Текст книги "Котерия лжецов (ЛП)"
Автор книги: Кейт Вестон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)
СиСи выглядит смертельно оскорбленной, но Эмбер права. Она действительно паникерша; стервозная, но паникерша.
– Оставь свои страхи при себе, паникерша, – Джесс хлопает СиСи по голове, а затем вприпрыжку убегает вслед за Эмбер. Она прекрасно знает, что СиСи просто физически не способна отмахнуться от своих тревог. Ведь для неё пробраться в бассейн после закрытия, чтобы устроить небольшую вечеринку – пусть даже только для нашей шестерки – в ночь перед отъездом Эмбер, кажется из рук вон плохой идеей.
Мы с Джесс, взявшись за руки и хихикая, бежим за Эмбер к самому краю бассейна. Мы твердо намерены взять от её компании всё, пока она еще здесь. Эмбер опускает ноги в воду, а мы с Джесс усаживаемся по обе стороны от неё. Из колонок у бассейна начинает греметь музыка: Эмбер быстро пролистывает несколько треков в телефоне, останавливается на одном и блаженно запрокидывает голову, наслаждаясь ритмом.
– Нас же кто-нибудь услышит! – шепчет СиСи.
– Никого здесь нет, – отзывается Эмбер, пожимая плечами с закрытыми глазами. – У учителей сегодня какая-то своя тусовка в городе, смотритель заболел, так что мы в полной безопасности. А охранник у меня под полным контролем. Всё пучком, расслабься, любовь моя.
– Тебе-то легко говорить! Ты свалишь обратно в свой Нью-Йорк. А разгребать последствия в случае, если нас поймают, придется нам. Все эти отработки и выговоры в личное дело, – СиСи вздыхает и садится рядом с Джесс, которая начинает разминать ей плечи.
Эмбер тем временем снова открывает глаза и раскуривает косяк. Сделав пару затяжек, она передает его парочке.
– Держи, это должно тебя успокоить, – говорит Эмбер. Она прекрасно видит, что действует СиСи на нервы, но ей абсолютно плевать. – Кстати, детка, я говорила, что оставляю тебе свое пальто от «Прада»?
– Ай, к черту всё, делайте что хотите, – моментально сдается СиСи, чей гнев испаряется при одном упоминании «Прада».
– Ума не приложу, куда запропастился Хагс, – произношу я, сердито глядя на сообщения без ответа в своем телефоне.
– Он еще час назад сказал, что ему нужно позвонить сестре. Я знаю, что он за нее переживает, потому что у нее сейчас проблемы в школе, но они ведь созванивались всего пару часов назад. Это уже становится глупо.
– Держу пари, ты просто спать не можешь, так хочешь вернуться в Нью-Йорк, – говорит Джесс, прислоняясь к СиСи.
– Без обид, ребят, но, о господи, да, – отвечает Эмбер как раз в тот момент, когда Тим с воплем вылетает из-за наших спин и прыгает в бассейн сногсшибательной «бомбочкой», окатывая брызгами абсолютно всех.
Эмбер снисходительно смеется над этим чисто мужским способом Тима привлечь к себе внимание.
– Думаешь, вы сойдетесь с тем парнем? – интересуется Джесс, имея в виду сына одного голливудского актера, с которым Эмбер то сходилась, то расходилась последние два года в перерывах между интрижками с моделями и музыкантами.
Похоже, вся тусовка нью-йоркских частных школ просто кишит непо-беби9. Именно поэтому она даже не пыталась закрутить роман с кем-то из нашей школы. Справедливости ради, среди здешних родителей «Оскар» водился только у одних, да и тот они получили десять лет назад за лучший кастинг. Едва ли это тот уровень знаменитости, к которому она привыкла.
– Он пишет мне практически без остановки, – Эмбер закатывает глаза, болтая ногами в воде, пока Тим демонстрирует свои коронные развороты кувырком.
Джесс толкает меня локтем и приподнимает бровь: мы обе прекрасно понимаем, что он надеется, будто эти кувырки помогут ему перепихнуться. Мы ведь говорили ему, что его неприкрытое отчаяние выглядит более чем отталкивающе.
– О, а вот и он! – восклицает Эмбер, указывая на туннель, ведущий из раздевалок, откуда в главную зону бассейна как раз выходит Хагс.
Он идет к нам в полумраке аварийного освещения бассейна, с обнаженным торсом, под пристальными взглядами всей компании. На другом конце бассейна Тим продолжает крутить кувырки с таким усердием, что я начинаю опасаться, как бы у него не закружилась голова, хотя на него больше никто не смотрит.
