Текст книги "Ты станешь моей (СИ)"

Автор книги: Кейт Морф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

ГЛАВА 21.

Аня

Солнце сегодня блеклое, как выстиранная акварель.

Я сижу на заднем дворе университета, на складном стуле, держу в руке кисть. Мы рисуем городской пейзаж. Старая часть квартала, облупленные балконы, провод над проводом. Преподаватель бродит между мольбертами, хмурится, делает пометки в блокноте.

Ника сидит рядом, рисует свое «видение» пейзажа

– У тебя как всегда драматично. Опять все в синем? – не отрывая взгляда от своей работы, тихо спрашивает подруга.

Я киваю.

Мозг работает сразу в двух направлениях: я одновременно рисую и жду. Сама не знаю чего. Со вчерашнего вечера я не могу выбросить из головы ту переписку с Артемом. Его волнующие слова, его странная нежность, которая то пугает, то магнитом тянет.

– Опа, – говорит кто-то слева, я поднимаю глаза.

Мужчина в куртке курьера топает по дорожке между мольбертами.

Несет... черт... что это?

Огромный белый медведь почти с него ростом. С длинными лапами, плюшевыми и мягкими, как облако. Я даже не сразу понимаю, что он направляется ко мне.

– Ермолова Анна? – совершенно спокойно спрашивает курьер, словно привез мне булку хлеба или бутылку воды.

– Эм... да, – озадаченно говорю я.

Он вручает мне мишку.

– Это вам, хорошего дня.

Я держу этого зверя, и мне кажется, что я сейчас провалюсь под асфальт.

– ААААА, – радостно тянет Ника, – да ты посмотри! Он же с человеческий рост! Кто это сделал?!

– Я... я не знаю.

Все уставились на меня, кто-то хихикает, кто-то фоткает. Препод просто разворачивается и уходит вглубь двора, бурча себе что-то под нос. А я стою с этим медведем и мне почему-то не хочется смеяться, мне хочется спрятаться от пронзительных взглядов.

На плюшевом ухе прикреплена бирка.

«Чтобы ты могла засыпать не одна…».

Многоточие в конце предложения, как выстрел. Я глотаю слюну, мой живот сжимается.

– Слушай, – шепчет Ника, но уже тише. – Это от Артема?

Я киваю еле заметно.

– И ты говоришь, что не встречаешься с ним?!

Я не встречаюсь с ним. Я… я вообще не знаю, что происходит!

Но он все равно ближе, чем кто-либо. Даже сейчас он как будто рядом. Прячет руки за моей спиной и гладит через этого идиотского белого медведя.

Занятие заканчивается. Преподаватель уходит, студенты лениво расходятся. Кто с мольбертами, кто с недопитым кофе. Я стою у дерева и запихиваю кисти в тубус, будто от этого зависит моя жизнь. Медведь полулежит рядом на скамейке, как ненужная роскошь.

– Понравился мой подарок? – за моей спиной раздается ровный голос.

Я оборачиваюсь.

Игорь стоит уверенно, в черной ветровке и в белоснежных кроссовках, с тем же взглядом, каким смотрят на витрину с вещью, которую уже купили.

– Это ты подарил? – спрашиваю я с удивлением, за малым заставляю мои брови не взлететь на лоб.

Он усмехается и кивает на медведя:

– А у тебя есть сомнения?

Да, есть, но я не говорю этого вслух.

– Или тебе еще кто-то может дарить такие подарки? – странно улыбается Игорь.

Его улыбка больше похожа на нервные подрагивания губ.

– Нет, – отвечаю я. – Спасибо. Он очень красивый.

Я чувствую, как будто обманула его. Хотя вроде бы ничего не сказала неправильного. Просто не сказала того, что внутри: мне кажется, это не ты. Этот мишка не лепится к поступкам Игоря.

А, значит, к поступкам странного Артема лепится?!

Разве поцелованный тьмой может дарить такие подарки?

