Текст книги "Ты станешь моей (СИ)"

Автор книги: Кейт Морф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

ГЛАВА 48.

Аня

Мы бессовестно сбежали с вечеринки в честь дня рождения Артёма. Незаметно выскользнули из мастерской Пирата и приехали на квартиру.

Совесть нас совсем не мучает, всем там и без именинника уже хорошо. А нам так хочется побыть наедине.

Артем лежит на расстеленном диване животом вниз, засунув руки под подушку. Он голый по пояс, а его футболка теперь красуется на моем теле.

Его широкая спина наконец-то открыта, и я, замерев, рассматриваю его татуировки. Сложно не заметить мальчика на фоне темного неба. Мальчик худой, а из его лопаток торчат не крылья, а поломанные механизмы. Пружины, стержни, рваные провода, обвившие позвоночник, как змея.

У меня сердце сжимается, насколько точно это изображение похоже на Артёма. Под рисунком есть четкая готическая надпись, криво читаю ее вслух:

– Ex cineribus resurgam. Что это значит?

– Из пепла восстану.

Я сажусь верхом на его бедра и медленно провожу пальцем по нарисованному мальчику.

– Он такой одинокий, – шепчу сама себе под нос, не ожидая ответа.

Артём молчит, только плечи едва заметно напрягаются.

Я наклоняюсь и целую его прямо в черную тень рисунка. Сначала в плечо мальчика, потом чуть ниже, туда, где начинается его израненная спина. Мои губы касаются кожи осторожно, а пальцы медленно повторяют все линии.

– Но ты больше не один, – говорю тихо, глядя на татуировку.

А потом мой взгляд на пару секунд поднимается на тату в виде зеленых глаз.

Я глажу спину Артёма, чувствуя тепло живой кожи. Вижу, как механические крылья мальчика навсегда застыли в попытке взлететь, и понимаю, что хочу дать ему эти крылья обратно.

Я целую надпись «Ex cineribus resurgam». Артём чуть вздрагивает.

– Щекотно, Анют, – улыбается он в подушку.

– Щекотно? – усмехаюсь я и коварно скольжу пальцами к его ребрам. – И тут щекотно?

Только я прикасаюсь к его боку, как он ловит мою руку и тянет ее вверх.

– Ах ты ж ревнивый! – хохочу я, а в это время Артём мгновенно разворачивается подо мной, диван тихо скрипит.

Он притягивает меня ближе, и я, не сопротивляясь, опускаюсь на него. Его ладони обхватывают мое лицо, пальцы неторопливо скользят по щеке.

– С чего ты решила, что я ревнивый? – шепчет он.

– Так говорят. Если человек боится щекотки, то он ревнивый.

– Бред, – улыбается он и целует меня в губы.

– Значит, ты не ревнивый? – мычу ему в рот.

– До безумия ревнивый.

Мои губы впиваются в его губы, и поцелуй получается долгим, теплым, почти ленивым. Мы не спешим. Мир за стенами этой квартиры уже не существует.

Я чувствую, как его руки медленно проходят по моей спине, останавливаются у талии, потом чуть сильнее прижимают к себе. Наши дыхания перемешиваются, и от этого у меня кружится голова.

Он переворачивается так, что теперь я оказываюсь под ним. Но движения неторопливые и без резких рывков.

Его губы скользят от моего рта к шее, дальше к ключице. Я закрываю глаза, и внутри все скручивается, но одновременно внизу живота появляется тепло.

Я провожу рукой по его волосам, и он замирает, а потом трется щекой о мою ладонь.

– Я так ничего тебе и не подарила, – грустно вздыхаю я.

– Ты подарила мне себя, – его ладони скользят ниже, к моим бедрам, – это самый лучший подарок.

Артём целует меня так нежно, что у меня перехватывает дыхание. Поцелуи становятся глубже, горячее, но он все еще двигается медленно.