– Привет, – произносит Хагс, усаживаясь рядом со мной на край бортика и целуя меня в макушку.
– Как твоя сестра? – спрашиваю я.
– А, да, всё отлично. У нее там крупный турнир по нетболу, сама понимаешь, – бросает он. – И давно Тим уже так кувыркается?
– Минуты три, – отзывается СиСи. – Пожалуй, пора бы завязывать.
– ЭЙ! ТИМ! – кричит Хагс через весь бассейн, пока Тим наконец не останавливается, тяжело дыша, убирая с лица намокшие, тяжелые кудри и растерянно моргая. – ОСТЫНЬ, ЧУВАК! У нас от тебя уже в глазах рябит.
Тим лишь пожал плечами и поплыл к бортику. Он выбрался из воды, слегка покачиваясь, и направился к сиденью, где оставил бутылку персикового шнапса.
– Кому-нибудь налить? – спросил он, немного покачиваясь и двигаясь боком.
– Неси сюда! – отозвался Хьюго.
Пока бассейн пустовал, Эмбер скинула накидку от «Миссони», швырнула её на стоящий в стороне стул и скользнула в воду с изяществом русалки. Она поплыла элегантно, плавно перебирая ногами, а её накрашенные красным лаком пальцы были вытянуты с точностью профессиональной синхронистки.
– ЭЙ! КТО-НИБУДЬ ХОЧЕТ ПОСМОТРЕТЬ, СКОЛЬКО Я СМОГУ ВЫПИТЬ ЗА ТРИДЦАТЬ СЕКУНД?! – заорал Тим, поднося бутылку ко рту. – ЗАСЕКАЙТЕ!
Честно говоря, эта катастрофа была лишь вопросом времени. Мне следовало предвидеть нечто подобное. Тим потерял равновесие и с размаху налетел на свечи. Они повалились одна за другой, опрокидываясь по принципу домино, пока не приземлились прямо на накидку Эмбер. Она вспыхнула куда быстрее, чем можно было ожидать от дизайнерской вещи: языки пламени уже вовсю объяли трехсотлетнюю плитку, подбираясь к одной из каменных голов гаргулий, в которой администрация школы – весьма абстрактно – узревала лик самой Сент-Хильды.
– БЛЯТЬ! ТИМ! ХЬЮГО! СДЕЛАЙТЕ ЧТО-НИБУДЬ! – закричала я, вскакивая на ноги.
Тим застыл в шоке, после чего… вылил остатки шнапса прямо в огонь. Мы все истошно завопили, наблюдая, как пламя мгновенно рвануло выше по стене, облизывая каменное лицо Сент-Хильды.
Глава 5
Я просыпаюсь от жажды, вся в поту, простыни запутались вокруг тела. Ощущение такое, будто я тренировалась во сне. Рядом со мной точно так же ворочается и мечется Хьюго. Я осторожно выпутываюсь из постели, стараясь его не разбудить, но он всё равно шевелится. Я наклоняюсь и целую его в покрытый испариной лоб, убирая влажные пряди волос с лица. Он всегда спал беспокойно, но в моменты стресса всё становится только хуже. Весь час перед сном он пытался меня успокоить, твердя, что обязательно выяснит, кто подбросил эти головы, и что всё будет в порядке. Но за всем этим напускным мужеством я прекрасно видела, что он на взводе точно так же, как и я.
Медленно перебравшись на край нашей несуразно высокой кровати, я спрыгиваю вниз и с облегчением опускаю босые ступни на прохладные лакированные половицы. Я на цыпочках крадусь по комнате, ступая по давно заученному маршруту – я помню каждую половицу наизусть, чтобы обходить скрипучие места и торчащие гвозди, пока не добираюсь до двери. Поворачивая ручку, я слегка приподнимаю дверь вверх, чтобы петли не издали ни звука, выхожу в коридор и бесшумно прикрываю её за собой.
В коридоре Бёртон оставил гореть бра; теплый свет струится из-под небольших цветочных абажуров, ложась бликами на деревянные панели вдоль всего длинного холла. Рыцарские доспехи по имени Дейзи в этом мягком освещении в самом конце коридора выглядят особенно блестящими, и, проходя мимо, я улавливаю слабый запах средства для чистки серебра. Старинные напольные часы показывают половину третьего ночи. Я никогда не отличалась крепким сном, но, по крайней мере, в Д'Олобелль я могу наслаждаться тишиной и темнотой старинного поместья. Мертвенный покой, сквозь который движусь только я одна.
