Текст книги "Котерия лжецов (ЛП)"
Автор книги: Кейт Вестон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц)
Кейт Вестон
Котерия лжецов
Мемуары и дневник Аллегры Д'Олобелль, 18 лет
Поместье Д'Олобелль, сентябрь 1965 года
Вспоминая себя всего несколько недель назад, я лишь в отчаянии качаю головой. Сколько же в моих записях было наивности, сколько самонадеянной беспечности в каждом слове! Разумеется, сейчас я ненавижу себя за эту глупость. Впрочем, едва ли я одна такая: мне кажется, любой считает проклятие нелепым преувеличением, какими-то глупыми страшилками – пока оно не коснется его самого.
Я свято верила, что вместе, нашей Котерией, мы неприкасаемы. Что мы – сила, способная одолеть любое проклятие. Но если бы я только прислушалась к предостережениям предков, всё могло сложиться иначе. Всё пошло прахом из-за моей глупой, слепой страсти. И всё же мне повезло. Я выжила. А раз так, мне не стоит изводить себя воспоминаниями – ведь остальным повезло куда меньше.
Это моя последняя запись. Надеюсь, прошлые страницы послужат своего рода хроникой. Честным отчетом о том, как всё произошло – возможно, он принесет утешение тем несчастным, чей черед придет следующим.
С любовью к той бедной душе, в чьи руки попадет этот дневник. Ведь если вы держите его, значит, проклятие уже тянет свои удушающие руки и к вашему сердцу.
А.
Глава 1
Оглядываясь назад, нам, пожалуй, стоило посчитать дурным знамением то, что на выпускном с неба упали пять голов. Но никому не хотелось портить такой идеальный день.
Я до сих пор помню, как кожу пекло солнце, помню свежий, резкий запах скошенной травы и ромашек в воздухе. До сих пор слышу щелчки затвора: фотограф снимал нас, когда мы выстроились на ступенях из красного кирпича у аббатства Сент-Хильды. Наши белые мантии и академические шапочки буквально светились в желтом летнем свете.
Моя лучшая подруга Джесс стояла рядом. Мы позировали для общего снимка курса, зеркально повторяя улыбки друг друга и корча рожицы, которые репетировали всю жизнь. Зубы Джесс сверкали белизной под стать мантии, а длинные прямые темные волосы отливали глянцевой вороновой чернью на солнце, контрастируя с моими волнистыми рыжевато-каштановыми локонами. В момент, когда затвор фотоаппарата щелкнул вновь, она повернулась ко мне. Её пронзительно-голубые глаза без слов говорили с моими карими – как это бывало тысячи раз с самого нашего рождения, – а в уголках глаз от радости собирались лучики-морщинки. Я была так счастлива стоять рядом с ней в этих выпускных нарядах, что у меня, казалось, вот-вот сведет мышцы лица от улыбки.
Мысль о том, что этот выпускной вообще настанет, долго казалась чем-то немыслимым. Семь лет мы были не разлей вода: бегали по обшитым деревом коридорам Сент-Хильды глубокой ночью, обменивались приглушенным шепотом и хихиканьем, тайком пробирались друг к другу в спальни. Вместе смеялись, вместе плакали, дрочили друг другу под одеялом. Но теперь мы наконец-то сделали это.
Мы с Джесс говорили об этом дне с самого детства. Когда нам было по шесть лет, и мы играли в Барби и «Сильваниан Фэмилис», этот момент казался нам чем-то из области мифов. Мы примеряли мамину одежду и украшения, представляя, как вырастем и будем по-настоящему носить всё это на званые ужины и торжественные приемы. Именно из-за того, что Джесс запуталась в подоле маминого дизайнерского платья от Осси Кларка, у нее на подбородке остался крошечный шрам, который теперь выглядит как ямочка. А я тогда подвернула лодыжку, когда бросилась спасать её от падения. В этом были все мы. Мы всё делили на двоих – и радость, и боль. Так было всегда и так будет впредь. Лучшие подруги, сколько мы себя помнили.
– Скажите «фрумаж»1, сучки! – без предупреждения запрыгнул к нам на спины Тим, влезая в кадр.
