Текст книги "Ты станешь моей (СИ)"
Автор книги: Кейт Морф
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)
ГЛАВА 5.
Аня
Сердце выскакивает из груди, когда стук повторяется.
Блин! Это папа!
Только он в нашей небольшой семье не входит ко мне в комнату без разрешения.
Быстро и даже не глядя, заталкиваю коробку обратно, захлопываю дверцу и спрыгиваю со стула. Босые стопы глухо шлепаются о пол.
– Минутку! – кричу, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
Я взволнованно поправляю волосы, платье и усаживаюсь на край кровати. Скрещиваю ноги, как будто, так и сидела тут: лениво и рассеянно.
– Входи, пап.
Дверь приоткрывается, и входит папа. Он уже не в форме, на нем простая футболка и домашние штаны, но собранность и военная выправка никуда не исчезли.
Только я замечаю эту разницу, сейчас он просто мой папа. Не полковник. Не гроза военного подразделения. Просто мужчина, который смотрит на дочь с теплом и чуть улыбается уголком губ.
Он спокойно подходит к кровати и садится рядом со мной. Матрас немного пружинит под его тяжестью, и я невольно отодвигаюсь, чтобы ему было удобно.
– Все хорошо? – спрашивает он усталым тоном.
– Угу. Все нормально.
Папа лезет в карман своих штанов и достает что-то небольшое и продольное, кладет мне «это» на колени.
Я тяжело вздыхаю и за малым удерживаюсь, чтобы не цокнуть.
Перцовый баллончик.
– Па-а-а-ап, – тяну я с жалобной улыбкой. – Ты серьезно?
– Серьезно, – чеканит он. – Всегда носи его с собой.
– Зачем?
Он смотрит прямо на меня.
– Потому что город – не сказка, Ань.
– Я уже не маленькая, – тихо говорю я.
– Знаю, – он чуть хмурится, потом проводит ладонью по своему лицу. – Именно поэтому и страшнее.
Папа смотрит на меня долго, потом отводит взгляд.
– Ты у меня одна, – произносит почти шепотом. – И я не могу все проконтролировать. Хоть и хочется.
Он не из тех, кто будет душить опекой, но если что-то случится, мой папа первым встанет между мной и бедой. Я это знаю.
Я беру баллончик, верчу его в руках.
– Ладно, буду носить. Только я и пользоваться им не умею.
– Тут все просто. Здесь есть инструкция по применению. Но запомни одно: распылять на расстоянии вытянутой руки.
Папа демонстративно показывает как.
– И не балуйся с ним. Используй только по назначению. Например, если кто-то полезет к тебе… с поцелуем.
– Пап! – я вскидываю голову, а он улыбается, как будто специально подловил меня.
Мои щеки начинают пылать.
– Все, все, – он поднимает руки, сдается. – Больше не буду. Просто будь осторожна, хорошо?
– Обещаю, – киваю я.
Папа встает, ласково и быстро поглаживает меня по голове.
– Спокойной ночи, Анна.
– И тебе, пап.
Когда он уходит и закрывает дверь, я еще несколько секунд держу в руках перцовый баллончик. Потом кладу его в рюкзак, прямо в передний карман. Там, где кошелек и ключи. Потому что знаю, если он просит, значит, все не просто так.
Параллельно я слушаю, как папа уходит по коридору, тихо и по-военному. Щелкает выключатель в кухне, мама, наверное, накрывает ему ужин. У них слаженный тыл.
А я медленно поднимаюсь, и снова пододвигаю стул к шкафу. Забираюсь, тянусь. Коробка снова в моих руках. Черная и немного пыльная.
Девичьи секретики.
Я осторожно опускаюсь на пол, сажусь, подогнув ноги под себя. Открываю крышку.
В нос ударяет запах, немного пыли, немного прошлого.
Сверху – заколки, какие-то совсем детские. Резинка с плюшевым медвежонком.
Зачем я это храню?
Кусочек засохшей розы, перевязанной ниткой. Жетон из фотокабинки. Сломанный браслет из бисера, который мне подарили в лагере, квиток от билета.