Я застываю на верхней ступеньке и смотрю в прямоугольное окно над входной дверью. Вдалеке леса Д'Олобелль кажутся темными и зловещими, полными переплетенных древних ветвей, а ветер и ночные звери словно шепчутся в кронах этих иссохших, полных тайн деревьев. Мне уютно наблюдать за ними издалека, чувствуя, как меня защищают стены поместья. Сегодня они кажутся еще более надежным щитом между нами и остальным миром. Стены словно не подпускают к нам физически того, кто прислал то зловещее сообщение, пусть даже этот некто теперь поселился в наших мыслях как постоянная угроза. Я так хотела подарить друзьям лучшее лето в их жизни, но теперь боюсь, что оно уже непоправимо испорчено.
Меня не отпускает страх, что завтра на вечеринке мы сами впустим эту опасность в Д'Олобелль, позволив ей прорвать наш защитный кокон. Кто бы это ни был – Мадлен, Руперт, Кэрри, эти нищие стипендиаты или кто-то еще, – все они будут здесь, в нашем пространстве. У них будет легкий доступ к нам и к нашим секретам. Чувствуя, как дыхание снова перехватывает в горле, я встречаюсь взглядом со своим отражением в зеркале на вершине лестницы, делаю глубокий вдох и расправляю плечи. Всё со мной будет хорошо. Со мной просто не случается ничего плохого. Я Иви Д'Олобелль, я могу всё исправить.
Ковровая дорожка на лестнице собирается мягкими ворсинками между пальцами, пока я спускаюсь, касаясь её влажными подошвами. Какое же облегчение – ступить наконец на прохладный каменный пол в самом низу. Я лавирую по холлу между вазами с прахом предков и длинными, похожими на человеческие лица тенями от их мраморных бюстов, что растянулись по стенам и полу, оставляя за собой крошечные влажные отпечатки ног на камне. Я протягиваю руку к Бабуле-собаке, чтобы потрепать её по голове, но странный шорох со стороны библиотеки прерывает этот момент. Я разворачиваюсь и направляюсь прямиком к библиотеке, предпочитая встретиться с источником шума лицом к лицу, а не стоять и гадать. Бабушка бы точно не испугалась ночного шороха. Вообще, из того, что я о ней слышала, она их, блять, просто обожала.
Дверь в библиотеку оказывается закрыта. Я берусь за круглую латунную ручку и медленно поворачиваю её. Внутри я обнаруживаю Тима: он сидит, закинув обутые в тапочки ноги на читательский стол, который в семнадцатом веке принадлежал самой графине Англси в 17 веке. В полумраке, приглушенном зеленым светом настольной лампы, он читает первое издание «Под стеклянным колпаком», а вокруг него вьются кольца сигаретного дыма.
– Привет, – говорю я.
Он выглядывает поверх книги сквозь свои круглые очки в тонкой металлической оправе и, не спуская с меня глаз, делает затяжку. На нем красуется изысканный курительный жакет, который, я почти уверена, принадлежит моему папе – не то, чтобы папа бывал здесь в последнее время и мог его носить. Этот наряд придает Тиму какой-то царственный вид.
– Привет, – отзывается он, стряхивая пепел в пепельницу «Эрмес», стоящую на бордовой кожаной столешнице.
– Не спится? – спрашиваю я, присаживаясь на стул напротив него, по другую сторону стола.
– Не-а, решил разузнать, как там поживает Эстер Гринвуд, – Тим кивнул на книгу.
Он перекинул ногу за ногу и развалился в кресле, широко скрестив ноги, – поза, для которой этот курительный жакет, честно говоря, был слишком коротким, чтобы сохранить хоть каплю достоинства, так что я поспешно отвела глаза.
– И как, хорошо проводит время? – поинтересовалась я.
– Абсолютно паршиво. Настоящая икона, – Тим перевернул страницу и затянулся сигаретой. – Тебе тоже не спится?
Я покачала головой:
– Может, тебе стоит выбрать для чтения перед сном что-нибудь полегче? – предложила я. – Как насчет Джейн Остин? Какой-нибудь «Эммы» или «Гордости и предубеждения»? Ну, где люди просто цивильно ходят друг к другу в гости?
Тим пожал плечами:
– Слишком много томных вздохов и слишком мало действия.
– Джилли Купер? – выдала я новый вариант. – Бабуля обожала её книжки. «Лошади и трах», как она выражалась.
– О, а вот это уже ближе к делу. Тащи её сюда, – оживился он.
Я запустила в него этим тяжеленным кирпичом, рассчитывая, что он поймает книгу, но вместо этого все девятьсот двадцать восемь страниц «Наездников» с размаху припечатали его в грудь и с глухим стуком рухнули на пол. Тим заторможенно захлопал глазами.