От его веса мы едва не полетели кувырком, наши ноги опасно забалансировали на самом краю ступеньки. В последнюю секунду подоспел мой парень Хьюго. Он как раз кому-то увлеченно пересказывал историю недавней победы нашей команды по гребле – разумеется, случившейся благодаря его гениальному капитанству. Хьюго поймал нас, надежно заключив меня в свои крепкие объятия, и рассмеялся прямо мне в ухо, пока я с облегчением выдыхала. Я была уверена, что мы сейчас свалим весь выпускной класс со ступеней аббатства Сент-Хильды, как кучку элитного домино. От такого позора я бы точно умерла на месте.
– Полегче, тусовщик, – осадил его Хьюго, придерживая меня за талию одной рукой, а другой помогая Тиму обрести равновесие.
Я наслаждалась его объятием. Моя подушка безопасности, которая оберегала меня еще с седьмого класса.
Тим пил с самого утра, как только открыл глаза. Чуть раньше я застукала его в душевой, когда он глушил водку прямо из горла, и посоветовала притормозить, но он лишь отмахнулся – мол, праздник же. Впрочем, для него давно стало нормой отказываться проживать хотя бы один день своей жизни в трезвости. Сейчас он выглядел бодрячком, но кто знает, бывал ли Тим вообще когда-нибудь искренне счастлив. После всего, через что ему пришлось пройти за последние пару лет, я в этом сильно сомневалась.
Я подняла глаза и посмотрела в зеленые глаза Хьюго. Его русые волосы небрежно падали на скулу. От одного вида его ямочек на щеках у меня в животе до сих пор порхали бабочки – точно так же, как и много лет назад.
Хьюго наклонился и зашептал мне прямо на ухо; от горячего потока воздуха у меня едва снова не закружилась голова, грозя падением с лестницы.
– Он сегодня хуже обычного. Может, пора вмешаться?
– Если честно, он и так прыгнул выше головы. В это же время в прошлом году никто из нас вообще не верил, что он дотянет до выпуска, – так же тихо, театральным шепотом ответила я.
– Да-да, Хьюго, – Тим просунул голову прямо между нами. – И раз уж сама староста школы говорит, что я молодец, то тебе тоже стоит порадоваться моим успехам.
– Я староста школы еще от силы минут двадцать, а потом моя смена окончена, – поправила я его, сверяя время на своих золотых Apple Watch.
– Для меня ты всегда будешь старостой, – Тим мило, по-ангельски улыбнулся и сложил ладони в молитвенном жесте, а затем указал пальцами на Мадлен Борхес, стоявшую в конце ряда. – Дабы мы не забывали, какой кошмар мог бы нами управлять.
– Об этой альтернативе даже думать не хочется, – фыркнула Джесс, возмущенно моргая, но стараясь удерживать дежурную улыбку для камеры. Она поцеловала меня в щеку прямо в тот момент, когда фотограф навел зум. Ее блеск для губ на секунду привычно прилип к моей коже.
– Посмотри на нее, скалится на тебя как бешеная, – бросил Хьюго, не сводя глаз с Мадлен. – Как думаешь, она не попытается устроить какой-нибудь финальный переворот?
Мне даже не нужно было оборачиваться, чтобы понять: Мадлен по-прежнему испепеляет меня взглядом. Она занималась этим все семь лет. Что мне какие-то последние двадцать минут под ее недовольным взглядом? Место старосты школы было пределом ее мечтаний. Ей хотелось власти, славы и возможности смотреть на людей свысока. Она наивно полагала, что если будет вести себя прилежнее остальных, то должность достанется ей. Когда выбрали меня, это стало для нее ударом под дых, она так и исходила желчью. Но я-то не виновата, что ребята проголосовали за меня, а не за нее. А чего она ждала после того, как во время своей предвыборной кампании во всеуслышание назвала соучеников «серой массой»? Даже сейчас, в точно такой же выпускной мантии, как у всех, она смотрела на нас свысока, а ее короткое светлое каре качалось как единое целое каждый раз, когда она высокомерно качала головой.
– Я бы в жизни не принял ее руководство, – вставил Тим.
– К черту авторитеты, чувак. Если это, конечно, не Иви.
– Это потому, что Иви потрясающая и стильная. А Мадлен – унылая грымза в полиэстере. Никто не уважает полиэстер, – отрезала Джесс.
