Текст книги "Ты станешь моей (СИ)"

Автор книги: Кейт Морф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

ГЛАВА 17.

Артём

Я все еще чувствую на коже ее дыхание. Оно теплое, живое и почему-то пугающее. Такое, от которого хочется отвернуться.

Но для такого, как я, оно не опасно. Мне хочется шагнуть ближе, хочется обхватить ее встревоженное лицо руками и поцеловать. Чтобы не боялась, чтобы знала, что теперь я ее никуда не отпущу.

После того, как я очнулся в больнице, я пытался выяснить про девчонку с красивыми зелеными глазами. Ну, не могло ведь мне это почудиться? Врачи крутили пальцами у виска, объясняли, что скорая нашла меня на обочине дороги, а вызов был анонимный.

В какой-то момент я действительно рехнулся и считал, что ее образ был мистикой. Глюки перед смертью, а, возможно, я видел лицо самой смерти…

Со временем я стер воспоминания этих глаз, предал забвению и старался как-то существовать дальше. Даже уехал из того блядского города, пытался начать здесь все с нуля. Но та встреча в клетке обратила все вспять.

И сейчас обладательница бездонных глаз стоит напротив. Реальная и настоящая. Дышит и чувствует. В руках держит смятую, словно много раз переложенную фотографию.

– Посмотри, – шепчет Аня, – пожалуйста.

Я беру фотку и смотрю на нее. Под грудной клеткой что-то медленно и вязко ползет вверх. Может, страх. А может, память.

Снимок выцветший, но лица различимы. От них меня начинает воротить, а злость огненной лавой растекается по венам. Мне хочется сжать фотку в кулаке, разорвать на мелкие кусочки, ведь на ней запечатлены люди, которых я когда-то считал друзьями. Близкими даже друзьями. И среди них затесалась Аня…

Стоп! Каким это образом?

Хмурюсь и перевожу взгляд на девчонку. Она напряжена и замерла, будто от моего ответа зависит что-то важное.

– Ты знаешь этих ребят? – спрашивает она тихо.

Голос дрожит, но она старается не выдать себя. А у меня губы слипаются, и язык становится каменным. Хочется сказать «нет», отмахнуться, соврать.

Но Аня смотрит на меня таким милым кошачьим взглядом, что мое черное сердце сжимается, и трескается броня.

– Артём, пожалуйста, – жалобно произносит девчонка и складывает руки у груди, – ответь. Я не помню отрезок своей жизни. Почему?

У меня во рту вмиг пересыхает, и я опускаю взгляд на фото. Затем я медленно выдыхаю, а слова выходят сами.

– Да, я знаю их.

Специально выдерживаю паузу, чтобы дать себе время принять правильное решение.

– И я помню тот день, когда была сделана эта фотография.

Глаза Ани расширяются.

– Ты был тогда с нами? – еле слышно спрашивает она.

– Да. Я как раз делал это фото.

Между нами повисает молчание, тяжелое, как свинец.

Девчонка так и замирает: глаза расширены, губы чуть приоткрыты. А потом она шепчет:

– Но я не помню тебя. Расскажи, кто эти люди? Где сделана фотка?

Я устало вздыхаю и с прищуром смотрю на взволнованную Аню.

– Это был день рождения Маринки, – поворачиваю к ней фото и указываю пальцем на блондинку. – Ты тогда появилась в нашей компании впервые, тебя Маринка и привела. Не знаю где она тебя нашла и какие отношения вас связывали, но она называла тебя подружкой. Ты была тихая, почти ни с кем не разговаривала. Я даже имени твоего не запомнил, если честно. И пока ты не показала мне эту фотку, вообще думал, что не знал тебя раньше.

Замечаю, как она погружается в себя, пытается отыскать хоть кусочек воспоминания о том дне. Но уголки ее губ, ползущие вниз, говорят, что все безуспешно.

– Да уж, – глухо произносит она. – А как твой крестик оказался у меня?

