Текст книги "Самый жаркий день лета"

Автор книги: Киа Абдулла

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)

Она схватилась было за телефон, чтобы позвонить супругу, но поняла, что не сможет добиться у него ответа звонком. Глубоко вдохнув, она схватила ключи и пошла к своей новой машине, взятой в кредит взамен «мини-купера». Шесть миль до района Уанстед, где Уилл жил вместе со старым школьным приятелем. Как симптоматично, думала Лейла, что после разрыва муж съехал от нее в квартиру к заядлому холостяку.

Приближаясь к обиталищу бывшего супруга, Лейла все больше распалялась, вооружившись своим гневом как тараном. Ей пришлось несколько раз объехать квартал в поисках свободной парковки, и это кружение довело ее до точки кипения. К тому моменту, когда Лейла постучалась в дверь, она готова была взорваться. Ей открыл сам Уилл: он не глядел наружу, обернувшись назад в коридор и отвечая на какую-то шутку. Изнутри донесся раскатистый смех. Повернув голову, Уилл обомлел. Он набрал в грудь воздуха, на ходу придумывая, что сказать, но Лейла опередила мужа.

– Да как ты мог? – прошипела она.

Как был, босиком, он вышел на улицу и прикрыл за собой дверь.

– Я пытался тебе дозвониться.

– Когда это? – Лейла достала из кармана смартфон. – От тебя нет ни одного проклятого пропущенного вызова!

Уилл миролюбиво поднял руки.

– Лейла, пожалуйста, не злись. Я хотел сначала спросить у тебя, но знал, что ты откажешь мне без всяких обсуждений.

Лейле понадобилось все ее самообладание, чтобы не кинуться на мужа с кулаками.

– Я не понимаю, Уилл, действительно не понимаю. Объясни мне: ты на самом деле такой тупой, что не видишь чудовищности своего поступка, или тебе просто насрать на всех?

Он поежился, словно от холода, и поглядел на Лейлу с мольбой во взгляде:

– Я должен был это сделать. Для себя.

Она закашлялась.

– Я всегда знала, что ты эгоист. Но не догадывалась, что ты еще и жестокий эгоист.

Уилл растерялся, но лишь на мгновение.

– Ты вечно твердила, что я не умею разбираться с собственными чувствами. Так вот, это мой способ работать с эмоциями.

Лейла тыкнула в мужа пальцем, почти упираясь ногтем ему в нос:

– Не строй из себя благородного, Уилл. Ты меня использовал. Опубликовал мои же слова! – Лейла вспомнила его настойчивость: «Да брось, милая. Расскажи мне, что ты думаешь». А ведь она приняла это за искренность.

– Послушай…

Она перебила Уилла:

– И это еще не самое худшее. Ты использовал Макса! Он не твоя собственность, ты не можешь о нем писать!

Уилл замер, в его взгляде появился холод.

– Они моя семья тоже.

– Нет, не твоя! Вот тебе ответ на твое остроумное замечание: «Ведь племянники супруги после свадьбы становятся вашими». Нет, черт тебя дери, не становятся, и тебе нельзя использовать их в своей газетенке!

– Я его тоже любил. Только не говори, что я не имею на это права. – Уилл странно покачнулся, как боксер, пропустивший меткий удар. – Для меня важно, веришь ты в это или нет.

Лейла с презрением бросила:

– В чем я уверена, Уилл, так это в том, что ты поганый бумагомаратель! Дешевый неоригинальный писака. – Она сделала пару шагов к машине. – Что бы между нами ни было, все кончено, Уилл. Не говори больше со мной. Не звони, не пиши. Забери свою чертову гитару и пластинки, и я больше не желаю тебя видеть.

– Лейла, мы можем всё спокойно обсудить? Да, я понимаю, ты сейчас злишься…

– Не буду я с тобой ничего обсуждать, бесхребетный ты слизняк! Всю карьеру построил на своем мудачестве! Поздравляю, Уилл! Я надеюсь, эта колонка наконец принесет тебе награду, которой у тебя до сих пор нет!

Уилл болезненно скривился, и Лейла чуть не расхохоталась от произведенного эффекта: это оскорбление, кажется, задело его больше, чем боль жены.