– Господи, да почему вы обсуждаете полиэстер? – СиСи, вторая половинка Джесс, внезапно перегнулась через плечо со своего места, где стояла компания ребят из оркестра. Одним ловким движением СиСи выудила из пальцев Тима косяк и зажигалку, которые никто из нас даже не заметил.
– Но-о-оу, чувак! – надулся Тим.
Я шутливо щелкнула Тима по носу, словно нашкодившего котенка:
– Только после официальной части!
– Ага, а потом ты поделишься, – улыбнулась Джесс.
– Очевидно же, что мы про Мадлен. Больше здесь никто не носит этот огнеопасный шик2.
– Эти туфли наносят мне душевную травму, – СиСи с отвращением зыркнула на ярко украшенные туфли, высовывающиеся из-под мантии Мадлен.
– Где она их откопала? В супермаркете?
Тим уныло ковырял носком туфли землю. Потеря косяка расстроила его слишком сильно, чтобы еще и комментировать обувь Мадлен.
– О-о-о, Тим! Это твоя новая мамочка? – Джесс указала на зрительские ряды, где сидел отец Тима, суровый как никогда, а рядом с ним устроилась женщина, которая выглядела точь-в-точь как живой референс восемнадцатилетки, который моя мама обычно показывает своему косметологу.
Я вообще удивилась, что отец Тима пришел. Этот человек был холодным как скала. Ему явно было проще игнорировать Тима и делать вид, будто сына не существует, чем лишний раз видеть его поразительное сходство с покойной матерью. Впрочем, он и до смерти жены не особо интересовался сыном, который тянулся к искусству и был совершенно не силен в спорте.
– Ага. Кажется, она только в прошлом году выпустилась… и сразу заняла вакансию новой домашней шлюшки, – процедил Тим.
– Да уж, твой старик любит амбициозных, – съязвила СиСи, и Хьюго тихо хмыкнул.
– Господи, поверить не могу, что твой отец до сих пор трахается, – содрогнулась Джесс.
– Ну вот теперь вы понимаете, почему мне нужно покурить? – Тим умоляюще посмотрел на СиСи.
– Это ужасно вредно для здоровья, – отрезала СиСи.
– Ты еще не доктор, дорогуша, – парировал Тим.
СиСи лишь недовольно застонала. СиСи до сих пор передергивало от того, что родители заставили поступать на медицинский вместо музыкального.
Позади отца Тима я заметила своих родителей. Мамина улыбка казалась болезненно натянутой – похоже, ради такого случая она нанесла внеочередной визит к тому самому косметологу.
Наша компания, Котерия, правила этой школой. В моей семье – Д'Олобелль – Котерии существовали поколениями. Своя была у бабушки и ее друзей, до нее – у прабабушки, а еще раньше, разумеется, у прапрабабушки. Котерии семьи Д'Олобелль всегда были известны как лидеры в мире искусства и философии, несмотря на то что многие их участники умирали трагически молодыми. Быть частью такой многолетней традиции – большая честь.
Наша собственная Котерия началась с нас троих – меня, Джесс и Тима, когда мы были еще совсем мелкими. А когда мы перешли в Святую Хильду, к нам примкнули Хьюго и СиСи. Тиму наша поддержка требовалась чуть больше, чем остальным. Присматривать за ним в школе было полноценной работой на полставки. Тот косяк ему мог подкинуть кто угодно, с наркотиками в нашей школе проблем никогда не было.
В этом-то и беда частных школ. Все мы выросли в безумной роскоши и с твердой уверенностью: что бы мы ни натворили, родители всегда заплатят, чтобы замять дело. Некоторые ребята относились к своим трастовым фондам как к юридической и моральной индульгенции3.
Я не отрицаю собственных привилегий. По всей стране были тысячи умных выпускников, заслуживающих места в лучших университетах, – но, несмотря на все свои таланты, они туда не попадут. Потому что туда поступим мы. Мы были той самой элитой, которой даже не приходилось напрягаться. Впрочем, я хотя бы собиралась сделать что-то полезное для мира. Прежде чем пойти в RADA4, где я хотела выучиться на актрису, я планировала взять перерыв на год, чтобы заняться благотворительностью в странах, пострадавших от войны.