Я улыбаюсь. Перебираю каждую вещицу с нежностью и трепетными воспоминаниями.
Ничего из этого не имеет смысла, но имеет вкус. Вкус чего-то... потерянного.
Я копаю глубже.
На дне лежит фотография. Цвет слегка выцвел. Лица чуть размыты.
На ней – я, мне тут четырнадцать. Точнее... я так думаю.
Рядом стоят пятеро ребят: две девчонки и три мальчика. Все улыбаются. Все молодые.
Провожу пальцем по лицу одной девушки, потом поглаживаю парня в капюшоне.
Откладываю фото, взгляд падает на маленький бархатный мешочек. Я развязываю шнурок.
Мне на ладошку вываливается слегка почерневший серебряный крестик. Цепочка чуть спуталась. Я осторожно распутываю ее, почему-то не хочу, чтобы она порвалась.
На обратной стороне крестика нанесена гравировка. Изогнутыми, чуть неуверенными буквами.
«Моему ангелу Артёму».
Я замираю, холод ползет по спине. Я никогда не носила этот крестик.
Гипнотизирую его, словно он сейчас что-то скажет. Словно в моей памяти что-то вспыхнет.
Я сжимаю крестик в ладони. Сильно. До белых костяшек.
Он молчит, а у меня в голове – белый шум.
ГЛАВА 6.
Артём
Ночь воняет сыростью и бензином.
Я иду по узкой улице, черные берцы вязнут в грязи. Здесь даже фонари светят тускло, будто боятся осветить лишнее. Свидетели в таких подворотнях ни к чему.
За поворотом показывается крыло ржавого козырька над подвалом, дверь с облупленной краской и запахом железа, крови и сигарет.
Место, где пахнет злостью, где стены слышали стоны боли и хруст костей.
Я толкаю дверь плечом, старые петли гнусаво поскрипывают.
Прохожу мимо высоченных амбалов, каждый провожает меня хмурым взглядом.
В полумраке сидит Боров. Лысая башка, толстые пальцы обвивают стакан с виски. Щеки обвисли, а глаза острые.
– Живучий, блядь, – хрипит он, не поднимаясь с широкого кресла. – Ты у меня в клетке чуть не сдох.
Он делает короткий глоток, смотрит на меня поверх стакана.
– Знаешь, какие проблемы у меня могли быть?
Я скидываю с головы капюшон, мое лицо все еще разбито после боя.
Плевать.
– Да ладно, не было же, – подхожу ближе.
– Не было, – скалится Боров. – Чем обязан?
– Мне нужно найти одну девчонку, она была на моем бое с Костоломом.
Повисает молчание. Я смотрю мужику в глаза, он буравит меня в ответ. В помещении слышно, как трещит масляной обогреватель.
– У тебя ебанутый вкус, если ты баб на боях ищешь, – бурчит Боров. – Только ты че думаешь, я билеты по паспортам продаю? Мне че, базу данных составлять на каждого, кто приходит смотреть, как вы себе здоровье подрываете?
Боров ставит стакан на стол, но не спускает с меня взгляда.
– Ты после удара окончательно кукухой поехал?
– Мне нужно, – с нажимом произношу я.
Боров медленно и тяжело встает. Его тень ползет по стене, как зверь в клетке.
– И че ты хочешь от меня? Думаешь, я тебя на нее выведу? А если она несовершеннолетняя?
– Она не ребенок.
По моим подсчетам ей уже есть восемнадцать…
Я сжимаю кулак. Горит где-то в груди.
– Она… Она не отсюда.
Боров громко ржет. Плевок под ноги.
– Не отсюда. Ты, может, и сам не отсюда? Из другого мира, да?
Мужик вдруг замирает, подозрительно щурится, приподнимая свои обвисшие щеки.
– Ты че, влюбился?
Я молчу. Потому что не знаю, как назвать то, что гложет меня изнутри.
Это даже не чувство. Это дыра.
И только ее лицо, как спасательный круг в этом холодном чертовом болоте.
