Текст книги "Ты станешь моей (СИ)"

Автор книги: Кейт Морф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

ГЛАВА 53.

Аня

Я иду рядом с Никой по жаркой улице. Асфальт плавится, в груди пустота, но ноги сами несут меня к мастерской Пирата. Я надеюсь, что за этими стенами он, что я хотя бы увижу его тень.

Ника открывает дверь, раздается звон колокольчика. Внутри пахнет краской, антисептиком и до боли знакомым. Пират сидит за стойкой, крутит карандаш между пальцами, бросает на нас короткий взгляд.

– Привет, девчонки.

– Привет, – кивает Ника, рассматривая новые эскизы татуировок.

– Пират, – произношу тихо, – ты не видел Артёма?

Он делает вид, что удивляется:

– Нет, а что?

Я сразу чувствую: врет.

– Он на чердаке? – спрашиваю я прямо.

Пират хмыкает и качает головой.

– Да его тут реально нет. Хочешь, проверь сама.

Он откидывается на спинку стула, руки скрещивает на груди. Я делаю шаг ближе, мой голос дрожит, но я держусь:

– Пират, ты не можешь вот так сейчас от меня отворачиваться.

Парень смотрит долго, прямо в глаза.

– Слушай, Ань, – вздыхает он и проводит рукой по своей бородке, заплетенной в тонкие косички. – Мой тебе совет: не ищи его. Дай ему время разобраться в себе, в своих чувствах.

– Но, – я начинаю, но он сразу же перебивает:

– Я не знаю, что между вами произошло. Но Артём – сложный тип, ты сама это знаешь. Ему иногда проще исчезнуть, чем остаться и объяснить.

Внутри меня все сжимается, сердце словно в кулак зажали.

Ему проще. А мне?

Я грустно вздыхаю, вытираю щеку, хотя слезы и не заметила.

– Легко сказать, – шепчу я.

Я делаю шаг назад, оглядываюсь на лестницу, ведущую к чердаку. Она старая, деревянная, со скрипом на каждой ступени. Пират замечает мой взгляд, качает головой:

– Ань, я серьезно, его тут нет.

– А я проверю, – отвечаю я решительно и иду к лестнице.

С каждым шагом дышать становится сложнее, неизвестность сводит с ума. Ника шепчет мне в спину:

– Ты уверена?

Я киваю, хотя сама не уверена ни в чем.

Поднимаюсь наверх, каждый скрип под ногами звучит громче моего дыхания. Дверь чердака приоткрыта, щель узкая, но свет пробивается.

Я толкаю ее ладонью и жадным взглядом впиваюсь в обстановку. Но тут пусто. Только старые коробки, пыльные тюки, запах сырости. На диване лежит его черная толстовка, брошенная комком. Я подхожу, прижимаю ее к лицу, вдыхаю знакомый запах. Сердце рвется наружу.

– Артём…

Сажусь прямо на пол, уткнувшись в ткань. Кажется, что весь мир рухнул. Он был здесь совсем недавно.

Слезы катятся по щекам, и я не успеваю их стирать. Внутри пустота и злость вперемешку.

– Ну и пусть, – шепчу я в пространство. – Я все равно буду тебя искать. Хоть весь город переверну.

Внизу скрипит ступенька, Пират поднимается. Он показывается в открытом люке и молчит. А я сжимаю толстовку в руках и смотрю на него.

– Я его не отпущу, – говорю я тихо, но так, что сама слышу сталь в своем голосе. – Так и передай своему другу!

И Пират впервые не отшучивается и не прячет глаза, а просто кивает.

Выйдя из мастерской, мы с Никой садимся на лавке неподалеку, прямо под раскидистой липой. Воздух стоит тяжелый, день сегодня жаркий, но здесь хотя бы тень.

Ника щелкает семечки, лениво бросая шелуху в целлофановый пакет. Я поджимаю ноги, уткнувшись подбородком в колени.

– Может, еще раз на квартиру сгоняем? – спрашивает подруга.

Я медленно качаю головой:

– Нет смысла. Там уже живут другие.

Ника зевает, а я вдруг распрямляюсь, будто током ударило.

– Я знаю, что нужно делать!

Она щурится, поворачиваясь ко мне.

– Ну-ка!

– Мне нужен хороший психолог, – выпаливаю я и опускаю ноги на землю. – Гипноз должен помочь. Я должна все вспомнить. Даже не для Артёма, а для себя. Потому что жить с этим черным пятном в голове тошно.

Ника перестает щелкать семечки, подозрительно смотрит на меня.

– Ань, ты уверена? Это ж не игрушки.

– Уверена, – говорю я, и сама удивляюсь, насколько твердо прозвучал мой голос. – Я не могу так, как будто у меня половину жизни вырезали. И я сама себе противна от того, что могла оговорить Артёма. Я ведь не могла!

Подруга закусывает губу, разглядывает меня.

– Тогда надо найти хорошего специалиста. Не шарлатана.

– Найдем, – киваю я.

И впервые за долгое время я чувствую, что у меня есть хоть какая-то ниточка. Не к Артёму, а к себе самой.

ГЛАВА 54.