Подняв глаза, я заметила вертолет – черный хищный силуэт, похожий на стервятника, кружил высоко в синем небе. Мой выход. Стоило мне кивнуть друзьям, как они притихли, и вслед за ними тишина волной накрыла весь поток. Микрофон в моей руке казался тяжелым от эмоционального груза предстоящей задачи. Как староста школы, именно я должна была дать сигнал к финалу. Позади нас раскинулись массивные георгианские здания аббатства Сент-Хильды; они словно вздохнули с облегчением, освободившись от бремени и выплюнув нас во взрослый мир. Мы больше не были их заботой, а они – нашей.
– ПОЗДРАВЛЯЮ, ВЫПУСКНИКОВ 2026 ГОДА! – мой голос разнесся над толпой, и я вскинула свою академическую шапочку к небу.
По моей команде в воздух взмыли больше сотни шапок, их кисточки затрепетали на легком летнем ветру. Хьюго поцеловал меня в макушку. Джесс с радостным визгом запрыгнула на спину СиСи. Тим просто стоял и смотрел, потягивая виски из миниатюрной бутылочки, спрятанной в рукаве, пока косяк незаметно переместился в другой. Мы будем помнить этот день до конца жизни.
В момент, когда шапки достигли пика, вертолет пошел на посадку, оглушая всё вокруг ревом пропеллеров. Весь выпуск 2026 года завороженно уставился вверх. Полы наших мантий развевались от мощного потока воздуха. Из двери вертолета показалась рука в черной кожаной перчатке и выпустила на волю что-то белое.
Оказавшись в воздухе, этот ком распался на сотни прямоугольных карточек с золотым тиснением. Они закружились и полетели вниз, осыпая нас словно голуби.
Саймон Дэвис, капитан команды по регби, поймал одну первым.
– Это же приглашения на вечеринку! – заорал он, размахивая карточкой в воздухе.
Вокруг Саймона все бросились ловить свои карточки. Еще секунду назад благонравные выпускники превратились в безумное, дикое стадо: они цеплялись ногтями, царапались и пихали друг друга, лишь бы урвать простое приглашение на вечеринку. Элегантное подбрасывание шапок, случившееся мгновение назад, было забыто. Эта вечеринка была для них всем.
Я стояла чуть поодаль вместе со своими друзьями. Мы чувствовали себя довольными дрессировщиками в цирке, режиссерами этого хаоса. Наш ежегодный Летний Вечер семьи Д'Олобелль ценился выше выпускного, выше аттестатов и, пожалуй, даже выше наших будущих свадеб. Мы наслаждались замешательством родителей, которые растерянно наблюдали за происходящим, явно потрясенные столь диким поведением своих безупречно воспитанных отпрысков.
Мы были так увлечены собственным триумфом, что не заметили первую голову. Не заметили, пока она с глухим стуком не шмякнулась прямо к моим ногам, ударившись окровавленной шеей о красные кирпичные ступени. Вторая голова приземлилась рядом с первой – ее шея была такой же перепачканной кровью и так же грубо отрубленной. Затем третья, четвертая, пятая. Пять глухих, жутких шлепков.
Должна признаться, мне потребовалось постыдно много времени, чтобы понять: это всего лишь манекены, отпиленные по самую шею и залитые красной краской. Но как только до меня дошло, я мгновенно сообразила, что они должны были изображать меня, Джесс, СиСи, Хьюго и Тима. Две с длинными волосами – темными и рыжевато-каштановыми. Одна с короткими, небрежно спадающими русыми прядями. Еще одна с каштановыми лохматыми волнами, и последняя – с выбритыми под ноль висками и осветленной, выкрашенной в блонд макушкой. Одинаковые пластиковые лица синхронно захлопали глазами, и их вызывающе длинные ресницы, словно щетки, прошлись по векам.
– Это что… роботы, типа? – Тим пришел в себя первым.
– Они правда моргают? – прошептал мне на ухо Хьюго. – Или у меня галлюцинации?
И тут их пластиковые рты широко, неестественно раскрылись, и из них вырвалась протяжная, пронзительная и леденящая душу песня:
«Раз, два, три, четыре, пять – рыбке замертво лежать».
Эта ядовитая считалочка прозвучала трижды, после чего воцарилась зловещая тишина.