Я сама стягиваю с него джинсы, мои пальцы скользят по его коже, и он тихо выдыхает, наклоняется, чтобы снова коснуться моих губ. Его руки, его тепло – все это захватывает меня, и я перестаю различать, где заканчивается он и начинаюсь я.

Мы снова растворяемся друг в друге. В каждом движении плещется желание, но не жадность. Мы сбрасываем все, что мешает, и остаемся только мы, кожа к коже, дыхание к дыханию.

В какой-то момент я понимаю, что нас качает, как на волне, и эта волна несет нас все дальше, к самому краю. Внизу кто-то громко хлопает дверью, доносится смех с улицы, но все это так далеко, будто мы заперты в собственном мире, куда никто не сможет войти.

Когда мы одновременно достигаем пика наслаждения, Артём ложится рядом, прижимает меня к себе, и я слышу его рваное дыхание. Провожу ладонью по его груди, чувствую биение сердца.

– Артём, – тихо зову его, глядя на него снизу вверх.

– М? – он чуть приоткрывает глаза, его ресницы дрожат.

– Ты готов мне все рассказать? Рассказать кто это с тобой сделал?

Он молчит пару секунд, а потом медленно кивает.

ГЛАВА 49.

Аня

Артём долго молчит. Смотрит в потолок и пальцами крутит мой локон. Я не тороплю. Я боюсь. Потому что знаю: сейчас он откроет дверь в ту часть своей жизни, куда никого не впускает.

А потом он садится, развернувшись ко мне лицом. Я сажусь напротив него.

– А ты уверена, что готова услышать все?

– Готова, – киваю без промедления, хотя внутри все сжимается от страха.

А выдержу ли я всей правды?

– Тогда я начну с самого начала. Помнишь то фото, что ты мне показывала?

– Помню.

– Там стоишь ты, Маринка, ее подруга Леля. И три пацана: старший брат Маринки – Никита, Васька, его ты видела в магазине, и Ярик.

Имя Марины режет по памяти. Всплывает мутный образ: заводная девчонка с ярко-розовыми ногтями.

– Мы с Маринкой мутили, – он переводит взгляд на стену, а я замечаю, как у него дергается уголок губ. – Наклевывалось что-то серьезное. Можно сказать, я даже начал в нее влюбляться.

Я чувствую, как у меня в груди поднимается странное, колючее чувство. Ревность? Нет. Это не про ревность. Это про то, что будет дальше.

– Однажды она вернулась домой под утро. Тусила с подружками в клубе, – он продолжает спокойно. – Ее отец тогда чуть ее не убил. Он был, – Артём делает паузу, сжимает кулак, – самым настоящим садистом. Вечно колотил их мать, когда Никита подрос, стал давать ему сдачи, если был в этот момент дома.

У меня в груди разрастается тяжелый ком.

– И знаешь, что эта мразь сказала своему отцу, чтобы выкрутиться? – он смотрит прямо на меня пронизывающим насквозь взглядом. – Что я ее изнасиловал в ту ночь.

Воздух в комнате становится густым, и я перестаю дышать.

– Я не прикасался к ней, Ань. Вообще. Даже пальцем ее не тронул, – тон его голоса повышается. – Но ей надо было, чтобы отец отвлекся на кого-то другого, и я оказался удобной мишенью.

Я чувствую, как у меня горят глаза. Он не плачет. Он держит себя в руках. А я вот не могу совладать с собой.

– Они все были моими друзьями, понимаешь? Я бы ради них в огонь полез. А в итоге – они поверили ей, а мне даже не дали возможности объясниться.

Он замолкает. И в этой тишине я слышу, как в нем гудит эта старая боль, словно ржавая рана под кожей.

Я хочу что-то сказать, но боюсь сломать этот хрупкий момент, когда он пускает меня в самое страшное.

Я вспоминаю смазанное фото, несколько пацанов, смеющихся в объектив. И от этой картинки внутри становится мерзко. Надо было давно ее сжечь.