– Ой, черт, прости! – вскрикнула я, бросаясь к нему.
– Всё нормально. Уверен, от этого еще никто не умирал, – сухо произнес он, но уже секунду спустя схватился за руку и повалился на пол. «Под стеклянным колпаком» со звоном отлетела на паркет рядом с ним.
Я инстинктивно рухнула рядом, подхватывая его, и он с жалким видом уронил голову мне на колени. Тим полежал немного с закрытыми глазами, а затем резко распахнул их, и по его лицу расползлась широченная ухмылка.
– Испугалась? – с гордостью спросил он, усаживаясь рядом со мной.
– Ни капельки, – ответила я, стараясь сохранять максимально каменное выражение лица.
– Поверить не могу, наша староста школы только что запустила в меня… – Он наклонился и подобрал книгу, взвешивая её на руке. – Почти тысячей страниц чистейшей пошлятины! За такое вообще-то сажать надо!
Он бросил книгу обратно на пол, и откуда-то из последних страниц выскочил снимок. Он плавно приземлился на паркет лицевой стороной вверх.
– Это еще что? – спросил Тим, и мы оба наклонились поближе.
Я подобрала черно-белую карточку. Фотография была сделана на парадном крыльце нашего особняка: группа из пяти человек стояла рядышком друг с другом. Фокус был смазан, да и зернистость приличная, но все равно отчетливо видно, что все они улыбаются и выглядят примерно нашими ровесниками. Парни – веселые, в костюмах и цилиндрах, и две девушки – в длинных юбках и блузках с кружевными воротниками.
В одной из девушек я узнаю бабушку в молодости. На ней тоже красуется цилиндр, в зубах – курительная трубка, а над губой наклеены бутафорские усы. Рядом с ней хохочет другая женщина с собранными в пучок волосами и зажатой между губ кисточкой.
– О, это же старая Котерия! – Тим наклоняется ближе.
– Старая Котерия, – повторяю я, разглядывая лица.
Я переворачиваю снимок и вижу размашистую надпись:
«Котерия Д'Олобелль, летняя вечеринка: Дейзи, Руфус, Роджер, Томми – 1965 год».
Затем я снова переворачиваю фотографию, чтобы всмотреться в неё еще раз.
– Они все выглядят такими счастливыми, – замечаю я. – Особенно бабушка Аллегра.
Я вглядываюсь в её улыбающееся лицо: она возглавляет эту разношерстную компанию писателей и художников. Бабушка всегда травила байки о том, со сколькими мужчинами из Котерии она переспала. Однажды, перебрав с хересом, она даже проговорилась, что не уверена на все сто процентов, будто дедушка – родной отец папы. Впрочем, именно дедушка взял на себя всю ответственность и был рядом, когда никого другого не осталось. Думаю, это многое объясняет в том, почему папа никогда не отличался верностью в браке.
– Вот этот, рядом с ней, немного напоминает мне тебя, – я указываю на мужчину, стоящего по правую руку от бабушки Аллегры.
В одной руке он держит фляжку и сигарету, а в другой – экземпляр «Истории О», самого скандального эротического романа тех времен. На нем круглые очки в тонкой металлической оправе, поразительно похожие на те, что сейчас носит Тим.
– О да, мне нравится этот тип. Как, говоришь, его звали?
– Руфус, – отвечаю я, прищурившись. – Арт-критик. Начал писать для «Таймс» сразу после школы – кажется, как раз в то время, когда был сделан этот снимок. На фото они, должно быть, примерно нашего возраста.
– Похож на знатного повесу, – ухмыляется Тим.
– Они выглядят такими беззаботными, – вздыхаю я. – Может, жизнь до изобретения телефонов и правда была лучше. Они просто приезжали сюда каждое лето, и им совершенно нечем было заняться, ничто не отвлекало их от искусства. Только живопись, писательство, чтение стихов и творческие салоны для гостей. Они были вольны творить и просто жить, без каких-либо рамок и условностей. От них никто не требовал зарабатывать деньги или быть кем-то еще – кроме как частью Котерии.
– Звучит круто, – соглашается Тим, но в его голосе снова сквозит какая-то рассеянность, будто сам он сейчас мыслями где-то очень далеко.
Я улавливаю, как изменились его настроение и тон.
– Ты ведь можешь поговорить со мной, ты же знаешь, – тихо произношу я. – Если хочешь выговориться о ней. О твоей маме.