– Я на машине, – говорит Игорь, доставая ключи из кармана. – Давай подвезу тебя.

Я молчу пару секунд, решаясь что делать. Сейчас согласишься и все, назад не отыграть. А если откажешься, он поймет и может даже разозлится.

– Хорошо, – соглашаюсь я тихо.

Беру мишку в охапку, и он как будто становится тяжелее.

Игорь открывает передо мной дверь машины. Я устраиваюсь на сиденье, медведя он укладывает сзади, пристегивает его.

– Безопасность, – усмехается. – Плюшевую жизнь тоже бережем.

Я улыбаюсь, но коротко, смотрю в окно. Мелькают деревья, бетонные коробки подъездов, мамины «будь осторожна» в голове звучат странно глухо.

Он что-то рассказывает про диплом, про дальнейшие варианты работы, про выпускной, который они решили отметить в самом дорогом ресторане города. Я киваю. Иногда из меня вылетает «угу». Но я не здесь.

Медленно, почти незаметно сдвигаю пальцы в кармане джинсовки, достаю телефон. Одним движением снимаю с экрана блокировку, никаких сообщений нет.

Я быстро гашу экран. Сжимаю телефон в кулаке так, что костяшки белеют. Игорь не замечает, что я не вникаю в его рассказ или делает вид.

– Мы почти приехали, – говорит он.

– Спасибо.

Он тормозит у моего дома. Я открываю дверь и осторожно вытаскиваю медведя. Он занимает весь проход. Я нервно смеюсь, потому что иначе вырвется что-то другое.

– Ты точно справишься? – спрашивает Игорь.

– Да, пока.

Он кивает, смотрит на меня слишком долго.

Ждет благодарности в виде поцелуя? Или теперь я должна броситься ему на шею с крепкими объятиями? Но ни того, ни другого делать я вообще не хочу.

Я закрываю дверь не дожидаясь, пока он не захотел меня остановить или все-таки навязаться и помочь.

Поднимаюсь на свой этаж, медведь цепляется лапами за перила. Я пыхчу и ворчу на него, как на живого. В квартире стоит тишина, но стоит мне втащить этого зверя в прихожую, как из комнаты сразу же показывается мама.

– Господи, Аня, – она смотрит на меня огромными глазами, – это что?

– Медведь, – говорю я и опускаю его в прихожей.

– Я вижу, что не крокодил, – мама поправляет очки. – Кто тебе его подарил?

– Игорь.

Она сжимает губы, тонко так. Тот случай, когда ни осуждения, ни радости. Только тревога.

– Аня, ты понимаешь, что твой отец...

– А что я сделаю? – я развожу руками. – Его не спрячешь. Пусть смирится. Это просто игрушка.

Мама ничего не говорит, только уходит обратно в комнату, и я слышу, как она тяжело вздыхает.

Вношу медведя к себе. Он еле протискивается в дверной проем. Сажаю его на кровать, прислоняю к подушкам. Он смотрит на меня, будто ждет, что я скажу.

Я стою напротив, уперев руки в бока. Долго смотрю на его мордочку. Она действительно симпатичная.

И думаю.

О том, что все перепуталось.

О том, что один молчит, а другой говорит.

О том, что игрушка от одного, а сердце другого.

*****

Артем сидит в своей комнате, где каждый звук за стеной хорошо различаем. Единственное окно завешено плотной темной тканью, в свете ноутбука мерцают пятна пыли. Комната будто замерла и не дышит вместе с ним.

На коленях у него стоит ноутбук.

Парень не моргает. На экране мелькает изображение с маленькой камеры. Зернистое, но четкое.

Аня стоит напротив, задумчиво смотрит прямо в плюшевое лицо. Потом ее пальцы едва касаются мягкой лапы.

Он наклоняется ближе к экрану. Аня проводит рукой по плюшевой морде и чуть улыбается. Артем замирает.

Он знает, что делает нечто мерзкое.