– Ладно, – вздыхает Боров, подходит к ящику, достает пачку старых флешек. – У меня есть видео с того боя. Посмотри. Если повезет, сам найдешь.
Он бросает мне флешку в грудь, я резко ловлю ее одной рукой.
– Но если придет кто-то с вопросами, я тебя не знаю.
– И ты меня никогда не знал.
Я выхожу обратно в ночь. Холод хватает за горло, но во мне кипит.
Я найду ее.
Город мне в этом не помеха. Люди – не преграда.
Приезжаю к себе. Обитаю я в небольшой комнате в коммуналке. Тут не задают лишних вопросов, и соседи за солью не приходят. Все живут своими проблемами, трудностями и мало кого заботит, кто сидит за стенкой. Лишь бы была тишина и покой.
Флешка старая, жалобно трещит, когда я вставляю ее в свой допотопный ноут.
У меня глухо, темно и только экран освещает комнату.
Картинка с камеры дрожит. Снято с верхнего ряда, где зрители – просто тени и силуэты.
Я мотаю вперед. Торможу. Перематываю опять.
Каждое лицо, как игла в вену. Не то. Не она.
Потираю уставшие глаза и вновь пялюсь в экран.
Потом резко – стоп.
Дергает в груди, я наклоняюсь ближе.
Она.
Девчонка стоит у металлической решетки, лицо наполовину повернуто, глаз четко не видно, съемка чуть смазана. Но все мои прогнившие внутренности кричат, что это она. Вокруг сотни людей, но она стоит почему-то одна.
Взгляд пронзает через объектив.
Будто через меня. Сквозь меня.
Секунда. Полсекунды.
И тут мои глаза опускаются ниже. Мужская рука берет ее за запястье.
Уверенно, привычно. Знает, что делает. Как будто она – его.
Парень поворачивается боком, прекрасно вижу его лицо. Вылизанный. С нормальной жизнью на лице.
Из тех, кто утром пьет кофе в любимой кружке и звонит маме. Из тех, кто живет по правилам, а не по улицам.
Я сильно сжимаю кулаки. Так, что ноют костяшки.
Смотрю, как он выводит ее из зала, она не сопротивляется. Просто уходит.
Как будто мы не смотрели друг на друга, как будто в наших взглядах не было полнейшего единения.
А я был в клетке. Я вдыхал кровь, капающую на бетон. Я смотрел на нее, а она на меня. Всего несколько секунд.
Что-то внутри трескается. Не от ревности. Не от зависти. А от ощущения, что мир ускользает.
Экран гаснет. В комнате становится темно.
Слышу, как стучит мое сердце, бьется в пустоте.
Те несколько секунд, когда ее лицо мелькнуло на видео, засело в подкорке.
Она – как затяжная боль, как застрявший в ребре осколок.
Невозможно вытащить. Невозможно забыть.
Я начну приходить на каждый бой.
Сяду в тени, в толпе, где никто не видит лиц. Среди чужих голосов и чужого пота.
Буду сидеть, смотреть и ждать.
Может, она снова появится. И если увижу – все. Я встану, подойду и в этот раз не дам ей исчезнуть.
Сколько нужно – столько и буду ходить.
На каждый бой, в каждый подвал, в каждую вонючую клетку, пока не увижу ее снова.
Плевать, что это город-призрак.
Плевать, что все дороги здесь ведут в грязь.
Я все равно найду ту, чьим взглядом я был вырван из небытия.
ГЛАВА 7.
Артём
Чердак над тату-мастерской поскрипывает, каждое дуновение ветра ощущается четко. Крыша у здания уже слишком хлипкая, надо как-нибудь заняться ее ремонтом.
Я лежу на продавленном диване, который Пират когда-то притащил сюда с помойки и гордо объявил его «винтажем».
Ноги гудят, да и руки тоже. Спина вообще ноет, как будто мне снова всадили под ребра. Но на самом деле, я просто разгружал фуру с мебелью. Три часа на промзоне, под дождем. Без перерывов и без напарников. Только я, водитель и желанное молчание.