– Ах да, и последнее. Если ты еще раз упомянешь где-нибудь Макса, я тебя достану. Использую все свои связи, но уничтожу тебя. Если не веришь, можешь сделать ставку на все свое жалкое журналистское жалованье.

Уилл глядел на нее раскрыв рот.

Лейла рассмеялась для пущего эффекта.

– И не надейся выиграть!

Развернувшись, она направилась к машине, удовлетворенная выражением лица Уилла. Плюхнувшись на сиденье, Лейла с размаху ударила по рулю ладонями, потом еще раз и еще, заорав от ярости. Словно маленький ребенок, она не могла найти слов, чтобы объяснить свою обиду, и только пуще впадала в истерику. Уилл и раньше подло крал ее истории, чтобы кропать свои статьи, и она знала это. Но использовать такую трагедию, даже не попытавшись попросить разрешения, – это было слишком.

Лейла опустила голову на рулевое колесо и дала волю слезам. Гнев угас, словно подернувшись пеплом. С самого начала друзья твердили ей, что Уилл жалкий нарцисс, но она списывала его проделки на разницу характеров, на раздражающую самоуверенность мужа и его любовь к спорам. Уилл делал безапелляционные заявления по темам, в которых разбирался, – политика и СМИ, – но держал язык за зубами, когда разговор дрейфовал в другие области, где он ничего не смыслил. Иногда, ужиная с общими друзьями, Лейла намеренно поворачивала беседу к политическим темам, чтобы приободрить супруга. Они всегда были командой, и нынешнее предательство больно ударило по Лейле.

Она твердила себе, что ей нужно побыть наедине с собой, чтобы достойно оплакать разрыв с мужем. Помогут не бесконечные полувстречи и недорасставания, а только полное одиночество. Лейла пообещала себе, что, когда все кончится, поедет в какое-нибудь тихое место и спроектирует красивое здание – просто для удовольствия. Она так тяжко работала в «Саид и Гарднер», цепляясь за прибыльные проекты, что совсем потеряла связь с тем, что на самом деле любила в своей работе: четкие линии уникальных зданий, прямые контрфорсы, словно из сказок братьев Гримм. Она нарисует высокий готический замок, вроде жемчужин Шварцвальда: сказочный дворец, полный лестниц, тайников и ажурных арок.

Возникший в голове образ замка навел Лейлу на темные мысли: «Интересно, в тюрьме есть миллиметровая бумага?» Вопрос загнал ее в угол, потому что Лейла не представляла себе обвинительный вердикт. В глубине души она просто не верила, что такое возможно. Нет, если им с адвокатом все-таки удастся убедить присяжных в том, что произошел несчастный случай, ее не станут наказывать. Наверняка ее отпустят.

Глава 11

Дженнифер Ли стояла на свидетельской кафедре с расслабленным видом уверенного в себе человека. Длинные черные волосы убраны в хвост, темно-синий джемпер, серые брюки. Отсутствующий макияж придавал Дженнифер свежий вид.

Лейла смотрела на нее из своего отсека. С Дженнифер, няней Макса, у обеих сестер были хорошие отношения. Они слушали одни и те же подкасты и обсуждали одни и те же сериалы: «Хорошая жена», «Новости», «Западное крыло». Иногда вечерами, когда Лейла вызывалась сама присмотреть за Максом, Дженнифер оставалась у нее, и они болтали о чем-нибудь за бокалом вина. Девушке шел всего двадцатый год, но интересы и манеры у нее были весьма взрослые.

Эдвард Форшелл начал с примитивных вопросов: имя, возраст, место работы и учебы, насколько хорошо Дженнифер знала Лейлу и часто ли они виделись. Потом он перешел к отношениям тети и племянника.

– Как Лейла относилась к малышу?

Дженнифер тепло улыбнулась, будто от приятных воспоминаний.

– Потрясающе. Она постоянно с ним занималась, покупала ему развивающие игрушки, приносила книги.

Эдвард сощурился.

– А если не считать покупки игрушек, как она взаимодействовала с мальчиком?

– Макс любил с ней играть. Я всегда считала, что Ясмин повезло с такой сестрой. У Макса словно было четверо любящих родителей: Ясмин, Эндрю, Лейла и я.

Лейла сглотнула, ощутив тяжелый комок в горле. Она действительно любила племянника и была благодарна, что кто-то наконец вспомнил об этом. Пусть присяжные услышат: никакая она не снежная королева.