Не просто неправильное, а грязное, липкое, как масляная пленка на воде, которую невозможно смыть с кожи. Он вторгается в личное пространство девушки, чье имя в последнее время звучит у него в голове даже ночью, среди тишины, когда мозг должен отдыхать. Но не отдыхает. Аня сидит у него в голове, как заноза, загнанная по самую кость.

Он понимает: это – одержимость. Не влюбленность. Не симпатия.

Это что-то гнилое, больное, как хрип в легких перед приступом. Как зуд под кожей, который невозможно почесать.

Он чувствует это в мышцах, как судорогу. В висках, как стук молотка.

В груди, как черную дыру, где уже давно пропало все хорошее.

Но все же, когда он вспоминает о том, что может видеть ее, пусть и втайне, через крошечный глазок в плюшевом медведе, в нем шевелится что-то отвратительное и слабое. И это «что-то» улыбается.

Как будто боль, наконец-то, получает свою дозу.

Он откидывается назад и закрывает глаза.

Сквозь зубы проходит шепот:

– Больной ублюдок...

Сознание подтверждает.

Да!!!

Но иначе он сойдет с ума.

Или наступило самое страшное, и он это уже сделал???

ГЛАВА 22.

Аня

Папа сегодня очень зол.

– Что это за цирк у тебя в комнате? – спрашивает он, кивая в сторону спальни.

Он не называет вещи своими именами. Медведь. Цветы. Я. Все у него сейчас «цирк».

Я стою у двери кухни, руки дрожат. Мама опять молчит, смотрит на чайник и словно надеется, что он вот-вот вскипит и заглушит все вот это.

– Кто тебе это подарил? Игорь! – папа уже не спрашивает, он утверждает.

Я догадываюсь, что он уже пробил его по всем фронтам.

– Да и что? – отвечаю я.

– Ты вообще соображаешь, как это выглядит со стороны? Девчонка с игрушками, которую парни обхаживают… Ты хочешь, чтоб тебе было потом стыдно?

– А мне уже стыдно. За тебя.

Слышу, как чашка звенит от его руки. Он резко бьет по столу, и грохот посуды разносится по всей квартире.

Мама вскидывает голову:

– Костя, пожалуйста.

Я резко срываюсь в прихожую. Беру джинсовку с вешалки, хватаю ключи и телефон.

– Ты куда?! – кричит он.

– Туда, где на меня не орут.

Дверь хлопает за спиной. Лифт медленно ползет вверх, минуя мой этаж, как будто издевается. Я бегу по лестнице, в горле стоит ком, в груди все сжато до боли. Хочется кричать от несправедливости, но я не могу. Только ноги сами несут меня на улицу.

Вылетаю на свежий воздух и наконец-то делаю глубокий вдох. Останавливаюсь под фонарем, достаю потрепанный телефон, через который держу связь только с одним человеком.

Ни одного сообщения от него с утра.

Пальцы дрожат, я пишу:

«Ты спрашивал, можно ли тебя увидеть. Сейчас – можно. Мне нужно просто быть рядом. Пожалуйста».

Жму «отправить» и прижимаю мобильный к груди.

Почему мне захотелось написать именно Артему? Почему не Нике? Я могла бы поехать сейчас к ней, поплакать, подруга бы меня выслушала и утешила. Но я зачем-то написала ему.

И, кажется, я знаю ответ: потому что он молчит, когда все остальные кричат.

Ответ от Артема приходит быстро, будто он ждал от меня смс. Он прислал геолокацию и я сразу понимаю, где это место. Я быстро доеду туда на автобусе.

Артем ждет меня на остановке. Стоит в черной толстовке, руки в карманах. Не облокачивается на стенку, не смотрит в телефон, а внимательно смотрит на тех, кто выходит из автобуса.

Стоит мне опуститься на ступеньку, его взгляд тут же находит меня. Я подхожу медленно и все, мне больше ничего не нужно. Даже становится легче дышать.

– Привет, – тихо говорю я.

– Привет, – спокойно отвечает он.