Я замираю на секунду, ветер проносится по щеке.

Девчонка не давит, просто интересуется, искренне желает знать.

А правда кроется внутри. Та, которую нельзя говорить.

Ты нашла меня, маленькая моя, на обочине. В крови. В клочьях. Без одежды. И только крестик был при мне на шее, а ты вцепилась в него, будто он мог меня спасти.

В больнице мне сказали, что не было со мной никакого крестика. Я подумал, что он остался там, на окровавленной земле… Оказывается, он остался в твоих нежных руках и ты все это время зачем-то хранила его. Хоть и не знала (точнее не помнила!) кому он принадлежит.

Я сжимаю челюсть и вру.

– На днюхе Маринки я его потерял. Ты, видимо, нашла.

Она кивает. Не сразу, но кивает.

Фотография все еще в моих руках, я протягиваю ее обратно, желая освободиться от обжигающего чувства.

– Забери.

– Ты не хочешь оставить ее себе?

– Нет. Я и так все помню.

– А я нет, – разочарованно выдыхает она.

– Что ты помнишь? – спрашиваю я и стараюсь говорить спокойно, не давить.

Аня пожимает плечами, опускает взгляд. А потом медленно начинает идти вперед, я не отстаю.

Мы идем вдоль бетонной стены, что осталась от старой мельницы. Трещины, ржавые граффити, ветер гуляет между ребер железных конструкций.

Я слышу ее легкие и неуверенные шаги рядом, слышу дыхание. И чувствую, как напряжение между нами натянуто, как трос.

Я засовываю руки в карманы джинсов. Хочется курить, но потерплю.

Просто иду. С ней.

– Немного, – наконец-то отвечает девчонка. – Пятна. Эпизоды. Иногда они приходят во сне. Иногда в самых обычных ситуациях…

– В каких?

– Запахи, звуки, взгляды.

Она замолкает. Потом добавляет:

– Но как бы я не старалась, один год словно стерли из моей жизни. Иногда я боюсь, что совершила тогда что-то ужасное. Что я сделала кому-то больно, – дрожащим голосом признается она.

Я украдкой смотрю на нее. Она хрупкая в этом вечернем свете и слишком искренняя.

– Я не верю в случайности, – продолжает она. – Раньше верила. А теперь...

– Что изменилось?

Аня сжимает губы, потом все-таки выдыхает:

– Мой папа – военный. Когда мне исполнилось пятнадцать, его перевели в этот город. Но чем больше я думаю об этом, тем меньше верю в совпадение. Слишком уж все складывается. Переезд, новая школа, новые друзья. Все стерильно, как чистый лист. А память пустая. Как будто кто-то решил: хватит, начинаем с нуля.

Я киваю, будто просто слушаю. Но внутри все уже пульсирует.

Совпадений не бывает, я это давно понял.

Мы проходим мимо старой лестницы, ведущей на крышу разрушенного ангара. Аня идет медленно, снова что-то ищет в себе.

Я не хочу ей лгать, но если рассказать все сейчас, она может не выдержать.

А еще я боюсь, что когда она все вспомнит, то уйдет. Она будет видеть перед собой не обезбашенного парня, который не боится смерти. А изуродованного бедолагу, который поплатился за свою несчастную любовь.

Мы останавливаемся у бетонной стены. Тени падают на ее лицо, и мне вдруг становится невозможно дышать. Я не понимаю, как так вышло, что я смотрю на нее, и не могу насытиться. Словно все эти годы я был голоден.

Аня поднимает на меня глаза.

– Ты... странный, – шепчет она.

– Я знаю.

Я делаю шаг ближе, она не отходит. Еще шаг.

Теперь между нами почти нет воздуха. Только ее тонкое дыхание.

Я медленно поднимаю руку, трогаю ее щеку пальцами, девчонка не дергается. Но я чувствую, как внутри нее все дрожит.