– То, что дети иногда доводят родителей, обычное дело, не так ли? – осторожно спросил Эдвард.

– Да.

– Если уж вы сказали, что Лейла была для Макса еще одним родителем, не раздражал ли он ее временами?

Дженнифер нахмурилась.

– В целом нет.

– «В целом нет» означает «да»?

Она слегка пожала плечами:

– Возможно, время от времени она слегка раздражалась.

– Можете привести примеры?

Дженнифер уже растеряла всю свою уверенность.

– В смысле, я видела такое всего раз или два, когда Макс слишком заигрывался.

– Так вы можете рассказать что-нибудь определенное?

– Ну, был один раз, когда Макс никак не хотел собирать игрушки и Лейла повысила на него голос. Он расплакался, а когда я хотела его успокоить, она остановила меня и сказала, что ему следует научиться слушать старших.

Эдвард поднял брови.

– То есть она не позволила вам успокоить ребенка, когда он очевидно находился в стрессе и нуждался в поддержке?

Дженнифер скривилась:

– Я бы не стала это так называть. Ребенок вел себя откровенно плохо.

– Но не настолько плохо, чтобы вы решили, будто он недостоин помощи?

– Ну, я ведь няня, а няням часто приходится относиться к ребенку даже с большей теплотой, чем мать с отцом. Будучи тетей Макса, Лейла вела себя больше как родитель.

– Хорошо, я понял, – Форшелл задумчиво кивнул. – Мисс Ли, Лейла никогда не угрожала Максу физической расправой?

– Нет, конечно!

– Вы уверены?

– Да.

Эдвард попросил пристава передать девушке документ.

– Мисс Ли, это расшифровка вашего опроса в полиции. В ходе беседы вы упомянули, что однажды при вас Лейла обещала «придушить» Макса.

Дженнифер часто заморгала.

– Это… это просто фигура речи, – ответила она, запинаясь. Лейла глядела на нее с ужасом.

Обвинитель слегка прочистил горло.

– Значит, Лейла, говоря «я его придушу», просто использовала фигуру речи.

– Она не это имела в виду. Я пыталась объяснить офицеру полиции, что Лейла никогда не причинила бы ему вреда, хотя делала язвительные замечания, как любой родитель. В тот вечер Макс устроил концерт, и все были на взводе.

Лейла потеряла всякую надежду. Она прекрасно помнила тот разговор. Макс носился по всему дому, круша по дороге мебель, ворвался к ней в кабинет посреди важного звонка. Наверное, она и впрямь вела себя слишком жестко, когда вышвырнула его из комнаты, но ведь Ясмин подбросила ей мальчика в последнюю минуту, и так ли уж важно, что Лейла слегка перешла черту?

Макс буянил весь день, и когда вечером пришла Дженнифер, Лейла уже еле сдерживалась. И вот, услышав, как племянник что-то с грохотом уронил в спальне, она простонала: «Я его придушу!», а Дженнифер в ответ вызвалась мягко успокоить малыша. В сердцах брошенная фраза, резкие слова, чтобы сбросить напряжение. Разве могла Лейла представить, что ее реплика обретет такой вес в холодном освещении зала суда и потянет ее на дно?

Эдвард тем временем продолжал:

– Мисс Ли, мисс Саид когда-нибудь жаловалась вам на свою сестру, Ясмин?

Лейла повесила голову: Дженнифер принесла присягу и была обязана рассказать всю подноготную.

– Все сестры наговаривают друг на друга, это нормально, – ответила Дженнифер.

– На что именно жаловалась Лейла?

Девушка перевела взгляд на галерею, откуда, скорее всего, наблюдала за процессом Ясмин.

– Ну, скажем, иногда Лейле казалось, что сестра не понимает важности ее работы.

– Что вы имеете в виду?

Дженнифер переминалась с ноги на ногу, не зная, как сформулировать ответ, чтобы никому не причинить вреда.

– Лейла возглавляет собственную компанию, а Ясмин просто… – она вовремя поймала себя на слове, – Ясмин работает секретаршей и, мне кажется, не понимает разницы в ответственности. Например, она могла позвонить Лейле, сообщить, что Макс заболел, и попросить сестру поработать из дома и присмотреть за ребенком. Лейла же возражала, что, хоть она сама себе начальник, ей тоже надо работать. И что Ясмин взять выходной гораздо проще.