Я чувствую тепло в его хриплом голосе. Но он себя сдерживает, словно боится дотронуться до меня. Я ощущаю то же самое.

Мы идем молча. Просто рядом, рука к руке. Я слышу, как он дышит. Слушаю ритм его шагов. Он немного хромает на левую. Всегда так ходил?

– Куда ты хочешь? – спрашивает Артем, прерывая нашу тишину.

– Все равно, лишь бы не домой.

Парень кивает, сразу же понимает меня без лишних слов. И я окончательно осознаю, что поступила правильно, что написала ему.

Артем ведет меня куда-то, где, наверное, находился в гордом одиночестве тысячу раз. Уютный тупик за многоэтажкой, где траву никто не топтал. Я сажусь на скамейку, он рядом. Близко, но не вплотную. Он уважает мое пространство, но мне не хочется этого пространства.

Я поворачиваюсь к нему.

– Ты весь в татухах.

Артем смотрит на свои руки, как будто впервые их видит. Я тоже откровенно пялюсь на выпирающие вены, закатанные рукава, узоры, чернила. Он не гордится ими, не бросается рассказывать в честь чего он набил каждую, просто носит их.

Я осторожно тянусь пальцами, провожу подушечками по запястью. Но вдруг я ощущаю, что под чернилами живут шрамы. Еле заметные, но я чувствую их. Мы оба прячем то, что болит.

Он не вздрагивает, только замирает.

– Это больно было? – спрашиваю тихо.

Он смотрит в пустоту, чуть улыбается.

– Все больно. Просто по-разному.

Я провожу по коже еще раз медленно и нежно. Он будто дышать перестает, смотрит на меня серьезно.

– Спасибо, что пришел, – шепчу я.

– Спасибо, что написала, – отвечает он.

Я прислоняюсь к его плечу. Осторожно пробую, можно ли. Он не отстраняется. Мы просто сидим так и дышим.

Вместе.

Прошлое молчит. Будущее – туман. А сейчас рядом с Артемом…. Я бы даже сказала рядом с Темным…тихо.

Парень молчит какое-то время, а потом все-таки спрашивает:

– А что случилось?

Я медленно отрываюсь от его плеча. Не хочу портить момент, но он имеет право знать. И, кажется, я больше не могу держать все в себе.

– Поругалась с папой, – начинаю я и глотаю комок. – Ему не понравился медведь. Сказал, что это вульгарно, что я выставляю себя напоказ. А я ведь даже не знала, как ответить. Не знала, как ему доказать, что я уже не маленькая, что мне уже восемнадцать лет.

Он слушает и не перебивает. Только взглядом держит.

– Мы сильно поссорились. Я сказала, что ухожу и ушла.

– Прости, – говорит он. – Я не думал, что это все так...

– Не из-за медведя, – перебиваю я и горько усмехаюсь. – Вернее, не только. Там все давно копилось. А мишка..., – я улыбаюсь, – он был таким теплым, непрошеным чудом. Спасибо.

Артем поворачивает голову, я замечаю, как блестят его темные глаза.

– Это ведь был ты, да?

Он слегка кивает.

Я тянусь и обнимаю его. Впервые мне хочется сделать первый шаг. Осторожно и без страха я глажу ладонями его крепкие плечи. Артем не двигается, делает глубокий вдох.

Мои ноги поднимают меня со скамейки, я встаю рядом с ним. Смотрю на него сверху вниз, скольжу пальцами по шее, зарываюсь ими в жестких волосах на затылке.

Артем прикрывает глаза, словно наслаждается моими прикосновениями.

На самом деле я боюсь быть слишком смелой. Раньше я бы ждала, а сейчас я выбираю.

Я слегка наклоняюсь, наши лица слишком близко. Его дыхание чуть цепляет мои губы. Мои пальцы все еще в его волосах. Его глаза серьезные и чуть растерянные. Он не двигается, ждет, позволяет мне быть первой, если захочу.

И я хочу.

Точно?

Да, да, да!