Артём

– Артём, ты один остался, – строго произносит начальник, заглядывая в раздевалку.

Я все еще в старых шмотках, в которых таскал ящики с картошкой.

– Хотите я сегодня закрою? – смотрю на мужчину.

Начальник мнется с ноги на ногу, решается. Я слышал сегодня, как он говорил, что у дочки день рождения и ему хочется приехать домой пораньше. И я специально тяну время, чтобы дожать его.

– Ладно, – сдается он, протягивая мне связку ключей. – Только последнюю дверь на три оборота.

– Хорошо.

Дверь захлопывается, и сразу становится тихо, как в гробу.

Я остаюсь на складе один, как и планировал. Сегодня мое место ночевки здесь.

У стены стоит скрипучий диван, который работники приволокли для отдыха. Пахнет пылью, землей и сыростью. Я валюсь на него, достаю телефон. Экран светится в темноте. Листаю фотографии, как самый конченый мазохист. Рана кровоточит, а я специально пальцем в нее лезу.

На фотках Аня смеется, поджимает губы, злится, целует меня в щеку. Все это еще вчера казалось настоящим. Вот эта фотка мне нравится особенно. Мы лежим на полу на квартире, Аня на моем плече, оба смотрим в камеру. Темнота скрывает наши лица, но глаза блестят.

Радостные моменты, которыми жизнь меня лишь раздразнила. Она показала, как хорошо может быть, а теперь внутри только пустота.

Блядь!

Я зажмуриваюсь, но не помогает. Перед глазами все равно ее лицо. Я хотел верить, что она – мой шанс. Что хоть раз в жизни судьба не издевается. Но когда этот ублюдок Мазуров назвал ее имя… когда я услышал, что она подтвердила тогда, что я тронул Маринку… мир снова рухнул.

И ведь пазл сложился. Никита тогда сорвался не только из-за слов сестры. Он был уверен. Почему? Потому что свидетелем оказалась Аня. Та, кто потом спасла меня на дороге. Та, кто целовала мои шрамы, будто они священные. Та, кому я поверил больше, чем себе.

Зачем? Зачем она это сделала? Мы тогда виделись всего раз-два. Не было между нами ничего. Я не обижал ее, не унижал. Я даже имени ее не запомнил. А она… Она просто взяла и подписала для меня приговор.

«Он ее тащил в подъезд». «Она ее забирала оттуда использованную».

Я слышу эти слова, будто они звучат прямо сейчас, и не могу дышать.

Я не знаю, что хуже: то, что меня резали и били те, кого я считал братьями или то, что все началось с нее. С ее голоса.

Я. НЕ. ПОНИМАЮ! Может, ее заставили? Может, ей показалось? Но факт остается фактом: ее слово сломало мою жизнь.

И теперь она плачет и тянется ко мне. Клянется, что не могла так сказать. Но я-то знаю цену этим словам. Когда-то я поверил и чуть не умер.

Телефон выскальзывает из рук, и с грохотом падает на пол. Я отворачиваюсь лицом к спинке дивана.

Зачем, Аня? За что?

Ответа нет. И, наверное, никогда не будет.

Я сам себе сто раз задавал этот вопрос: почему я поверил Мазурову? Ведь мог врезать по его довольному ебалу, мог плюнуть на него и даже не задумываться.

Но я поверил, потому что в моей жизни предательство всегда приходило именно от тех, кому я доверял.

Я видел, как «друзья» издевались надо мной. Видел, как девушка, в которую я начал влюбляться, без колебаний выдумала ту ночь, чтобы отмазаться от отцовского ремня. Я научился: если есть выбор между верой в хорошее и верой в худшее – худшее всегда оказывается правдой.

И потому, когда Мазуров сказал про Аню, я поверил.

Не потому что хотел, а потому что во мне сидит червь: «А вдруг и правда?».

Потому что я не считаю себя достойным любви. Потому что мне всегда проще поверить, что меня предадут, чем в то, что кто-то будет рядом до конца.

Да, он мог соврать, мог специально ударить в самое слабое место.

Но у меня уже был опыт, из-за которого я ношу на теле шрамы. Я слишком хорошо знаю: даже самые близкие могут вонзить нож. И когда он произнес ее имя, я увидел в глазах Ани растерянность. Этой доли секунды мне хватило, чтобы сорваться в пропасть.

Я чувствую, как сжимается горло, как в груди растет тупая тянущая боль. Та самая, которую я привык глушить. Фоновая. Она всегда со мной. И сейчас она обрушивается, накрывает целиком, будто бетонная плита.

Глаза жжет. Я перекатываюсь на спину и втыкаюсь взглядом в потолок, стиснув зубы так сильно, что сводит челюсть. Слезы все равно прорываются.

Это похоже на то, как режут ножом по старым шрамам. Они вроде бы затянулись, но стоит нажать чуть сильнее, и они снова открываются.

Телефон вдруг оживает на полу. Вибрация разносится по складу.

Звонок от Ани. Я замираю, сердце рвется наружу, хочу ответить. Хочу услышать ее голос, хочу, чтобы она сказала: «Я все вспомнила. Я нашла объяснение. Я не виновата».