Возможно, если бы в тот день мы уделили больше внимания всему, что происходило вокруг, история не закончилась бы так, как закончилась. Но в тот момент каждый из нас был слишком напуган мыслью о том, что кто-то, похоже, раскопал наши старые грехи.
Глава 2
Неделю спустя
Я чувствую, как тепло Д'Олобелль проникает мне в кровь, едва за деревьями показываются его готические башенки. Это место действует на меня как бальзам, мгновенно смывая весь стресс, накопившийся за недели выпускных экзаменов и суеты вокруг дипломов. Солнце слепит, отражаясь в арочных окнах усадьбы; на секунду оно прячется за узловатыми, перекрученными стволами вековых дубов, а мгновение спустя усадьба вырастает передо мной вновь – еще больше и величественнее, чем прежде. Чистая магия.
Рука Хьюго лежит на моем колене. Мы вдвоем подпеваем радио, и наши голоса вылетают из открытых окон его «Рейндж Ровера», нарушая покой безлюдных проселочных дорог. Я перевожу на него взгляд, любуясь линией его челюсти, сексуальной складкой на хмуром лбу, пока он сосредоточен на трассе, и золотистым загаром на покрытых легкими веснушками руках. Заметив мой хищный взгляд, он ласково трет мое обнаженное колено большим пальцем, выписывая узоры на разгоряченной коже.
– Нравится то, что видишь, крошка? – он наклоняется ко мне и быстро целует в макушку.
В этот момент сзади нагоняет старый «Джип» Тима.
– Придержи очки, малышка, – бросает Хьюго и утапливает педаль газа в пол.
Машина резко рвется вперед, из-под колес летит гравий. Я зажмуриваюсь из-за ослепляющего солнечного света, вспыхивающего стробоскопом сквозь мелькающие за окном деревья.
– Поцелуй мой бампер, Тимми! – орет Хьюго в окно.
– Я УЖЕ ПРИСТРОИЛСЯ К ТЕБЕ СЗАДИ, ДОРОГОЙ! – истошно вопит Тим в ответ.
– Черт, – ругается Хьюго, переключая передачу.
Я открываю глаза. Передний бампер Тима уже поравнялся с нашим задним. Хьюго начинает закладывать виражи по извилистой дороге, из-за чего меня швыряет по салону как тряпичную куклу, но он делает всё, чтобы не дать Тиму обойти нас. Тим упрям, но Хьюго просто обожает побеждать.
Мы приближаемся к такому крутому повороту, что обочина здесь уходит вверх крутым откосом – явный след от машин, которые вылетали с трассы до нас. Я слышу, как Джесс из соседней машины истошно орет на Тима, требуя сбросить скорость, а СиСи пытается воззвать к его разуму. Но Тим, наплевав на здравый смысл, в самом узком месте дороги решает пойти ва-банк. Его «Джип» взлетает на насыпь, едва ли не балансируя на двух колесах, и ровняется с нами. Нам приходится повторить этот трюк и заехать на противоположный откос, накренившись под тем же углом. Я мертвой хваткой вцепляюсь в дверную ручку и приборную панель, встречаясь взглядом с Джесс – она в соседней машине делает то же самое. Мы обмениваемся полными ужаса взглядами.
– Хагс5 … – зову я, но мой голос звучит так тихо, что я не уверена, услышал ли он меня вообще, не говоря уже о том, чтобы отреагировать. Но он, конечно же, реагирует, ведь с Хьюго я в полной безопасности. Благоразумие берет верх, и он притормаживает. «Рейндж Ровер» плавно возвращается на все четыре колеса.
– ПОКА, СОСУНКИ!! – вопит Тим, на полной скорости улетая в облаке пыли к кованым воротам Д'Олобелль и победно вскидывая средний палец к синему небу.
– А-а-а, пускай порадуется, – выдыхаю я, испытывая колоссальное облегчение от того, что мы вообще выжили. – Всё равно без меня он внутрь не попадет.
– Он до сих пор бесится, что это не он провернул фокус с головами на выпускном, – ворчит Хьюго.
Вскоре после того, как эти головы упали, все вокруг начали ржать, решив, что это чей-то розыгрыш. Тим тогда быстро сориентировался и объявил, что так оригинально презентовали тему вечеринки – «Расчленение». С тех пор вся школа только и трубит о том, как это было гениально и культово, пока мы сами пытаемся докопаться, кто за этим стоял и что это, черт возьми, значило.