Эдвард кивнул, явно довольный услышанным.

– Как именно Лейла выражала подобные эмоции? Она злилась? Или, может быть, огорчалась?

Дженнифер задумалась.

– Пожалуй, злилась. Или скорее выглядела раздраженной, чем злой. Она не могла заниматься работой, пока рядом был Макс.

– Она не могла заниматься работой, пока рядом был Макс, – эхом повторил обвинитель. – И работа стояла для нее на первом месте?

– Строго говоря, да.

– Я понял, – ответил Форшелл. – Благодарю вас, мисс Ли.

Вместо него на середину зала вышла Клара Пирсон.

– Мисс Ли, вы упомянули, что Лейла покупала Максу развивающие игрушки и книги. Насколько часто?

– Ох, постоянно. Думаю, каждую неделю.

– Что это были за игрушки?

– Наборы юного химика, головоломки, мозаики, лабиринты. Любые забавы, заставляющие ребенка думать.

– То есть она была заинтересована в развитии Макса и надеялась, что он вырастет счастливым и всесторонне успешным молодым человеком.

– Да.

– Они занимались развивающими играми вместе?

Дженнифер улыбнулась:

– Да. Он обожал научные эксперименты и прямо-таки прыгал от радости, когда Лейла приносила что-нибудь новенькое. Макс всегда вовлекал ее в игру. Обычно дети предпочитают управлять процессом и решать за всех, что им делать, но Макс всегда следил за тем, чтобы тетя попробовала что-то сама. – Улыбка медленно сползла с ее лица. – Он был по-настоящему счастливым ребенком.

Клара продолжала:

– Я бы хотела вернуться к одному пункту, который вы обсуждали с моим коллегой. Вы сказали, что любой родитель время от времени делает резкие замечания. Вы когда-нибудь слышали, чтобы мама Макса, Ясмин Саид, угрожала причинить сыну вред?

Дженнифер замерла.

– Ну… слышала, но, опять же, это была просто фигура речи.

– Что она сказала?

Дженнифер пожала плечами, будто речь шла про совсем обыденные вещи:

– Что-то вроде «да я его прибью», но… – Она заметила реакцию присяжных и твердо закончила: – Но это всегда было несерьезно.

– А как насчет Эндрю Андерсона, отца Макса? Вы слышали от него подобное?

– Время от времени.

– Что именно?

– Да то же самое. Положа руку на сердце, я постоянно слышу такие слова от всех родителей, с которыми работаю. Слыхала и фразы похуже.

– Вы со многими родителями работали?

– Я помогала пятнадцати семьям, так что в сумме получается около тридцати человек.

– И многие из них произносят подобные угрозы?

– Абсолютно все.

– Вы когда-нибудь боялись, что родители могут воплотить свои слова в жизнь?

– Нет, конечно!

– Таким образом, это просто здоровое выражение раздражения?

– Да, абсолютно.

Клара задумчиво кивнула.

– Вы упомянули, что, «строго говоря», Лейла ставила работу во главу угла. Значит ли это, что в особых ситуациях она могла отдавать приоритет другим вещам?

– Да.

– Например, когда присматривала за племянником?

– Да.

– И в этом случае на первом месте был именно Макс?

– Да.

– Спасибо, мисс Ли, – закончила Клара.

* * *

Лейла видела удовлетворение на лице адвоката, но сама она поникла духом к тому моменту, когда судья объявил перерыв. Она ощущала такую беспросветную тоску и безнадежность, какой не испытывала с того самого дня в июле. Лейлу обуревала необъяснимая тревога, которая не сводилась к простому набору причин: корень ее таился глубоко, гораздо глубже, чем совершенное руками Лейлы преступление или угроза тюрьмы. Темное, жутковатое чувство порождало зуд во всем теле. Хотелось скинуть пиджак, закатать рукава и намазать кожу каким-нибудь лосьоном или кремом. Вся одежда будто натирала и жала в самых неожиданных местах.