Без вопросов и лишних слов. Сделал дело – получил бабки и ушел. Все.
Две тысячи наличкой. Пятьсот ушло на еду, еще пятьсот закинул Пирату за угол, он хоть и сопротивлялся, но я умею уговаривать. Я итак по шею в долгу перед ним. Остальные деньги – пиво, фисташки, сигареты и мелочь на проезд.
Я не жалуюсь. Я дышу.
Лампа под потолком желтая, мутная, как никотиновое пятно. Покачивается, когда в чердак врезается сильный ветер.
В руке у меня тот самый лист. Бумага немного помялась, но рисунок цел.
Зеленые глаза. Они смотрят на меня с бумажки. Но я чувствую, как они горят на моей шее. Как будто они смотрят наружу и внутрь одновременно.
Слышу, как внизу хлопает входная дверь. Значит, Пират снова кого-то добил своим «ну вы точно бабочку хотите?».
Бутылка пива холодит ладонь. Первая бутылка уже пустая, закатилась под диван. Надежда на это пойло, что оно поможет заснуть. Хотя бы подремать часик.
С тех пор, как я увидел девчонку, внутри что-то свернулось в клубок и затаилось. И теперь каждую ночь выходит наружу.
В голове пусто, как на заброшенной парковке.
Я встряхиваю головой и сажусь. Провожу пальцами по краю листа.
– Ты как призрак, – говорю ей вполголоса, словно она может меня слышать.
Неделю таскаюсь в клетку, но так ни разу ее там и не видел.
Раздается глухой стук по лестнице. Чердак вздрагивает, а следом скрипит люк.
Я не оборачиваюсь. Пират не поднимается сюда без нужды.
– Тём, ты тут? – тихий женский голос.
И тут я резко поворачиваюсь и хмурюсь. У входа стоит девчонка. Невысокая, с короткими каштановыми локонами, в широкой худи и в носках до колен. Глаза у нее карие и чуть грустные.
Сестра Пирата. Я не помню ее имени. Она мелькает: то в мастерской чай носит, то воняет акварелью, то сидит в углу в кресле и рисует что-то в своем блокноте.
А сейчас она стоит на пороге и смотрит на меня так, как будто я – не человек, а какая-то мифическая хрень. Полубог.
– Ты пьешь? – шепчет она.
– Нет, – я ставлю бутылку на пол.
– Врал бы уже до конца.
Девчонка проходит внутрь. Крадется неуверенно и как будто боится меня испугать. Или боится, что я вновь выгоню ее отсюда.
– Тебе… тебе нужно что-то? – она поднимает на меня робкий взгляд. – Ты уже долго здесь сидишь.
– И что?
– Ничего. Просто я подумала, может, ты не хочешь быть один.
Я усмехаюсь.
Жестко. Беззвучно.
– Ошибаешься.
Она слегка вздрагивает. Стоит в метре от дивана, теребит длинные рукава своей толстовки. И не уходит.
– Я..., – она закусывает губу. – Я могу принести чаю или еды. Ты же опять только пил…
Я медленно поднимаюсь с дивана, не могу больше сидеть. Слишком тесно становится внутри.
– Слушай, сестра Пирата…, – начинаю я.
Она криво улыбается.
– Меня зовут Лера.
– Лера, – повторяю я. – Ты хорошая. Но я не тот, с кем стоит заваривать чай.
Девчонка слишком быстро кивает. И все равно стоит.
– Но ты… ты мне нравишься, Тём.
Вот так. Честно. В лоб. Как кулак.
Я смотрю на нее, на ее смелость. На ее голые ноги, на ее глупое худи с лисой и с рисунками маркерами на рукаве.
И не чувствую ни-че-го. Ни жалости. Ни раздражения.
Просто пустота. Впрочем, как и всегда.
– Прости, Лер.
– Уже привыкла, – отвечает она тихо и разворачивается.
Уходит спокойно, не хлопнув деревянным люком. И только тогда я снова сажусь на диван.
Я снова поднимаю лист с глазами. Провожу пальцем по зеленому зрачку.