– Я до сих пор не догоняю, как они умудрились протащить их в вертолет, – говорит Хьюго. – О его прилете знали только мы! О господи, глянь… детишки снова ссорятся. Ты совсем не паришься, что Джесс в один прекрасный день просто прикончит Тима?
– Не-а, она же веган, – отзываюсь я.
Головокружительный адреналин от безумной гонки начинает спадать, по мере того как мы приближаемся к парадному въезду в Д'Олобелль.
– Она принципиально не убивает животных.
Впереди нас в считаных дюймах от массивных ворот со скрипом затормозил «Джип». К тому моменту как мы подъезжаем ближе, мы уже достаточно долго прислушиваемся к этому ору, чтобы понять, в чем дело. Как обычно, Джесс и СиСи пытаются спасти Тима от самого себя.
– Я говорю лишь о том, что, если мы сдадим назад и хорошенько разгонимся, я смогу вынести эти ворота в стиле крутого боевика. Протаранить их и проехать прямо насквозь! – протестует Тим. – Данная крошка создана для бездорожья. Давайте дадим ей шанс исполнить свое предназначение!
– А я говорю лишь о том, – резонно возражает СиСи, – что это наше последнее лето перед университетом. А не последнее лето вообще в жизни. Давай просто подождем две минуты, и мы все сможем насладиться каникулами без поездки в реанимацию. Гипс на всё тело мне как-то не к лицу.
Будучи самым здравомыслящим человеком из всех, кого я знаю (не считая меня самой), СиСи частенько оказывалась той, кому приходилось отговаривать Тима от его наиболее опасных идей. Джесс в таких ситуациях обычно просто орала на него.
– Меня сейчас стошнит, – запричитала Джесс, слегка позеленев.
Тим лишь посмеялся над ней, и это стало для нее отличным стимулом. Она тут же перемахнула с заднего сиденья в режиме берсерка.
– АЙ! ОЙ!! ПРЕКРАТИ МЕНЯ ЛУПИТЬ! – завопил Тим. – СиСи! Уйми свою женщину!
СиСи ахнула и театрально прижала руку к горлу:
– Сэр, вы только что сами себя закопали. И ни одна живая душа вам не поможет.
– Мы в глуши. Здесь все водят как сумасшедшие. Правда ведь, Иви? – потребовал поддержки Тим.
– Ну, не до такой же степени, – отозвалась я, выпрыгивая из своего «Рейндж Ровера».
Я направляюсь к возвышающимся воротам – они раза в четыре выше меня – и отдаюсь знакомому чувству собственной крошечности, которое они всегда внушают. На стыке замысловатых кованых узоров красуется фамильный герб с цитатой Беранже:
«Его сердце – подвешенная лютня; стоит тронуть её, и она отзовется».
Сам дом был построен моим пра-пра-пра-пра-пра-пра-прапрадедушкой – иллюзионистом и фокусником Эдгаром Д'Олобелль – еще в 17 веке, так что эти ворота и цитату, должно быть, добавил позже кто-то другой из предков. Мне кажется, что он бы одобрил такой въезд. Для меня это место наполнено глубоким смыслом. Иногда даже слезы наворачиваются на глаза при виде этого герба, когда я представляю, что мое собственное сердце – это подвешенная лютня, которая отзывается лишь тогда, когда я возвращаюсь в Д'Олобелль. Бабушка в шестидесятых даже сделала эту фразу девизом своей Котерии.
Я торжественно вставляю тяжелый ключ в скважину и с огромным усилием проворачиваю его. Попасть в поместье – та еще задача, но в этом весь Д'Олобелль. Чтобы получить его расположение придется потрудиться. Бабушка всегда говорила, что красоту нужно заслужить. Жаль, что мама понимает эти слова слишком буквально и тратит все заработанные папой деньги на пластические операции.
Хьюго выскакивает из машины как раз в тот момент, когда замок наконец щелкает, и мы всем весом наваливаемся на ворота, пока они не поддаются. Со скрежетом скользя по вековому гравию, они кирпичик за кирпичиком открывают перед нами багровую готическую красоту Д'Олобелль.