– На следующую ночь ее брат, Никита, с остальными парнями выманил меня на разговор. Сказал, что надо срочно встретиться на стадионе. Я тогда не знал о поступке Маринки, мне никто не сказал, все вели себя, как обычно. И я пришел. – Артём на мгновение закрывает глаза. – А потом провал.

Я с трудом сглатываю.

– Очнулся я уже на заброшенной стройке. Руки скованы ржавыми цепями. Подвешен. Лицо в крови, я полностью голый. Эти ублюдки были не в себе, словно с катушек слетели. Все твердили, что я насильник, что они верят Маринке.

Он произносит ее имя с таким отвращением, будто это ядовитое слово, которое причиняет ему физическую боль.

– Я пытался сказать, что даже пальцем ее не тронул, что даже не видел ее в ту ночь. Но они меня не слушали. В их руках были ножи, результаты ты прекрасно видела.

У меня без остановки текут слезы, я даже их не стираю. Горло сжимает спазм, не давая нормально дышать. И я не знаю, как сказать ему, что от его слов меня одновременно разрывает и сжимает.

– В какой-то момент они вообще обезумили, хотели меня кастрировать. Не знаю, что перемкнуло в их затуманенных мозгах, но они не сделали этого. Зато распороли меня всего знатно. Я думал, что они мне кишки наружу вытащат и начнут с ними играться. Я не знаю, сколько времени они издевались, я то терял сознание, то просыпался. Но в больнице я оказался через пять дней после встречи на стадионе.

Его дыхание становится тяжелее.

– Ты спасла меня. Ты нашла меня тогда на дороге. Они выбросили меня, как собаку. Думали, что сдохну. Но выживает тот, кто готов умереть, – шепчет он. – А я был готов. Я молил об этом тогда.

Наши взгляды встречаются. Его глаза – два темных озера боли.

– Но мне послали тебя. Ангела.

Мы минут десять сидим молча. Я давлюсь слезами, Артём теребит край пледа.

– Что с ними сейчас?

Мой Поцелованный Тьмой грустно усмехается.

– Я не заявил на них. В больнице сказал, что не помню кто это сделал. Ментам ответил так же. Но я все помнил. Каждый безумный смех, каждый блеск ножа. Я хотел убить их собственными руками. Чтобы смотреть, как они захлебываются своей же кровью, чтобы слышать их последний хрип. Но жизнь все решила иначе. Никита – звезда школьной футбольной команды сторчался в какой-то канаве. Ярик попал в ДТП, на мотике влетел в фуру, его даже не смогли полностью собрать. Эта сука, Марина, кончила свою жизнь в психушке. Она не могла предположить, что ее любимый братец пойдет на такое, и поехала кукухой. Вот сила слова, мать ее. Ляпнула, не подумав, чтобы обелить себя. А в итоге сколько жизней сгубила.

Артём делает глубокий вдох и проводит ладонью по своим полосам.

– Только Васька Мазуров безнаказанно ходит по земле. Я искал его все четыре года, эта гнида быстро свалила из города, когда узнала, что я выжил. Он думал, что я сдам его. Но я приготовил ему кое-что другое. Я свалил из того злачного места, переехал сюда. Пытался начать все заново. А потом увидел тебя.

Я придвигаюсь к нему ближе.

– После того, как ты меня спасла, я навсегда запомнил твои глаза, твой голос. Ты приходила ко мне во снах, там ты была моей. Я просыпался и ненавидел новый день, хотелось спать вечно, лишь бы видеть тебя. Но как я не пытался, я не смог тебя найти. Кто вызвал скорую, никто не знал.

– Это был мой отец, – тихо произношу я.

Артём кивает.

– С той ночи у меня остался твой крестик?

Артём снова кивает.

– Что ты сделаешь, когда найдешь этого Мазурова? – с тревогой в голосе спрашиваю я.

– Не знаю. Уже нет такой лютой жажды мести. У меня теперь есть ты, мне есть ради кого жить.