– Я искал тебя, – говорю почти беззвучно.

– Зачем?

– Ты – единственное светлое воспоминание в моем изуродованном мире.

Я наклоняюсь к ней ближе, ее пушистые ресницы подрагивают. Я почти касаюсь ее губ. И тут она резко отшатывается.

– Прости. Я не могу.

И убегает.

А я остаюсь стоять на месте и смотрю ей вслед.

Но я даже не злюсь. Я ждал этого. Я же знал, что она сбежит.

ГЛАВА 18.

Аня

– Ну, это был ад, – выдыхает Ника, сжимая в руке папку с набросками. – Этот препод точно ненавидит нас всех.

Мы выходим из университета. Прохладный воздух ударяет в лицо, я кутаюсь в синий вязаный кардиган. В небе свинцовые тучи, как будто его кто-то написал их углем.

– Он просто требовательный, – говорю я неуверенно. – И он прав. Мы сдаем композицию, это не «как-нибудь бы нарисовать». Тут все о смысле, о балансе и об идее.

– Да плевать! – фыркает Ника. – У меня в голове только паника. Какую, к черту, идею можно зашить в «Диалог эпох в архитектуре»? Мне семантику бы сдать.

Я улыбаюсь краем губ. У Ники талант: даже перед сессией превращать панику в стендап.

Мне бы в самый раз думать о предстоящей сессии, но в голове только мысли об Артёме. После разговора на мельнице какие-то полки моей памяти стали заполненными. Но все равно что-то внутри гложет, не дает полного умиротворения.

В ту ночь мы с подругой не спали. Ника в своей манере пытала меня о разговоре с Артёмом. И я решилась ей довериться, рассказала все, что помнила сама и все, что узнала от Артёма. Слава Богу, Ника не приняла меня за сумасшедшую и поверила моим словам.

– Ань, ты опять зависла? – спрашивает Ника, заглядывая в мое задумчивое лицо.

– Думаю про эскиз. Хочу попробовать архитектуру в стиле конструктивизма.

– Ага. Язык твой говорит «эскиз», а глаза – «Артём», – бурчит она и щурится. – Ты сама не своя последние дни. Он так и не появился?

– Нет, – тихо отвечаю я и вздыхаю.

После той ночи Артём исчез, а я никак не могу с ним связаться. Как будто все было не со мной или я себе нафантазировала.

Мы спускаемся по ступеням университета, Ника болтает о чем-то, кажется, про стипендию, но я снова ее не слушаю. Мои мысли, как всегда в последнее время, далеко отсюда. Где-то между мельницей, старым фото и взглядом, который все еще жжет меня изнутри.

– Ань, ты вообще со мной?

– А? Что?

– Ты точно не робот? – фыркает она и пихает меня плечом.

И тут перед нами вдруг вырастает незнакомый парень. Высокий, худощавый, в оливковой куртке и рюкзаком-коробом за спиной. Лицо спокойное, но глаза слишком внимательные. Он смотрит прямо на меня.

– Вы Аня Ермолова?

Я замираю. Ника делает полшага вперед, будто на случай, если надо будет дать в челюсть.

– Да-а-а, – произношу тихо.

Парень молча расстегивает рюкзак и достает горшок с живыми цветами.

– Это вам.

Я моргаю. Раз. Два. Три.

– Мне?

Парень ничего не объясняет, просто вручает мне тяжелый горшок.

– От кого? – быстрее меня спрашивает Ника, сузив глаза. – Что это за флористическая подстава?

Но парень ничего не отвечает, а поворачивается и спокойно уходит по тропинке к парковке. И исчезает.

– Цветы в горшках?! Дожили, – Ника разводит руками.

Я смотрю вниз. Цветы действительно настоящие: синие, фиолетовые, бархатные лепестки с тонкой желтой сердцевиной. Они слегка дрожат от ветра.

– Это…, – шепчу я и с трудом сглатываю, – Анютины глазки.