Не успеваем мы отойти в сторону, как раздается визг шин и из-под колес Тима летит гравий.
– До встречи, придурки! – кричит он сквозь горячий, неподвижный воздух, пока «Джип» несется по подъездной дорожке с потрясенными Джесс и СиСи на пассажирских сиденьях.
Мы смотрим вслед мчащейся между зеленых полосатых лужаек машине. Готова поклясться, я физически чувствую, как Д'Олобелль тяжело вздыхает от того, что кто-то посмел нарушить его многовековой покой.
Пока мы с Хагсом едем вслед за Тимом по полумильной подъездной аллее, я жадно вдыхаю простор раскинувшихся по обе стороны от нас светло и темно-зеленых полос газона. Эту безупречную геометрию лишь изредка нарушают фонтаны, пруды или клумбы с дикими цветами – идея Джесс, чтобы подкормить пчел. Наслаждаюсь ароматом лаванды, которую специально высадили вдоль дороги, чтобы очаровывать гостей Д'Олобелль с самых первых секунд.
Чуть в стороне от дома мне заманчиво подмигивает сверкающий прямоугольник бассейна, врезанный в зеленый ковер лужайки, – освежающее окно посреди удушающей дневной жары. Вокруг него расставлена пляжная мебель в леденцовую полоску с розовыми резными краями, похожая на кукольный набор от «Полли Покет». Бассейн летом – наше самое любимое место во всем поместье.
Впереди снова раздается шуршание гравия: Тим эффектно разворачивает машину волчком, тормозит и одним плавным движением запрыгивает на капот своего «Джипа». Он замирает в позе победителя, покачивая ногами у радиаторной решетки. На нем нет рубашки – только обрезанные джинсовые шорты, белые кеды «Чак Тейлор» и круглые солнцезащитные очки. Слегка растрепанные темные кудрявые волосы рассыпались по голове, а татуировки, которые он набил себе сам, выставлены напоказ. Без лишнего драматизма мы припарковались рядом с ним.
– Что так долго? – сияя, спрашивает Тим. На его лбу блестят мелкие бусинки пота.
– Хозяйка поместья никогда не торопится, – парирую я.
– И не все водят как маньяки, – добавляет Джесс, буквально вываливаясь из «Джипа», а следом за ней выходит СиСи.
Тим зыркнул на нее поверх солнцезащитных очков:
– Могла бы поехать на своей тачке. Но нет, ты решила включить заботу об экологии.
– Я просто не хочу усугублять проблему глобального потепления, которая у нас и так есть, – отозвалась Джесс, обмахиваясь ладонью в этой удушающей тридцатидвухградусной жаре.
– Но при этом ты с радостью позволяешь мне приближать глобальное потепление от твоего имени, – парировал Тим. – Лицемерие, имя тебе – Джессика!
Джесс закатила глаза:
– Придурок, имя тебе – Тимоти!
– Давайте уже зайдем внутрь, имя мне – СиСи, – вздохнула СиСи, подхватила их сумки с заднего сиденья «Джипа» и направилась к массивной, обитой железом входной двери.
Я удивилась, что наш дворецкий до сих пор не вышел нас встречать.
– Бёртон должен быть где-то здесь, – заметила я.
– Поверить не могу, что Бёртон всё еще на ногах, – хмыкнул Хьюго.
– Он казался древним, еще когда нам было по двенадцать. Ему, должно быть, уже восемьдесят миллионов лет. Боже, сколько историй я могу про него рассказать!
– А разве у нас нет законов, запрещающих гонять пенсионеров до смерти? – Тим вопросительно склонил голову, глядя на меня.
– Если бы он не работал, Тим, то выл от тоски, – перебила Джесс. – А скука убивает стариков. Вообще-то, чем больше мы его нагружаем, тем дольше он проживет. Ему же во благо быть постоянно занятым.
Словно по команде, Бёртон бесшумно отворил дверь, возникнув в ее арочном проеме. В своем неизменном костюме и белых перчатках он выглядел таким же опрятным и чопорным, как и всегда.
– БЕ-Е-ЕРТИ! – Джесс бросилась к нему и повисла на дворецком так, что я невольно испугалась, как бы она не переломила его хрупкие кости.