– Я люблю тебя, – чуть слышно произношу я и обнимаю его крепко.

– Я знаю, мой Ангел, – шепчет он мне в шею и его руки обвивают мою талию. – Я безумно тебя люблю.

ГЛАВА 50.

Артём

Это лето пахнет для меня духами моей Анюты. Солнце пробивается сквозь зеленые листья деревьев, и лучи ложатся на ее волосы тонкими золотыми прядями.

Мы сидим на веранде маленького кафе. Плетеный диванчик чуть скрипит, когда она двигается. Пират что-то рассказывает Нике, те смеются. Я молчу.

Не потому что мне нечего сказать, а потому что мне достаточно просто смотреть.

Аня пьет лимонад, оставляет на трубочке след от помады, и я ловлю себя на том, что запоминаю такие мелочи. Как двигается ее плечо, когда она поправляет волосы. Как глаза чуть прищуриваются от солнца.

Я до сих пор не верю, что смог ей все рассказать. Что она услышала меня и самое главное – осталась.

Она знает, каким уродливым я являюсь снаружи. Знает, что под этой футболкой навсегда поселились шрамы и дыры. Но она не испугалась.

Я смотрю на нее и думаю: если она когда-нибудь уйдет, я не смогу вернуться к той жизни, что была рядом с ней. Потому что это будет уже не жизнь.

Пират что-то шутит про меня, все смеются. Аня улыбается, но вдруг ловит мой взгляд и замирает. В ее глазах плещется тихое «я здесь», и я понимаю, что мне больше ничего и не нужно.

Я беру ее за руку и переплетаю наши пальцы. Смотрю на тонкие пальчики, на аккуратно состриженные ноготки. Она теперь полностью моя.

Я одержим ей. Да, наверное, это так и называется. Но в этом нет темноты, нет страха и боли. Я просто хочу, чтобы она была счастлива. Чтобы смеялась так, как сейчас, и чтобы рядом с ней не было никого, кто посмеет ее обидеть.

Да чтобы рядом с ней вообще никого не было кроме меня. Эгоистично? Да.

И если для этого мне придется встать между ней и всем миром, я встану.

Ника вскакивает первой, на ходу допивает свой смузи, машет нам и что-то кричит про «позвоню вечером». Аня ей машет в ответ, смеется.

Пират остается еще на пару минут, но телефон в его руках уже вибрирует как сумасшедший. Он косится на экран, закатывает глаза:

– Ладно, голубки, я погнал. Через час клиент припрется.

– Что-то интересное будет в этот раз? – Аня с интересом смотрит на друга.

На днях она пристала к нему с допросом: какие самые глупые татуировки он делал?! Пирату пришлось несладко, потому что моя девочка не отпустила бы его без ответов.

– Мужик. Хочет на всю спину тату своей будущей жены, – Пират ухмыляется. – Надеюсь, она от него не сбежит до того, как я закончу.

– Романтик, – широко улыбается моя наивная Анюта.

– Идиот, – парирует Пират, кивает нам и сваливает в сторону мастерской.

Мы остаемся вдвоем. Тишина какая-то правильная и уютная. Веранда почти пустая, солнце мягко греет, пахнет кофе.

– Ну что, чем займемся этим летом? – спрашиваю я.

Аня улыбается, сразу начинает перебирать в голове кучу вариантов.

– Хочу на море. На самое настоящее, где вода прозрачная и песок белый. И еще я хочу устроиться на работу.

– Нет, – отвечаю сразу.

– Почему «нет»? – в ее голосе удивление и чуть-чуть обиды.

– Потому что тебе надо учиться. Это важнее.

– Но я могу и учиться, и работать.

– Аня, – я смотрю на нее и говорю медленно, – у тебя еще вся жизнь впереди, чтобы пахать. Сейчас твое время учиться, расти и отдыхать, а не гробить себя в какой-нибудь кафешке за копейки.