Я касаюсь его губ. Сначала легкое прикосновение, как будто спрашиваю: можно? Артем отвечает нежно и без жадности. Я чувствую, что он боится меня испугать, и боится самого себя рядом со мной.

Артем пробирается под джинсовку, кладет теплые ладони мне на талию.

Никто никогда не был со мной так осторожен. Я словно хрупкая ваза в его сильных руках.

Мы отстраняемся одновременно, но остаемся рядом. Артем прислоняется щекой к моему животу, у меня сердце замирает. Он обнимает меня так крепко, прижимается ко мне, словно я его спасительный круг.

Я не знаю, что будет дальше. Но сейчас мне спокойно.

И страшно хорошо.

ГЛАВА 23.

Артём

Я сижу в полудреме. Спина ноет от неудобного положения, руки затекли, но мозг еще не отпускает. Где-то в ушах пульсирует знакомый приглушенный голос.

Мне хочется, чтобы он был в реале.

– Доброе утро, Потапыч.

Я открываю глаза, ноутбук валится с колен, глухо стукается об пол. Сердце выдает рывок, как будто я проспал что-то важное.

Из динамиков слышится шорох, тихое дыхание, голос Ани. Она разговаривает с медведем и действительно спала с ним в обнимку.

Я все видел. До самого рассвета я не сомкнул глаз, только ждал и боялся, что ее отец войдет в комнату, что будет крик, скандал, унижение.

Но все обошлось.

Экран снова оживает. Камера дает почти четкую картинку. Аня в комнате, солнечный свет режет пространство на квадраты. Она не замечает ничего – тянется, зевает, морщится, как котенок.

Такая смешная спросонья. Волосы взъерошены, короткая и легкая пижама. Когда девчонка поднимает руки, майка задирается, оголяя плоский живот. Мне бы отвернуться. Мне бы выдернуть эту гребанную камеру и выбросить ее к чертям.

Но я смотрю.

Как идиот. Как слабак. Как тот, кем быть больше не хочу.

Она делает зарядку, медленно и не торопясь. Стройная, легкая, упрямая в каждом движении. Я вижу, как двигается ее тело, как кожа нежится в лучах утреннего света. И мне до скрежета зубов хочется сейчас быть рядом. Хочется подойти к ней сзади, когда она нагибается вперед, хочется обнять ее теплое тело и никуда не отпускать.

Фух, жарко сегодня что ли? Или это меня уже клинит?!

Хочу ощущать это утро не через экран, не через пиксели, а живьем. Потому что все, что я делаю сейчас – неправда. Воровство, вторжение. И хуже всего – Аня мне доверяет. После вчерашнего она действительно доверяет.

Я зажмуриваюсь, лбом упираюсь в ладони, пальцы трясутся.

Мне надо встать, поехать к ней, признаться. Или хотя бы незаметно выдернуть провод, отрезать себя от этого.

Но я сижу и смотрю, как она поправляет волосы, как пьет воду из кружки, пританцовывает. И в каждом ее движении спокойствие, которое я сам давно потерял.

Я не знаю, на чьей стороне я сейчас. На ее? На своей? И я все глубже вязну в болоте. И если не остановлюсь, утону окончательно.

Работа – единственное, что держит в реальности.

Звон пневмопистолета, запах машинного масла, голос начальника, который орет так, будто мы с парнями не подвеску меняем, а оперируем чью-то мать.

Я не жалуюсь, наоборот. Здесь все понятно: пришел, сделал, получил. Ни чувств, ни камер, ни чужих голосов в голове. Только руки, металл и усталость. Такая, которая выжигает остатки сна из глаз.

После смены еду к Пирату. Обещал заехать, помочь с деталями для одной его безумной конструкции. Он снова хочет напечатать на 3D-принтере моторчик из запчастей от стиралки. Говорю ему, что он псих, он ржет в ответ.

– Лер, принеси Артему колу, – кидает он через плечо.