– Как сам, Берти-бу! – ухмыльнулся Тим, протягивая руку для кулачка, который дворецкий, разумеется, проигнорировал.
– Выглядите потрясающе! – улыбнулась СиСи, протягивая руку для рукопожатия, и я с улыбкой наблюдала, как Бёртон вяло ответил на этот жест.
– Привет, Бёртон, – поздоровалась я. – Чемоданы в машине. Джесс и СиСи займут зеленую комнату, Тим – желтую, а мы с Хагсом устроимся в розовой.
– А чего это мне желтую? Разве Тим-Тиму не полагается зеленая комната с джакузи? – надул губы Тим, пока Бёртон направлялся к «Рейндж Роверу».
– В прошлом году ты устроил пожар и сжег весь плющ на балконе зеленой комнаты, – напомнила я.
Тим лишь пожал плечами:
– Готов был поклясться, что это не плющ, а чистая марихуана. Слушайте, век живи – век учись, а зеленая комната лучше всего подходит для траха. Меня не должны наказывать за человеческий фактор. И вообще, по-хорошему, моя комната – это та, где я первым делом оботру свой член обо все подушки, усекли?
Он пулей влетел в дом, а остальные бросились за ним в погоню, отчаянно пытаясь сделать всё, чтобы им не достались Тимовы подушки-хуюшки.
– Ты НЕ НАГРАДИШЬ наши подушки хламидиозом! – кричит ему вслед СиСи.
Я не спеша шагнула в похожую на замок тень Д'Олобелль. Если не считать Бёртона, который жил на территории поместья в доме, подаренном дедушкой за долгую службу, в эти дни Д'Олобелль большую часть времени пустовал. Иногда я задаюсь вопросом: существуют ли этот дом и сам Бёртон вообще, когда нас здесь нет? Мне становится не по себе, когда нас нет рядом и его некому нагружать работой, как заметила Джесс.
Мы начали приезжать сюда на лето три года назад. Папа знал, как сильно я расстроилась, когда застукала его в оружейной с личный помощником, делающим ему минет. И чтобы загладить вину, он разрешил мне привозить сюда друзей на все каникулы, ради компании. Мама после этого испарилась. Ну а кто бы остался? Особенно учитывая, что папа поселил этого своего сосуна в одном из крыльев особняка. Мама уехала на лечебный курорт, чтобы отборные пиявки высосали из нее все токсины, и осталась в полном восторге.
Теперь это наша ежегодная традиция – как лето здесь, так и пиявки в маминой заднице. Собственно, так и зародилась ежегодная летняя вечеринка в Д'Олобелль. Раз уж усадьба в нашем полном распоряжении, почему бы и нет? С каждым годом наши тусовки становились всё масштабнее и круче, но этот год обещает стать самым легендарным. Гости выкладываются по полной. Некоторых персонажей, не знакомых с этикетом, в конце праздника приходится выставлять за ворота под конвоем. Стоит им разок прикоснуться к чему-то столь величественному, как Д'Олобелль, и они начинают цепляться за каждую кроху. Я их не виню. Д'Олобелль – единственное место, где я чувствую себя по-настоящему живой. Кирпичи этого дома – физическая часть меня самой, часть алой крови в моих венах. Даже когда я далеко.
Бёртон месяцами готовится к летнему сезону. Это наполняет его жизнь смыслом в пустые, унылые месяцы межсезонья, когда поместье стоит заброшенным и печальным. Люди судачили, будто в этом году вечеринка станет последней, ведь мы все разъезжаемся по разным университетам. Но я-то знаю, что это не так. Д'Олобелль заставляет тебя возвращаться, как бы далеко ты ни уехал.
Внутри дом выглядел точно так же, как и всегда. Я остановилась в холле, закрыла глаза и глубоко вдохнула уникальный, присущий только Д'Олобелль аромат дыма и лаванды. Когда я снова открыла глаза, пылинки кружились в лучах солнца, словно вечеринка уже началась. Я сбросила сандалии, наслаждаясь прикосновением босых ног к тем самым блестящим коричнево-бежевым каменным плитам, по которым когда-то цокали каблуки моей мамы, когда она только-только узнала об «особом друге» папы.
Тогда она грозилась больше никогда не возвращаться. Разумеется, она вернулась. Мы всегда возвращаемся.