Вдруг – резкая вспышка памяти, как выстрел:
...Я лежу на холодной земле, весь в крови. Дышать не могу, воздух хрипит в легких.
Сверху раскинулось черное небо, усыпанное звездами.
«Красиво подохнуть под ними» – мелькает мысль.
И вдруг – крик. Женский. И следом ее лицо склоняется надо мной. В глазах паника. Или боль. Я не понимаю.
Потом – темнота.
ГЛАВА 8.
Аня
Мама возится у плиты, тушит овощи в сотейнике, периодически помешивая их. В духовке запекается курочка, в квартире стоит домашний и аппетитный аромат. Без него дом будто пустой. А с ним вроде бы все в порядке.
Я сижу напротив, в старой футболке и чищу картошку, волосы завязаны в высокий пучок.
– Еще, мам?
– Еще немного, – отвечает мама, даже не оборачиваясь.
Она всегда все знает, словно у нее глаза на затылке. А я улыбаюсь краем губ, ощущая внутри легкий трепет от предстоящего разговора.
– Ма-а-а-ам, я хочу тебе кое-что рассказать.
– Я во внимании.
– Мне нравится один парень, его зовут Игорь.
– Игорь, – повторяет мама, вытягивая гласную «и», будто пробует его имя на вкус. – И что за Игорь?
Я начинаю с захлебом все рассказывать.
Про то, какой он красивый и как с ним интересно. Про то, как он смешно шутит. Про глаза – карие, но не теплые, а такие внимательные. Про то, что он встречает меня возле универа, говорит, что скучал, но не давит. Как будто рядом с ним тихо, и в этой тишине можно дышать.
Мама кивает, отставляет сотейник с конфорки и выключает газ.
– Хорошо. А что ты о нем знаешь?
– Ну… Он учится на пятом курсе на юридическом факультете. Умный. Читает.
– Это все хорошо. А семья? Друзья? Что он любит?
Я замолкаю и чищу дальше. Картошка скользит, пальцы мокрые.
– Я не знаю, – говорю тихо. – Но рядом с ним мне спокойно.
Мама поворачивается и смотрит прямо на меня.
– Аня, я не хочу испортить тебе сказку, правда. Но иногда, когда с человеком слишком спокойно, это не потому, что он хороший, а потому что ты рядом с ним теряешь себя.
Я нервно вздыхаю и втыкаю нож в картошку.
– Он не такой.
– Я надеюсь, дочь, но ты не спеши. В омут с головой – это красиво только в книгах. В жизни лучше проверять, насколько он глубокий и что там внизу.
– Мам…
– Я просто хочу, чтобы ты помнила: ты можешь ему доверять, но не обязана.
Она ставит кастрюлю на плиту, вытирает руки полотенцем.
– И еще. Вы с ним… уже?
Я смотрю на нее и прищуриваюсь.
– Мам!
– Я не лезу. Просто если… то будь умной и осторожной.
– У нас ничего не было.
– Пока.
– Мам! – улыбаюсь я, пряча щеки в плечи.
– Ладно-ладно, – смеется она. – Я просто делаю то, что должна. Я переживаю за тебя. И, пожалуйста, Аня, думай чаще об учебе.
Папа приходит домой в семь, сегодня пораньше. Сначала мы слышим, как проворачивается ключ в замке, потом тяжелые шаги в прихожей и знакомое:
– Где моя семья?
Мама улыбается.
– Мы на кухне. Чистим картошку и воспитываем.
– Кого из вас двоих? – смеется папа и заходит.
– Привет, пап.
– Привет, дочка, как день?
Мы ужинаем все вместе по традиции. Никто не отделяется, все садимся за стол и на некоторое время отключаемся от внешнего мира.
Папа рассказывает, как очередные курсанты решили отправиться в самоволку, мама кивает, ворчит на «зеленых пацанов», потом следит, чтобы папа ел медленнее, а я ловлю на себе их родные и теплые взгляды.
Потом мы смеемся над чем-то дурацким. Обсуждаем фильм, который никто из нас не видел.