Лейла забилась в дальний уголок столовой. Клара имела обыкновение проверять состояние своей подзащитной в обеденный перерыв, но сейчас Лейле не хотелось говорить ни с ней, ни с кем-либо другим. Она механически жевала кусок сухого сандвича. Все, что пытался доказать Эдвард, – что она ставила работу превыше всего, что она холодная и непробиваемая, что угрожала придушить Макса, – все это было лишь аляповатой театральной постановкой. Никто не знал ее настоящую. Эти незнакомцы не понимали, как горячо она любила Макса и как глубоко переживает его потерю.

Лейла медленно расправлялась с обедом, погруженная в отчаяние, вздрагивая от каждого звука шагов. Перед самым началом заседания она прошмыгнула в уборную помыть руки; было бы замечательно ополоснуть и лицо, но она боялась испортить макияж.

Позади распахнулась дверь, и на пороге уборной замерла Ясмин. Сестры встретились взглядами в зеркале, и в эту секунду все звуки вокруг слились в оглушительный рокот водопада: шум сушилки для рук в соседней кабинке, стук капель воды из текущего крана, урчание старой батареи.

Лейла повернулась лицом к сестре. Ясмин казалась неестественно бледной и похудевшей.

– Привет, – мягко сказала Лейла. – Как ты?

Ясмин так и стояла в дверях, не решаясь на какой-либо шаг. Ей бы полагалась выплюнуть в лицо сестре что-нибудь злое, но она лишь коротко кивнула.

– Все хорошо. – Она скривилась, но взяла себя в руки. – А ты?

– Ох, ты знаешь, – ответила Лейла, стараясь, чтобы голос не сорвался. – Рада тебя видеть.

Было нелепо обмениваться формальными фразами после стольких лет шуток, драк, подколов и чистосердечных признаний, и Лейла неуютно поежилась.

– То, что Дженнифер там сказала про меня и Макса… Это несерьезно, я просто выпускала пар.

Ясмин кивнула.

– Все в порядке. Я… Я и похуже фразочки говорила.

Сушилка в соседней кабинке затихла, и воцарилась давящая пустота. Ясмин продолжила:

– Лейла, я не знала, – она взмахнула рукой у своего живота, – про беременности.

Лейла изо всех сил сохраняла спокойствие.

– Да ничего, – ответила она с горечью, не желая обсуждать эту тему. Только не здесь, не в жалкой общественной уборной с протекающим краном и облупленными стенами.

Ясмин сцепила руки.

– Я думала, что у тебя проблемы с зачатием и не знала, что ты не можешь выносить ребенка.

– Какая разница? – Фраза прозвучала горше, чем хотелось Лейле.

– Ой, ну прекрати, пожалуйста, – резко бросила младшая сестра. – Прекрати делать вид, будто всё в порядке. Ты потеряла четыре плода, Лейла. Это не то же самое, что неспособность забеременеть. – Ясмин прижала ладонь к своему животу. – Я через это прошла, Лейла. И знаю, каково это: гормоны, эмоции, стресс, токсикоз. И ты переносила все это в одиночестве?

– Я не хочу об этом говорить, – отчеканила Лейла с металлом в голосе.

– Конечно, не хочешь, – фыркнула Ясмин. – Чудо-женщина Лейла все проблемы решает сама.

Лейла хотела было ответить, но услышала шум за дверью. Она резко обернулась к зеркалу, боясь, что ее застанут вместе с сестрой, потом разгладила блузку и поправила выбившуюся прядь.

Славно было с тобой увидеться, – сказала она отражению Ясмин и, не дожидаясь ответа, вышла из уборной и зашагала к залу заседаний.

* * *

Доктор Роберт Морган чувствовал себя на свидетельской кафедре как дома. Он стоял прямо, расправив плечи и подавляя окружающих своим огромным ростом, и развязно жестикулировал. Его крепкая фигура с рельефными мышцами не содержала ни грамма жира. Лейла с удивлением глядела на его огромные ладони, гадая, как он способен проводить этими руками деликатные манипуляции, которых требовала его специальность.

– Можете звать меня Бо, – поприветствовал он обвинителя, осветив зал голливудской улыбкой.

– Бо, – с видимым дискомфортом повиновался Эдвард. Одинокий слог имени был слишком слащав для зала суда. – Можете для начала рассказать присутствующим, чем вы занимаетесь?