– Но мне неловко, что я живу с тобой в квартире, за которую платишь только ты.

– Так и должно быть.

Она морщит нос, делает вид, что обиделась, но я вижу по глазам, что нет.

– Значит, море? – уточняет она, игриво стреляя в меня глазками.

– Значит, море, – подтверждаю я и прикидываю, что мне придется взять дополнительные смены на работе.

Она смеется, пьет уже сок из моего стакана, и я понимаю, что лето для меня только начинается, и, черт побери, оно уже лучше, чем все мои прошлые вместе взятые.

Аня наклоняется ко мне, теплые пальцы касаются моей щеки. Я уже знаю, что будет дальше и замираю в предвкушении. Она тянется к моим губам, и я не собираюсь сопротивляться. Дам ей все, что она пожелает.

Мы целуемся медленно, сначала только губами, потом сплетаемся кончиками языков и вдруг я чувствую легкий толчок в столешницу. Шумно отодвигается стул напротив.

Я открываю глаза, поворачиваю голову и вижу его.

Васька Мазуров.

Он сидит, опершись локтями на стол, и дерзко ухмыляется. Сначала смотрит на Аню, потом на меня.

– Не ожидал увидеть вас вместе, – ядовито произносит он. – Че, Тём, как жизнь?

У меня внутри все сжимается, будто кто-то обхватил тело железной петлей. А ладонь Ани тихо стискивает мою под столом.

ГЛАВА 51.

Аня

– Ты че тут делаешь? – сквозь стиснутые зубы цедит Артём.

Я чувствую, как его ладонь под столом напряглась, будто он готов сломать кость моей руки. Я смотрю на Артёма, его лицо каменное, глаза в тени ресниц, но внутри него бушует ураган.

Парень напротив ухмыляется шире, словно наслаждается каждой секундой.

– Молодец, что не сдал меня ментам, – лениво бросает он.

– Я с тобой еще разберусь.

Артём резко вскакивает, ножки дивана скрипят по полу. Его ботинок со всего размаху толкает стол, стаканы звенят, один опрокидывается, вода растекается по скатерти. Люди за соседними столами оборачиваются.

Я встаю и делаю шаг назад. Мне становится очень страшно.

– Ты, ублюдок! – голос Артёма срывается. – Вы ни за что изуродовали меня и сломали мою жизнь!

У меня внутри все холодеет, ладони липкие, сердце бухает в горле. Я никогда не видела его таким. Артём будто пылает и готов в любую секунду вцепиться и разорвать.

А этот, как уже я поняла – Вася, тоже поднимается. Его взгляд становится тяжелым, злобным, губы искривлены в насмешке.

– Как это ни за что? – он почти рычит. – Ты изнасиловал Маринку!

Я с трудом сглатываю, потому что в его голосе нет сомнения. Он верит в это.

– Я этого не делал! – Артём кричит так, что у меня по коже бегут мурашки. – Ее слово было против моего!

– Нет, – Вася прожигает взглядом яростного Артёма, а потом вдруг переводит взгляд на меня. – У нас был свидетель.

Мир вокруг замирает, все звуки будто глохнут. Я уже знаю, что он скажет, но мозг отказывается это принимать.

– Твоя милая Аннушка была тем свидетелем.

У меня в груди все ломается, все внутренности словно срываются в бездну.

Сердце бьется так громко, что я почти не слышу собственного дыхания. Голова кружится. Я хватаюсь за край стола, иначе просто упаду.

– Ч-что? – шепчу я.

Артём резко поворачивается ко мне. Его глаза дикие и полные боли. Он будто ищет в моем лице правду.

А я… я не знаю, как дышать.

– Да, да, – Вася давит, наслаждаясь каждой секундой. Его голос режет по живому. – А ты как думаешь, почему Никита поверил? Думаешь, слова его сестры-шлюхи имели значение? Нет. Только когда Аня подтвердила, что видела, как ты затаскивал Маринку в подъезд… Только когда она сказала, что потом забирала ее оттуда всю использованную, только тогда Никита и слетел с катушек.