– Что? – переспрашивает Ника, а потом тут же выдает: – Серьезно? Цветы, конечно, симпотные, но название… Только вдумайся. Анютины. Глазки.

Она морщит нос, как будто ей вручили куклу из фильма ужасов.

– Бррр.

Эти глаза… лепестки… они смотрят на меня. И я не знаю, то ли это знак, то ли предупреждение.

Мы с Никой идем к ее машине. Я все еще держу в руках цветочный горшок, аккуратно прижимая его к груди, как будто это не просто анютины глазки, а что-то гораздо большее. Может быть, и правда большее.

– Хочешь, мы пересадим их у меня на балконе? – предлагает Ника, открывая дверь машины. – Им там и воздух, и…

– Нет, – перебиваю я. – Пусть пока побудут со мной.

– Как скажешь. Только не разговаривай с ними, ладно? – она усмехается, но я не смеюсь.

В этот момент кто-то резко врезается в меня сбоку.

– Эй! – я вцепляюсь в горшок, чуть не уронив его. Цветы вздрагивают. Земля с краев осыпается на кардиган. – Осторожнее!

Парень в капюшоне не оборачивается. Просто идет дальше, будто ничего не случилось. Не извинился, не замедлил шаг. Словно я для него пустота.

– Придурок, – бурчит Ника. – Ты в порядке?

Я молча киваю, отряхиваю землю с груди.

У подъезда Ника прощается недовольно:

– Ты точно не хочешь, чтобы я осталась? У тебя один такой стремный день за другим.

– Нет, все хорошо, честно. Мне просто надо подумать.

– Ань, – она хочет сказать еще что-то, но передумывает, – ты мне позвони, если что.

Я поднимаюсь домой. В квартире никого нет. Мама на работе, папа до сих пор в командировке. Мой единственный спутник сейчас – это горшок с анютиными глазками.

Прохожу в комнату, ставлю его на подоконник, рядом с кисточками и закрытым планшетом. Снимаю кардиган, бросаю на кровать и слышу странный стук.

Глухой, как будто что-то ударилось о деревянную ножку кровати изнутри ткани.

Я оборачиваюсь и медленно подхожу к кровати, трогаю кардиган. Шарю по карману и вытаскиваю… телефон.

Не мой.

Черный, старенький, с поцарапанным экраном и отсутствующей задней крышкой. Я не помню, чтобы он у меня был.

– Что за..., – шепчу я.

Жму на кнопку, и экран загорается.

Сообщение.

«Понравились цветы?»

Я резко отдергиваю руку, бросаю телефон на кровать.

Сердце замирает, а горшок на подоконнике не кажется теперь таким безобидным.

ГЛАВА 19.

Аня

Мастерская Ники встречает меня запахом краски и маслом. Здесь все чужое и родное одновременно: разбросанные кисти, стакан с недопитым кофе, половина натянутого холста у окна. Но сегодня это моя территория. Место, где можно спрятаться.

Папа вернулся из командировки, мама сегодня выходная, а мне жизненно необходимо было свалить из дома, чтобы побыть в одиночестве и привести мысли в порядок.

Я поставила телефон на беззвучный, но он все равно пульсирует в кармане, тяжелый и неуютный, словно в нем живет сердце, но только не мое. Сердце, которое знает больше, чем говорит.

Вчера я не стала отвечать на странное сообщение. Положила телефон под подушку, а потом спрятала в шкатулку, но спать все равно не могла. Проснулась с мыслью о нем и только о нем.

Сейчас я сижу у мольберта, слегка покручиваюсь на круглом стуле и делаю вид, что рисую. Но на холсте только быстрые, нервные мазки охры и серого. Это даже не эскиз. Это просто тревога на полотне.

Телефон снова вспыхивает, и я вздрагиваю.

«Как же невежливо, Анюта, не отвечать на мои сообщения».