После ужина я мою посуду в тишине, слушаю, как в комнате мама включает телевизор, папа просит ее переключить на новости.
Вода горячая, почти обжигает, но мне комфортна такая температура.
Потом я иду в свою комнату. Окно открыто. Вечер теплый, ветер перебирает листы в блокноте, лежащем на столе.
Я опускаюсь на пол у кровати, открываю нижний ящик тумбочки. Достаю ту самую фотографию, которую раньше хранила в черной коробке.
Снова и снова всматриваюсь в лица ребят. Никого из них я не узнаю. Такое ощущение, как будто это не моя жизнь.
Я нашла эту фотку случайно несколько месяцев назад. Пересматривала свой старый фотоальбом, школьные годы, друзья, по которым я скучаю и общаюсь теперь только по интернету. И вдруг между двумя снимками, где я с мамой в зоопарке и на школьной линейке, я заметила лишнее фото.
По идее, его не должно было быть там. Этот альбом смотрю только я и никто больше. Значит, я и положила. Значит, была причина.
Но сейчас я достаю его почти каждый вечер. Провожу пальцем по краям, смотрю на лица.
На фото точно я, смеюсь, настоящая и красивая. У меня растрепанные волосы и фиолетовая резинка на запястье. Я в рваном худи и обнимаю девушку рядом.
Я улыбаюсь. И это пугает, потому что я не помню, как была такой. Я не помню, кто рядом со мной. Не помню это худи. Не помню ту резинку. Не помню, где эта фотка вообще была сделана.
Иногда я смотрю другие фото с того времени, когда мне четырнадцать лет. И вроде все нормально: школа, учителя, танцы. Но в голове как будто дырка, и именно вокруг этой фотографии – пустота.
А еще – крестик. Обреченно вздохнув, я опять лезу в ящик и вытаскиваю его. Его я нашла в кармане своей куртки, когда мы только переехали. Мама сказала, что куртка старая, из коробки «выкинуть». Но эта куртка сидела на мне, как влитая.
Вопросы атакуют мою голову. И впервые за долгое время ловлю себя на мысли, что я боюсь.
Не кого-то.
А вспомнить.
ГЛАВА 9.
Артём
Свет под потолком подрагивает, неон сходит с ума, будто у него тоже сдают нервы. Он не мерцает, нет, он пульсирует.
Клетка ревет. Не от толпы, сегодня народу собралось мало. Клетка ревет от самой себя. От металла, что пьет кровь и не отмывается. От боли, что впиталась в прутья, как в кожу. От воспоминаний.
Я стою в углу, опираясь плечом о кирпичную стену.
Кто-то ржет у выхода, щелкает зажигалкой, до меня долетает запах дешевых сигарет. Двое проходят мимо, плечом задевая меня не из-за злости, а просто не заметили. И правильно. Я умею исчезать. Я умею быть тенью.
Девчонки тут нет. Уже пошла третья неделя.
Сегодня – пусто. Сегодня ее опять нет.
И вдруг я вижу его, мгновенно напрягаюсь.
Парень появляется из коридора, значительно выделяясь из здешней толпы. Он, как белая ворона в этом повале. Нелепо выглаженная рубашка, брюки, словно только что из химчистки, ботинки блестящие, как и его самоуверенность. Кожаная сумка через плечо. Телефон в руке. Дорогой и без чехла. Волосы приглажены.
Вылизанный. Тот самый, с того видео, на котором она была с ним. Он держал ее за талию, а она смеялась.
Парень проходит мимо, не замечает меня, только морщит нос. Тут, видимо, не пахнет, как в его уютных кафешках. А вот после него остается шлейф слишком сладкого парфюма. И такого фальшивого…
Мои пальцы непроизвольно сжимаются. Щека подергивается, а уголок губ приподнимается в страшном оскале.
Он поднимается по лестнице, затем вежливо и легко стучит в дверь. Заходит в кабинет Боровa.
Что он тут делает?
Я не спеша двигаюсь к лестнице, не попадаюсь никому под ноги. Капюшон накинул, торможу у стены. Притворяюсь, что читаю расписание боев на доске.