– Ой, да не парься, у меня же для этого есть дневник, – говорит он, поправляя очки и складывая пальцы так, словно держит воображаемый карандаш, после чего делает размашистое движение в воздухе. – «Дорогой дневник, сегодня мне так грустно!»
– Тим. – Мой голос звучит тихо, но серьезно. Я знаю, что он отказался от психотерапии.
– Что именно ты хочешь услышать? – Голос Тима спокоен и размерен, но в нем появляется надрыв, почти незаметный для всех, кроме тех, кто по-настоящему его знает. – Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу лицо мамы в ту ночь. Её страх. Я слышу, как она умоляет меня вытащить её из машины, а в следующий миг – умоляет бросить её там. Она знала, что умрет. Она сдалась и просила меня спасаться самому, а я… я ничего не мог сделать, чтобы ей помочь.
– Мне так жаль, Тим, – тихо говорю я, накрывая его ладонь своей и слегка похлопывая по его покрытым татуировками пальцам. На безымянном пальце красуется свежая татуировка в виде кривого креста. Подозреваю, что её, как и большинство остальных, он набил себе сам.
Слеза катится по его щеке, но он быстро её смахивает. Я видела его таким всего однажды с момента аварии. И исключительно тогда, когда рядом больше никого не было. Должно быть, он всё еще пьян после ужина. Одна из причин, почему терапия не сработала в случае Тима, заключается в том, что он способен говорить по душам только тогда, когда накидается в хлам. А у психотерапевтов обычно строгие правила насчет клиентов, являющихся в кабинет в стельку пьяными.
– В моих снах она жива, понимаешь? Мне снится, будто она там, в нашем коттедже, пишет акварелью в своей мастерской, заваривает чайник и зовет меня поболтать. Я чувствую её запах, чувствую её присутствие, и на душе сразу становится легче. Я снова могу дышать, мои легкие нормально втягивают воздух, он не застревает где-то в горле или в груди. Наверное, всё потому, что в своих снах я никогда не вижу того ужаса в её глазах. Но стоит мне проснуться… каждый чертов раз, когда я просыпаюсь, я теряю её снова. Я просто не могу спать, потому что не вынесу этой потери еще раз.
Я обнимаю его за плечи, и в этот самый момент со стороны лестницы доносится скрип. Тим тут же отстраняется от меня, проводя татуированным большим пальцем под очками и стирая остатки влаги под глазами.
– Хотя, честно говоря, даже не знаю, на что я жалуюсь. Эстер Гринвуд пришлось куда хуже, – натянуто шутит он, снова хватаясь за экземпляр «Под стеклянным колпаком».
– Так вот вы где, – застает меня врасплох голос Хьюго, раздавшийся из дверного проема библиотеки.
Мы с Тимом всё еще сидим на полу, привалившись к стене – как раз там, где я совершила на него покушение с помощью того, что бабуля назвала бы бульварным романом с тонной клубнички. Хьюго выглядит заспанным; он стоит без рубашки, в одних синих полосатых пижамных штанах, запустив руку в волосы и опершись о облупившийся дверной косяк.
– Я не хотела тебя будить, – говорю я, подходя к нему и прислоняясь головой к его плечу.
– Эх, нужно было, – отзывается Хьюго. – Я бы встал вместе с тобой. Надеюсь, ты не накручивала себя из-за всех этих проблем?
Тим принимается крутиться на папином стуле. Я ничего не отвечаю Хьюго. Он и сам прекрасно знает, что именно этим я и занималась. Он крепко прижимает меня к себе, возвращая чувство безопасности, и целует в макушку.
– Знаете, что нам всем сейчас помогло бы? – объявляет Тим, переставая вращаться. – Теплое молочко! Точь-в-точь как делала старшая медсестра. Джилли Купер наверняка одобрила бы… – Он двусмысленно подмигивает мне.
– Это еще почему Джилли Купер одобрила бы теплое молоко? – спрашиваю я и тут же мысленно жалею об этом.
– Сама подумай.
– Вообще-то, даже думать не хочу, – кривлюсь я: меня слегка подташнивает, и тяга к теплому молоку пропадает окончательно. – Ты отвратителен.
– А я бы, кстати, не отказался от теплого молока, – признается Хьюго.
– ВСЕ НА КУХНЮ! – Тим поднимается и увлекает Хьюго за собой из кабинета, пока я немного медлю.
Я задерживаю взгляд на фотографии бабушки Аллегры и её друзей, воскрешая в памяти все её рассказы. Надо бы отыскать дневник, который я обнаружила после смерти бабули – тот самый, где она подробно описывала их каникулы с Котерией.