Я долго смотрю на экран. Имя отправителя не указано, только цифры. Но внутри поселилось ощущение, будто он рядом. Наблюдает, ждет, притаившись, как зверь.

Анюта.

Никто не называет меня так.

Мои пальцы дрожат, но я все же печатаю ответ:

«Ты мог бы просто попросить номер. Это было бы... нормально».

Ответ приходит почти сразу.

Он точно наблюдает за мной!

Встаю со стула и зачем-то осматриваюсь. В мастерской нет места, где можно спрятаться, все как на ладони. Окна закрывают жалюзи, и я настороженно всматриваюсь в каждый уголок.

«Нормально – это не про нас».

Меня передергивает, я сразу же строчу:

«Почему я? Почему эти цветы? Телефон? Что ты хочешь?».

Молчание. Секунда. Две. Пять.

«Ты начала все это, Анюта. Я просто продолжаю».

У меня голова пухнет от происходящего. Мне нужно думать о сессии, но никак не о странном Артеме.

«Я ничего не начинала».

Мгновенно приходит ответ:

«Нет? А кто мне сказал о крестике? Кто назначил встречу на мельницу? Кому нужна была моя помощь с фото? Это ведь была ты».

Я кусаю губу. Это правда. Я не знаю, зачем все это сделала, но сделала. И нечего теперь искать виноватых.

Пальцы зависают над экраном.

«Ты меня пугаешь!».

«Я и сам себя пугаю».

Потом еще:

«Но тебе не нужно бояться. Остальным – да. А тебе – нет».

Что это значит? Остальные – это кто?

Я опускаю руки, крепко держа в руке старый мобильный. Подхожу к холсту, пытаюсь прочувствовать свое настроение.

Но вдруг раздается резкий стук в дверь. Я с ужасом оборачиваюсь, тело моментально напрягается от страха

Кто-то стоит за дверью мастерской.

Нет, нет, нет, этого не может быть?!

Сердце бухает в груди, пальцы сжимаются на телефоне. Я не жду никого. Ника занята на консультации, больше сюда никто не должен прийти.

Я медленно подхожу к двери, затаив дыхание, щелкаю замок и приоткрываю.

– Игорь? – шепчу я, хмуро глядя на парня.

И меня начинает немного отпускать.

Он стоит передо мной и улыбается так тепло, что у меня на глаза наворачиваются слезы. Я бросаюсь в его объятия, утыкаюсь носом в его шею. Он пахнет мужским дезодорантом, мягким стиральным порошком и спокойствием.

– Хорошо, что ты пришел, – выдыхаю я в его футболку.

– Я вчера выписался, – улыбается он и проводит рукой по моей спине. – Решил устроить тебе сюрприз. Я скучал.

Я не знаю, что сказать. Я и сама скучала.

Наверное.

А внутри зудит чувство, как будто я вру сама себе.

Игорь берет мое лицо в ладони и мягко приподнимает. Я вижу в его глазах то, что так долго ждала. Он хочет меня поцеловать.

Губы приближаются.

Мой первый поцелуй!

Стоп! Не первый… первый ведь уже был, да? Его забрал он…

Я уже чувствовала, как чьи-то губы прикасаются к моим, и я резко отстраняюсь. Настолько резко, что Игорь морщится.

– Что-то случилось? – спрашивает он осторожно.

Я качаю головой.

– Нет. Просто мысли все о сессии.

Парень неуверенно улыбается, но не настаивает.

– Все будет хорошо, ты справишься.

Я беру его за руку.

– Пойдем в мастерскую. Я хочу тебе кое-что показать.

Он кивает, и мы входим внутрь. Я чувствую себя виноватой перед ним, перед собой. Перед теми чувствами, которых у меня к Игорю, может, и не было. Или были, но раньше. Когда все было проще.

Прежде чем закрыть дверь, я задерживаюсь, настороженно выглядываю наружу. Вокруг никого, ни души. Но тревожное ощущение не уходит, словно кто-то все еще находится в тени и смотрит.

