ответила она. – Хочу.

Уилл прильнул к жене и провел губами по ключице. Подняв ей футболку, он обвел пальцем пупок, а потом растянул футболку у нее на груди и обхватил ртом сосок. Ткань стала горячей от его дыхания. Лейла легла на спину, и ее покорность заставила Уилла пойти в наступление. Лейла закрыла глаза и ждала той волшебной потери контроля, которая всегда настигала ее в постели с мужем. Он был фантастическим любовником, но сейчас, прижатая к кровати весом его тела, она меланхолично оглядывала спальню, следила за солнечным зайчиком на стене, прислушивалась к далекому реву самолета. Никакие ухищрения Уилла не затягивали ее в омут удовольствия, и когда он наконец рухнул рядом, потный и довольный, Лейла осталась один на один с ощущением пустоты внутри.

Муж прижал ее к груди.

– Все образуется, – прошептал он. – Я буду рядом, пока этот кошмар не закончится.

Лейла придвинулась ближе, прижимаясь к нему всем телом.

– А если меня отправят в тюрьму?

Уилл провел пальцем по ее гладкому плечу.

– Таких людей, как ты, в тюрьму не отправляют.

Слова мужа больно ее кольнули, но, несмотря на моральные терзания, даровали некоторый душевный покой. Лейла, респектабельная предпринимательница, напряженно училась, вырастила сестру, пробила себе путь к успеху. Даже в момент паники, обнаружив тело Макса в машине, она ни на секунду не задумалась о том, что тюрьма окажется для нее реальностью. Что это – наивность, порожденная привычкой к богатству и привилегиям? Или жесткая логика общества? Но если и Уилл в это верит, значит, так и есть.

Лейла закрылась покрывалом. Она мерзла, несмотря на жару.

– Спасибо, – прошептала она Уиллу.

Он поцеловал ее в висок и великодушно предложил:

– Обращайся в любое время.