– Да, разумеется, – Бо обвел взглядом присяжных. – Я криминальный патологоанатом, работаю в связке с полицией или коронером и устанавливаю причину смерти в тех случаях, когда человек погиб неожиданно, при подозрительных обстоятельствах или от чужих рук. Я провожу вскрытие, а в случае необходимости также посещаю вместе с сотрудниками полиции место гибели и даю указания, как наилучшим образом осмотреть локацию предполагаемого преступления и убрать тело.

– Вы проводили вскрытие тела Макса Андерсона, верно?

– Да.

– Сколько вскрытий вы сделали за свою карьеру?

Бо в задумчивости выпятил губы.

– Думаю, больше десяти тысяч.

Эдвард удивленно поднял брови.

– Впечатляющее число.

Бо благосклонно кивнул в ответ.

– Хорошо, доктор. Бо, – поправил себя Форшелл. – Параметры, с которыми вы работаете, крайне запутаны для непосвященных, поэтому я хотел бы начать с простых школьных вопросов. Какова нормальная температура тела здорового человека?

Бо отвечал спокойно, без тени сомнения, характерной для предыдущих свидетелей.

– В пределах тридцати семи градусов. Взрослые, не имеющие хронических заболеваний, могут выдержать кратковременное изменение температуры тела до четырех градусов в ту или иную сторону. Для уязвимых категорий, вроде стариков и детей, интервал, конечно, уже.

– Почему дети более уязвимы?

– По ряду причин. У них ускоренный обмен веществ, ниже способность к потоотделению и выше отношение площади поверхности к объему тела. То есть они могут перегреться втрое быстрее здорового взрослого.

Эдвард медленно кивнул, будто переваривая услышанное.

– В целом все присутствующие понимают, что машина, оставленная на солнцепеке, может очень сильно нагреться, практически до невыносимой температуры. Но каков именно предел нагревания?

– Скажем так, сложно точно сказать, какая температура автомобиля будет в каждом конкретном случае. Тем не менее ряд исследований показывает, что на территории Соединенного Королевства этот показатель может достигать шестидесяти шести градусов по Цельсию.

– Шестьдесят шесть градусов? – повторил Форшелл.

– Именно. Причем большинство людей обычно не осознает, что за десять минут температура воздуха в машине поднимается на десяток градусов.

Эдвард достал из кармана небольшой листок.

– Двенадцатого июля в Восточном Лондоне была зафиксирована температура воздуха на отметке в тридцать шесть градусов. Мог ли воздух в закрытой машине разогреться до шестидесяти шести?

Бо склонил голову к плечу.

– Нельзя утверждать наверняка. На это влияют сотни факторов.

– Но температура в автомобиле точно была летальной?

– Без сомнения.

– Можно ли ожидать от взрослого здравомыслящего человека понимания этой угрозы?

Бо мельком кинул взгляд на Лейлу и вновь повернулся к присяжным:

– Да, однозначно.

– Ранее вы сказали, что здоровый взрослый может выдержать кратковременное изменение температуры тела в пределах четырех градусов, что оставляет нам диапазон от тридцати трех до сорока одного градуса. Верно?

– Какую температуру зафиксировала бригада скорой помощи у Макса?

Бо поправил галстук.

– Сорок два.

Несколько присяжных шумно вдохнули, переваривая эту деталь.

– Именно она стала причиной смерти ребенка?

– Да, – твердо ответил патологоанатом, не колеблясь. – Ребенок погиб вследствие гипертермии. При длительном нахождении в горячем воздухе система терморегуляции дала сбой, температура тела начала подниматься, что привело к отказу внутренних органов.

– Почему вы уверены, что причиной смерти стала именно гипертермия, а не какое-либо заболевание?

Бо задумчиво поглядел в потолок, собираясь с мыслями и демонстрируя, что вопрос обвинителя имеет резон.

– Ну, во-первых, температура тела ребенка составляла сорок два градуса, что уже превышает порог выживаемости. Во-вторых, анализы крови показывают, что он испытывал сильнейшее обезвоживание. В-третьих, в желудке мы обнаружили стрессовые трофические язвы, характерные для подобных случаев. Учитывая все вышеперечисленное, я утверждаю, что причиной смерти стала гипертермия из-за оставления ребенка в запертом автомобиле.