Из-за угла выходит его сестра. Сегодня она не в своей обычной униформе «худи плюс джинсы», а в серой майке на одно плечо и короткой джинсовой юбке. Она смотрит на меня и смущается, когда мой взгляд на пару секунд задерживается на ее коленках.

– Привет, Артём, – говорит она и ставит передо мной стакан. – А ты че такой мрачный?

– Работа, – коротко отвечаю.

– Устал, значит? Приходи в субботу в бар «Малина», – она не дает мне опомниться. – У меня будет день рождения.

– Лер, ты же знаешь, я не по этим делам.

– А по каким? – она прищуривается.

Я молчу, делаю вид, что пью, чтобы не отвечать.

– Слушай, – она вдруг садится рядом, – просто приходи, потусишь, выпьешь, потанцуешь, может. У тебя вид такой, как будто тебя месяц держали в подвале. Ты же человек, а не тень.

Пират фыркает:

– Не, он точно тень. Только заходит, и вайфай глохнет.

Лера смеется, а потом снова серьезно смотрит на меня.

– Придешь, Артём?

Она берет мою руку в свои ладони, но я сразу же убираю ее и встаю.

– Пират, ты будешь?

– Естественно, это же день рождения моей родной сестры.

Я не знаю, зачем соглашаюсь. Может, потому что она говорит спокойно, без нажима и, кажется, уже не так сильно запала на меня. Может, потому что я сам устал от одиночества, которое прикидывается безопасностью.

– Ладно, – говорю тихо. – Только без шариков и тостов, окей?

– Обижаешь, – Лера улыбается. – Никогда не любила шарики, а пожелание ты мне скажешь, когда мы будем наедине.

Я криво улыбаюсь. Нет, все-таки у нее еще есть этот дурной гон по поводу ее любви ко мне.

Аня

– Пожалуйста, скажи «да», – Ника смотрит на меня с таким видом, будто у нее операция на сердце через час, а я – единственный хирург в радиусе ста километров.

Я сижу на полу у ее кровати, перебираю шпаргалки по философии, волосы собраны в небрежный пучок, мозг кипит.

– Ника, ну какой бар? У нас экзамен через два дня, у меня дома уже и так натянуто все, как струна. Папа взбесится, если узнает. Ему и медведь – катастрофа вселенского масштаба!

– А мы сделаем все по старой схеме, – подруга падает на подушку и закидывает ноги на стену. – Ты у меня ночуешь, готовимся к сессии, пьем чай с лимоном, обсуждаем Канта и смысл страдания.

– Ты драматизируешь, – хмыкаю я.

– Нет, я просто умею уговаривать. Ань, нам очень надо в бар «Малина». Димка уходит в армию. На год! – она садится, глаза серьезные. – Я не могу не попрощаться, он мне как брат. Ну, или почти…

Я смотрю на нее и улыбаюсь. В Нике столько жизни, такой вспышкой внутри все горит. Мне бы кусочек этого огня, чтобы не казаться себе всегда чужой, скучной и правильной.

– Димка же друг твоего брата? – уточняю я.

– Ага. И Леша там будет, и Ритка, и вся их компания. Но мне нужен кто-то свой, понимаешь? Чтобы был рядом, поддержал. Никто же кроме тебя не знает, как сильно мне нравится Дима. Ну, пожалуйста, Ань, умоляю.

Я вздыхаю. Папа не поймет, а мама сделает вид, что не заметила. Мы все продумали уже сотню раз: я у Ники, ночуем, учим, не тусим.

А я… я ведь тоже немного хочу. Хоть на пару часов выбраться из клетки, в которую сама же и закрылась.

– Только на чуть-чуть, ладно? – говорю я. – И только если мы действительно едем вместе, возвращаемся вместе, и…

– Да! – она вскакивает. – Ура! Спасибо! Я тебя обожаю!

Она бросается ко мне, мы валимся на пол, и в этот момент я на секунду забываю о папиных криках, о холодных взглядах и даже о медведе. Хотя… нет, о нем забыть не получается.