Проходит минуты три, и дверь открывается.
Вылизанный выходит. Все такой же чистенький и довольный. Идет не спеша, параллельно поглядывая на клетку. Видно, что он разговаривал с Боровом не просто так. Смысл был, и он его добился.
Я жду, пока его шаги растворятся в шуме. Подхожу к двери, тоже стучу, но не из-за вежливости, а просто, чтоб не снесли.
– Открыто, – ворчит знакомый голос.
Я захожу и закрываю за собой. Боров сидит в своем королевском кресле.
– Ты че тут забыл? – спрашивает он, глядя на огромное панорамное окно, из которого ему отлично видно клетку.
– Кто это был?
Он переводит на меня взгляд, а потом его бровь ползет вверх.
– А тебе-то что?
– Он в клетку лезет?
– С чего ты решил? Может, он просто нюхает, что к чему. Бывает. Такие приходят понты кинуть, мол, я тут тоже могу. А потом блюют от вида крови на кедах. И пропадают.
Я не двигаюсь, только поглядываю на здоровых амбалов, которых Боров официально называет «охрана». На самом деле это те еще отморозки.
– Поставь меня с ним, – бросаю уверенно.
Боров подается вперед, хватаясь руками за подлокотники кресла.
– Ты, блядь, совсем охуел? Я тебе флешку отдал по доброте душевной. Ничего взамен не просил, не лез, не трогал. Кстати, нашел, че искал?
– Ага, по доброте, – усмехаюсь я криво. – Только ты не святой, Боров. И ты не торгуешься без выгоды.
Он встает и медленно направляется ко мне. Останавливается вплотную.
– Давай говори, че ты хочешь на самом деле.
– Поставь на меня. Я его вынесу, а ты поднимешь хорошую сумму.
Боров щелкает пальцами, потом прокручивает кольцо на мизинце. Его глаза меня сверлят.
– Та девка, которую ты ищешь, связана с этим обсосанным? Ты думаешь, она придет посмотреть?
Я ничего не отвечаю, только спокойно делаю шаг назад.
Он хмыкает.
– Думаешь, выберет тебя?
– Мне не нужно, чтобы она выбирала, – цежу сквозь стиснутые зубы.
Он смотрит на меня еще пару секунд, затем один раз кивает.
– Один бой. Только один. Проиграешь, будешь должен мне вдвойне.
– Я не проиграю, – бросаю через плечо и выхожу.
Вылетаю из подвала, осматриваюсь по сторонам. На улице темно. Я иду медленно, руки в карманах, капюшон натянут почти до глаз.
На углу смеется компашка парней, где-то вдали визжат покрышки. Я поворачиваю за здание… догнал!
Вылизанный неспешно идет по улице, никуда не торопится, смотрит в телефон. Останавливается, достает наушники, вставляет в уши. Потом кому-то набирает.
Я приближаюсь тихо, как охотник.
Он прислоняет телефон к уху, разворачивается, прижимает его плечом. Свободной рукой застегивает куртку.
– Ань, привет, – ласковым тоном произносит он. – Как дела, малышка?
Я максимально напрягаю слух. Шум улицы глушит многие фразы, но я все равно слышу это имя.
Аня.
Примеряю это имя зеленоглазой девчонке. Может, это она.
Вылизанный продолжает:
– Да ничего. Были дела после пар, а так все норм. Что ты делаешь сегодня вечером?
Я стою в темноте и не двигаюсь.
Он еще не знает, что мы с ним встретимся в клетке. Без телефонов. Без дорогой рубашки. Без «котиков» и «солнышек».
Там, где все решается по-настоящему, без фальши.
Он заканчивает звонок, идет дальше. Врубает музыку, сквозь наушники чуть слышно пробиваются басы.
Я не иду за ним. Я просто смотрю ему вслед.
А в голове крутится одна мысль:
Если ты ей так близок, она придет. Обязательно придет.
И увидит.
Что ты из себя представляешь.
И кем стал я.