У меня мир рушится. Я не дышу. Не моргаю. Голова гудит так, будто кто-то стучит молотком по темечку. Все тело ватное. Сердце в пятках, и я не чувствую пола под ногами. В ушах звон. Слова Ваcи врезаются в меня, как ножи.

Я? Я это сказала? Но я не помню.

Я ничего не помню!!!

Артём молчит. Его губы дрожат, глаза полны такой боли, что меня выворачивает изнутри. И в этих глазах я замечаю слезы. Настоящие. Мужские. Отчаяние. Разочарование. И он уходит, отталкивая от себя соседний стул. Просто отворачивается и идет прочь, будто я для него больше не существую.

– Артём! – я срываюсь с места, бегу за ним, ноги путаются. – Я такого не говорила!

Он останавливается и медленно оборачивается. Его ладони сжимаются на моих плечах, сильные и горячие. Он стискивает пальцы так крепко, что мне становится больно.

– Ты помнишь это? – хрипит он, глядя прямо мне в душу.

Я качаю головой, дыхание сбито, голос хрипит:

– Нет! Я не помню.

Он смотрит еще секунду, и в его глазах разрастается пропасть.

– Тогда что мне с этим делать, Аня? – его голос дрожит. – Что мне с этим дерьмом делать???!!!

Я хватаюсь за его руки, смотрю на него умоляюще.

– Я не помню, но я знаю себя. Я бы не сказала такого. Я клянусь!

Артём рвано вздыхает, и вдруг на повышенных тонах, почти с криком произносит:

– Да откуда такая уверенность?!! Ты понимаешь, что ты натворила?

Люди вокруг замерли, следят за нами, как будто смотрят сериал. Но мой мир сузился только до Артёма. Я хочу достучаться до него.

– Не иди за мной, – резко бросает он и отталкивает меня, будто боится сломаться прямо здесь.

И уходит.

А я стою посреди веранды, слезы катятся из глаз, дыхание сбивается, в груди пустота. Кажется, еще шаг, и я упаду.

И тишина.

Даже смех со стороны кафе не звучит больше.

Я плачу беззвучно и чувствую, что теряю Поцелованного Тьмой.

ГЛАВА 52.

Аня

Я стою напротив нашей квартиры. Сердце бьется так, что звуки гулко отдаются в висках. Делаю решительный шаг вперед и стучу в дверь.

– Артём, открой, пожалуйста, – я словно умоляю о последнем шансе. – Это не правда… Я не могла… Я ведь не умею врать, только открой.

Тишина. За дверью ничего. Ни шагов, ни дыхания.

Я снова стучу, сильнее, уже ладонями, кулаками, мне больно, но я не останавливаюсь.

– Артём! Ты слышишь меня?!

В горле сухо, глаза горят от слез, я шмыгаю носом, впиваюсь в дверную ручку и тяну, тяну, будто смогу ее вырвать.

И вдруг приоткрывается соседняя дверь. На пороге появляется женщина в халате, с мягкими глазами, но смотрит на меня с жалостью, от которой хочется кричать.

– Здравствуйте, – тихо говорю я, чуть разворачиваясь к ней. – А вы Артёма не видели?

Она вздыхает и протягивает мне ключи.

– Он заходил минут десять назад, – произносит спокойно, но каждое слово падает на меня, как кирпич. – Сказал, чтобы вы собрали свои вещи, и ключ мне вернули. Он больше не будет снимать эту квартиру.

У меня подкашиваются ноги. Ключи дребезжат в руках, будто чужие. Слова обжигают хуже огня.

Собери вещи. Верни ключ. Все.

Я моргаю, а слезы сами катятся по щекам, горячие и соленые. Соседка что-то говорит еще, но я не слышу. В груди разрастается холодная и черная дыра.