– В таком случае несет ли ответственность за произошедшее человек, оставивший Макса в автомобиле?

Бо беспощадно кивнул:

– Да.

Лейла закрыла глаза, и на внутренней стороне век вспыхнули яркие пятна. Она покачнулась, чувствуя, что теряет сознание. Побоявшись рухнуть на пол, Лейла оперлась ладонью о пластиковое окно перед собой. Заметив это, секретарь цыкнул, и она поспешно убрала руку. Лейла боялась даже поглядеть в сторону присяжных; она знала, какая картина сейчас стоит у них перед глазами: задыхающийся малыш на заднем сиденье, круглые персиковые щечки пылают от перегрева.

Эдвард провел еще целый час, разбирая каждую деталь отчета, представленного доктором Морганом. К тому моменту, когда обвинитель закончил, присяжные уже валились с ног от перенапряжения, но Клара была неумолима. Он встала, устремив взгляд на записи у себя в блокноте, и начала охоту за оговорками:

– Бо, вы сказали следующее: «Причем большинство людей обычно не осознает, что за десять минут температура воздуха в машине поднимается на десяток градусов». То есть, по вашему опыту, большинство людей этого не знает?

– Именно так.

– Включая здравомыслящих взрослых людей?

– Да, однако…

Клара не дала ему договорить:

– Вы также сказали, что существуют «сотни факторов», которые могут повлиять на температуру внутри автомобиля. Можете перечислить хотя бы некоторые?

Бо с трудом сдержал раздражение, но кивнул:

– Хорошо. Для начала, местонахождение авто; размещена ли машина под прямым воздействием солнца или в тени; каков угол, под которым солнечные лучи падают на автомобиль…

– Таким образом, существует изрядная степень неопределенности.

– Да.

– Иными словами, нельзя ожидать от здравомыслящего взрослого человека, что он сможет учесть все научные расчеты относительно температуры в салоне автомобиля?

– Пожалуй, нет…

Клара не дала ему даже произнести «но», перескочив к следующему вопросу:

– Бо, вы упомянули, что в процессе вскрытия обнаружили в желудке Макса стрессовые язвы. Что это такое?

– Если совсем буквально, это противоестественные красные отметины на внутренней оболочке желудка. Когда смотришь на них через микроскоп, видно, что в этих местах слизистая желудка разрушена. Учитывая специфичность и характер повреждений, можно утверждать, что тело пострадавшего находилось в состоянии серьезнейшего физиологического стресса.

– Сколько именно стрессовых язв вы обнаружили в случае Макса?

– Множество.

– Сколько это – «множество»?

Бо тяжело вздохнул.

– Десять или двадцать, но конкретное число не имеет значения, поскольку наличие даже одной язвы говорит о том же самом. Двадцать пятен не означают двадцатикратного стресса; существенно само наличие таких язв, будь их одна, двадцать или сто. Это ясно говорит о том, что ребенок находился в тяжелейшем стрессе.

Кларе явно нравилось, что доктор наконец начал терять терпение.

– Стрессовые язвы всегда вызваны только воздействием высоких температур?

– Нет, они не имеют специфики.

– То есть их могло вызвать какое-либо заболевание?

– Теоретически да, но эти язвы были свежими. Они появились не за день и не за неделю до происшествия, а ровно в то утро.

– Но откуда мы можем знать, что они вызваны не заболеванием?

Бо злобно раздул ноздри.

– Мы проводим стандартный набор анализов на наличие у детей инфекций или воспалительных процессов. Изучаем кровь, мочу, слюну, срезы тканей. Ни один из анализов не показал признаков какого-либо заболевания.

Клара вооружилась новым листом бумаги.

– В отчете вы пишете, что в процессе проведения стандартного набора анализов обнаружили в крови ребенка следы прометазина. Это соответствует истине?

– Да.

– Прометазин используется для лечения аллергии, бессонницы и морской болезни, верно?

– Да.

– Это не навело вас на размышления?

– Нет. Отец Макса подтвердил в полиции, что давал сыну прометазин утром. Если вы посмотрите медицинскую карту ребенка, то обнаружите, что препарат был прописан врачом месяцем ранее, чтобы купировать проявления сенной лихорадки.

– Но ведь прометазин – сильнодействующий препарат. Он не слишком опасен для детей?