Я медленно закрываю дверь, щелкаю замок, а внутри снова неуютно.

Пока я показываю Игорю свои наброски, на телефон падает новое сообщение.

«Ты помнишь, как я тебя поцеловал?».

Я замираю.

«Ты ведь хотела этого. Я видел».

У меня внутри все сжимается. Я бросаю на спокойного Игоря взволнованные взгляды.

«Я думаю о твоих губах. Постоянно. Я хочу поцеловать тебя по-настоящему. С языком».

Я резко кладу телефон экраном вниз. Сердце бешено колотится в груди, губы пересыхают. Я не знаю, как на это реагировать.

Это как-то страшно и одновременно тянет ко дну. Будто в груди появился магнит, и он настраивается только на одну частоту – на Артема.

– Ань, все хорошо? – спрашивает Игорь, поднимая на меня глаза. – Ты реально какая-то странная.

Я выдыхаю.

– Да, все хорошо.

Он улыбается, а я делаю вид, что тоже.

А внутри – шум. И голос.

Ты меня пугаешь.

Я и сам себя пугаю.

ГЛАВА 20.

Артём

Сижу у Пирата в его мастерской. Друг в углу рисует новые эскизы. Сейчас он находится в своем мире, а я в своем.

Смотрю на экран телефона, снова пишу Ане. Хочу увидеть ее. Хочу просто сказать «ты мне нужна».

В груди появляется какое-то щемящее чувство. Мне такое чуждо. Это что? Тоска? Я скучаю по своей зеленоглазке?

Своей, Артём?!

Да, своей!

Я ощущаю, как эта девчонка пробуждает во мне давно забытые чувства. Я хочу прикасаться к ее нежной коже, хочу целовать ее сладкие губы, хочу зайти дальше. Даже искалеченный организм поддерживает мои фантазии, в паху начинает тянуть.

Подкинуть девчонке мобильный было проще простого. В клетке я познакомился с мелким карманником, всунул ему несколько заманчивых купюр и вуаля. Парнишка справился на все сто.

А после ее сообщения «Ты мог бы просто попросить номер», я реально подзавис.

Мог бы? Нет, не мог, моя девочка.

Пишу очередное сообщение и сразу же отправляю его.

«Анюта, я хочу прижать тебя к стене, поцеловать в ушко, затем в шею. Я хочу, чтобы ты дрожала в моих руках от счастья».

Насколько легко сделать человека счастливым? У всех разные запросы. Но я точно знаю, что не могу больше стать таким, каким был раньше. Я сломанный, опустошенный, черный внутри. Но смотреть на Аню и знать, что она будет счастлива со мной – лучший подарок в моей гребанной жизни. Ради этого стоит иногда наступить себе на горло и постараться стать для нее лучшим.

Ответа от девчонки нет, уже которое сообщение улетает в пустоту. Знаю, что она видит меня по-другому. Знаю, что я стал для нее загадкой, страхом, чем-то, что не просто понять.

Пальцы дергаются, нервничаю, словно впервые. Раньше с девчонками мне было проще, я свободно находил с ними общий язык. Полюбил однажды чисто и искренне, делал все, чтобы порадовать ее. А потом в мою жизнь пришло предательство. И сейчас я, как слепой котенок, который и шагу сделать боится.

– Слышь, Пират, – бросаю в воздух, – а как сейчас ухаживают за девчонками?

Друг поднимает глаза, смотрит на меня странно. Как будто я спросил, как готовить борщ по секретному рецепту.

– Нашел у кого спросить. Я по-твоему в этом спец?

– Спец – не спец, а на днях кто трахал девчонку на чердаке?

Пират довольно лыбится.

– Я бил тату девчонке на лобке, не удержался.

Я хохочу.

– Тогда ты хреновый тату-мастер. Специалисты не соблазняются на такое.