Я опираюсь лбом о дверь, крепко зажимаю кулаки, прижимаю ключи к груди, будто они последнее, что осталось от него. Последнее, чего он касался.

– Нет, – шепчу, едва слышно. – Нет, нет, нет…

Слезы душат, дыхание сбивается, я всхлипываю в пустой коридор, и мне кажется, что стены давят. Он вычеркнул меня. Вырвал из своей жизни, будто я никогда в ней не была.

Я не могу поверить. Только вчера он смотрел на меня так, словно я его спасение. Только вчера его руки были моей крепостью. И вот теперь я стою одна с ключами, которые ничего больше не открывают.

В груди боль такая, что я хватаюсь рукой за сердце, боюсь, что оно не выдержит.

Квартира встречает меня пустотой. На полке нет его дезодорантов, нет его футболки на спинке стула. В ванной тоже пусто, даже зубная щетка исчезла.

Артём собрался быстро, как будто вырвал себя из этих стен, стараясь не оставить ничего.

Я смотрю на свою половину шкафа: пара футболок, джинсы, косметичка, книги. Все это умещается в маленькую сумку. Я собираю вещи машинально, пальцы дрожат. Слезы капают на ткань, но я не вытираю их.

Когда закрываю за собой дверь, отдаю соседке ключи и ухожу, не оглядываясь.

На выходе из подъезда мой взгляд цепляется за мусорные баки.

И там…

Я замираю.

Мой белый плюшевый медведь! Тот самый, что Артём подарил мне. У него теперь порвана мордочка, вата торчит наружу.

Вот и Потапыч пострадал.

Дома меня встречает мама. Ее глаза сразу полны тревоги, она прижимает меня к себе.

– Доченька, что случилось? – ее голос мягкий, а я только шепчу сквозь рыдания.

– Он ушел… он ушел от меня…

Мама гладит меня по волосам, шепчет что-то утешающее, но слова проходят мимо.

И тут раздается голос отца. Резкий и холодный, как нож.

– Ты что, беременна?

Я вздрагиваю и поворачиваю голову в сторону родительской спальни.

– Нет! – кричу, глотая слезы, и убегаю в свою комнату, хлопнув дверью.

Бросаюсь на кровать, дрожащими пальцами снова набираю номер Артёма.

В сотый раз абонент недоступен.

– Артём, – шепчу в подушку, – пожалуйста, поговори со мной.

Только гудки в моей голове, и они бьют по нервам, как молотки.

Я лежу лицом в подушку, кажется, от боли я сойду с ума.

Раздается тихий стук в дверь, я не реагирую. И все равно дверь осторожно открывается.

– Анечка, – тихо зовет меня мама.

Она заходит в комнату с подносом, на котором дымится кружка чая. Запах мяты и мелиссы разливается по комнате. Мама ставит чашку на столик, садится рядом.

– Попей, станет легче, – шепчет она.

Я только качаю головой и сильнее утыкаюсь в подушку.

Мама не настаивает. Она гладит меня по волосам, медленно и нежно.

– Я не буду спрашивать, что случилось, но я рядом. Ты можешь просто поплакать.

Все, что я держала в себе, вырывается наружу. Я утыкаюсь лицом в ее колени, слезы текут ручьями, а она обнимает меня, баюкает, как маленькую.

– Все будет хорошо, доченька, – повторяет мама. – Даже если сейчас кажется, что мир рушится. Даже если сердце болит так, что дышать трудно. Все равно будет свет.

Я всхлипываю, пальцы сжимаются на ее мягком халате.

– Мам… он… он меня бросил…

Мама крепче прижимает меня к себе.

– Значит, он сейчас не готов. Но ты у нас сильная, ты справишься. И если он твой человек, он вернется.

Я плачу еще сильнее, но теперь это не бездна, не падение в темноту. С ее руками на моей спине, с ее тихим дыханием я впервые за этот кошмарный день чувствую, что могу дышать.

Мама качает меня, как маленькую девочку, и я позволяю себе быть слабой.