– Зависит от ребенка.

– Прометазин может вызвать сонливость?

– Да.

– А пониженное кровяное давление?

– Насколько я знаю, оно указано в списке возможных побочных эффектов.

– А пониженное кровяное давление может привести к отказу внутренних органов?

– В особо тяжелых случаях – да.

– Так возможно ли, что к смерти Макса привел прометазин?

Бо нахмурился.

– Симптоматика была бы немного другой.

– Но вы согласны с утверждением, что отец Макса утром дал ему препарат, который может привести к отказу внутренних органов?

– Мальчика убило не это.

– Но теоретически могло убить и это?

– Теоретически нас может убить великое множество вещей: упавшая с неба наковальня, например. Но в нашем случае причина смерти была иная.

Клара холодно на него посмотрела:

– Вы меня на посмешище выставить вздумали, доктор?

Атмосфера в зале сгустилась. Бо понял, что привычка разговаривать с женщинами свысока отнимет у него симпатии присяжных.

– Прошу прощения.

Клара важно кивнула, будто каждый день расправлялась таким образом с тысячью грубиянов.

– Извинения приняты. – Она повернулась к судье Уоррену: – У меня нет больше вопросов к свидетелю, ваша честь. – Адвокат проследовала к своему месту и уселась без тени улыбки на лице.

* * *

Ясмин и Эндрю молча залезли в машину. Ясмин по привычке глянула на заднее сиденье – мышечная память материнства еще действовала. Странно, что им, родителям, не отвели особое место в зале суда. Она ожидала, что с ними будут вести себя обходительно. но в родителях даже будто бы не видели жертв. Напротив, считали лишь рядовыми свидетелями, оставив им возможность лишь взирать на происходящее с публичной галереи. Ясмин считала, что уже прошла похожий путь с потерей первого ребенка и может ориентироваться в происходящем, но судебная система действовала по иному сценарию, нежели медицинская. С Тоби она исполняла роль самозваного эксперта и в разговорах сыпала прогнозами и профилактикой. Быть родителем больного ребенка – особая культура: громкие слова сочувствия и еще более громкие советы, даже своеобразное чувство соперничества на тему того, кто испытывает больше страданий. Но под всем этим наносным мусором лежало сочувствие. Входило это в их обязанности или нет, но усталые доктора и медсестры также играли роль наставников, психотерапевтов и пасторов. Закон в сравнении с ними был безжалостен. Ясмин отнюдь не хотела, чтобы с ней нянчились – ее вообще бесило сюсюканье, с которым принято разговаривать с безутешными родителями, – но она вправе была ожидать более мягкого обращения, хотя бы элементарной защиты от жестокости судебной системы. После услышанного сегодня даже простая дорога домой требовала героического хладнокровия.

Подъехав к своему жилищу, они с минуту собирались с духом, чтобы встретиться с пустотой холодных комнат. Эндрю вышел из машины первым, Ясмин покорно последовала за ним. Она даже не поблагодарила мужа за то, что придержал дверь, и сразу устремилась к ближайшей батарее, чтобы согреть застывшие пальцы. Когда следом на кухню вошел супруг, Ясмин отстранилась от радиатора и молча поднялась наверх.

– Ясмин, – нервно позвал Эндрю.

Она остановилась на полпути, стоя сразу на двух ступеньках:

– Что?

– Тебе не кажется, что нам, возможно, лучше проводить вечера внизу?

Ясмин обиженно выпрямила спину. Она понимала, о чем речь: по сложившемуся странному ритуалу она уходила в комнату Макса и сворачивалась там клубком в кресле. В детской Ясмин чувствовала себя в безопасности. Муж внимательно за ней следил, как опытная сиделка. Месяц назад он мягко предложил начать избавляться от детских вещей, что вызвало ссору. Возможно, Ясмин сама сбила мужа с толку. Когда умер Тоби, она настояла на том, чтобы выкинуть все из комнаты абсолютно как можно скорее, оставив лишь отпечатки ладоней на стене. Тогда она испытывала настоящий катарсис, кульминацию неисчерпаемой боли, – но у нее было время подготовиться. В этот раз потеря оказалась совершенно неожиданной и немотивированной, и Ясмин требовалось время, чтобы в полной мере осознать ее.