– Ой, блядь, праведник ты наш. Она сама была не против. Я помог ей облегчить боль.

Качаю головой, а друг шумно вздыхает.

– Девчонки сами не знают чего хотят. Но если ты хочешь, чтобы она тебя заметила – будь собой, хорошие девчонки это ценят.

Быть собой – звучит легко, но страшно. Потому что быть собой значит показать все шрамы и тени, которые прячу. И если она увидит это, что тогда? Уйдет? Или останется?

Набираю новое сообщение:

«Хочу тебя увидеть».

Отправляю и жду. Пустота в ответ – это хуже, чем гнев.

Пират снова уткнулся в рисунок. А я все еще сижу, как слепой котенок, в мире, где любовь – не просто игра.

– А за кем это ты решил приударить? – спрашивает Пират, не отрываясь от эскиза.

– За Аней, – тихо отвечаю я и откидываюсь на спинку дивана.

– За той девчонкой из прошлого? – поднимает брови Пират. – Да? Артём, это ненормально.

– Почему? – с интересом смотрю на него.

– Она тебе действительно нравится? Или ты просто тянешься к ней, потому что она спасла тебе жизнь?

Я задумываюсь.

– Я подарил ей горшок с анютиными глазками.

Пират начинает истерично ржать.

– В горшке? Ты из какого века, дружище?

– А что не так? – защищаюсь я.

– Девчонки любят обычные цветы, – цокает Пират. – И чем больше в букете цветов, тем лучше.

– А что в таких цветах хорошего? – горько усмехаюсь я. – Смотреть на свежие бутоны и каждый день видеть, как они умирают? Как отсыхает лепесток за лепестком?

Пират молча рассматривает меня.

– Может, ты и прав. Но, даже умирая, они остаются красивыми.

У нас с другом, походу, разные взгляды на красоту.

В смерти нет ничего красивого.

От раздумий меня отвлекает скрип двери, в мастерскую входит Лера. Короткий джинсовый сарафан, яркий макияж. На хрупком плече болтается огромная тряпичная сумка.

– Привет, – с широкой улыбкой произносит она.

– Хай, – машет Пират, я всего лишь сдержанно киваю.

Девчонка подходит к столу, достает из сумки бутылку лимонада, что-то аккуратно свернутое в пергамент.

– Я принесла вам бутеры.

Довольный Пират вскакивает со своего стула, направляется к сестре. А Лера берет в руки небольшой сверток и подносит его мне.

Мне ее жалко. Она смотрит на меня, как преданная собачонка. Ждет ласки или хотя бы доброго слова. Но я ничего к ней не чувствую и продолжаю себя вести в привычной манере.

– Я не голодный.

Лера грустно вздыхает и возвращается к столу.

– Лерка, вот ты девчонка…, – начинает Пират с полным ртом.

– Да ладно? – издевается она.

– Как надо ухаживать за вами?

Она растерянно смотрит на нас.

– В смысле?

– В прямом, – подключаюсь я. – Цветы, что еще? Ресторан? В кино сейчас ходят?

Лера загадочно улыбается, не сводит с меня хитрого взгляда.

Я понимаю, что она примеряет всю ситуацию на себя. Я не хочу, чтобы она подумала, что мой вопрос направлен на ее персону.

– Многим нравится, когда дарят мягкие игрушки. Например, такого большого и белого медведя. Чтобы спать с ним в обнимку.

Мы с Пиратом переглядываемся, пока девчонка пребывает в своих розовых фантазиях.

– Я ничего не хочу слышать об этом, – бурчит Пират и делает глоток газировки.

И тут мне в голову приходит идея… больная и ненормальная. Но я не могу справиться со своей внутренней темнотой.

– Пират, у тебя есть знакомые, которые шарят в технике?

– Есть один, тот еще цифровой ботаник. Бьет у меня татухи в виде схем.

– Сведи меня с ним, у меня есть к нему дело.