Хочу верить, но в ту же секунду меня окутывает страх.

Я не выдержу второй раз. Если снова окажется ложь, если снова ее слова разорвут меня, я не выстою в этом бою.

Палец зависает над экраном, а потом я скидываю звонок.

Через секунду – новый вызов.

Я задыхаюсь, внутри все сжимается. Скидываю снова, затем подскакиваю с дивана.

– Хватит! – ору истошно в темноту.

Со всей силы бросаю телефон в стену, он ударяется с глухим треском и разлетается на части. Гулкий звук отдается эхом, а я продолжаю кричать до хрипоты. Так, что легкие выворачивает. Так, что кровь приливает к вискам.

Кричу в пустоту склада, в бетон, в ржавые балки. Кричу от боли, от любви, от бессилия. Кричу, пока голос не срывается.

И падаю обратно на диван, сгибаюсь пополам.

Фоновая боль накрывает меня целиком, как тогда, когда я висел на цепях, когда молил о смерти, но выжил. Только сейчас еще хуже. Тогда враг был снаружи, а теперь – внутри.

Я люблю ее.

Черт возьми, я люблю ее так сильно, что ненавижу себя за это!

ГЛАВА 55.

Аня

Я сижу на кровати, поджав под себя ноги. Слезы высохли, но горло все еще дерет так, будто внутри потерли наждачкой. В дверь тихо стучат. Я сначала не хочу отвечать, но дверь приоткрывается сама.

Папа осторожно заходит в мою спальню. На его лице нет привычной строгости, только усталость и жалость. Я никогда не видела его таким.

Он садится на край кровати и долго молчит, а я не выдерживаю.

– Пап, – сглатываю я, – расскажи мне все. Только без недомолвок. Я больше не могу жить в этой пустоте.

Он закрывает глаза, будто собирается с силами. И потом начинает говорить.

– Я сам попросил перевод на работе, чтобы уехать в другой город, начать все заново. Я видел, что с тобой происходит. Ты была совсем девчонкой, попала в нехорошую компанию. Я боялся, Аня. Каждый день боялся, что потеряю тебя.

У меня сжимается сердце. Я не знаю, что сказать.

– А потом та история, – он осекается, смотрит на меня прямо. – Ты же думаешь, что просто все забыла? Нет, Ань. Это я настоял. Я нашел хорошего психотерапевта, он помог стереть страшные воспоминания. Я видел, как они ломали тебя изнутри. Ты перестала спать, перестала смеяться. Ты носила в себе такой груз, который тебе было не по силам тащить. Я принял решение за тебя.

Меня будто ударили по затылку.

– Ты стер мою память? – шепчу я, не веря в то, что слышу.

– Не я, – качает он головой. – Но я был тем, кто поставил подпись. Я сделал это ради тебя. Ты моя единственная дочь. Я бы жизнь отдал, лишь бы уберечь тебя от всего этого ада.

Я чувствую, как глаза наполняются слезами. У меня смешиваются злость, обида и… нежность. Потому что я вижу перед собой не строгого железного отца, а мужчину, который пошел на отчаянный шаг ради меня.

– Я боялся за твое психическое здоровье, доченька. Боялся, что потеряю тебя еще тогда, когда ты увидела Артёма на дороге. Я помню, как ты плакала, как держала его за руку. Я не мог позволить, чтобы эти картины жили в тебе дальше.

Я не могу больше сдерживаться. Я бросаюсь к нему и обнимаю. Я чувствую, как его руки впервые за долгое время обнимают меня крепко, по-настоящему и без холодной отстраненности.

– Я злюсь на то, что ты сделал, – шепчу я сквозь слезы, – но я понимаю, почему.

Он кивает, и я впервые вижу в его глазах слезы. Я стираю пальцами первые слезинки, стекающие по его идеально выбритому лицу.

– Я еще месяц тогда наблюдал за состоянием Артёма, – произносит он тихо, стесняясь своей слабости. – Хотел убедиться, что парень справится. Он сильный оказался, и телом, и духом. Я думал, не выкарабкается, но он выкарабкался. И знаешь, Ань, он заслужил уважение. Я сейчас только многое понял.

Он переводит взгляд на меня и вдруг произносит:

– Прости меня, дочка. За то, что скрыл, за то, что решал за тебя. Прости.

Мое сердце сжимается, и я обнимаю его так крепко, будто боюсь потерять.

– Пап, – шепчу я, – а ты знаешь, кто сделал это с Артёмом?

Он долго молчит, а потом кивает:

– Да. Я провел свое расследование. Жалко мне было его… очень жалко.

И в груди что-то надрывается, я говорю едва слышно:

– Я люблю его, пап. Очень сильно люблю. И знаешь, мне кажется, все, что с ним произошло, это из-за меня.

Папа резко опускает голову, его брови съезжаются на переносице.

– Что?

Я тяжело вздыхаю, а потом сбивчиво и вкратце рассказываю все, что узнала. Про слова Василия, про то, что я будто подтвердила ложь Марины.

– Нет, – папа качает головой, – этого не может быть. Ведь Марину никто не насиловал.

– Я знаю! Артём мне сам сказал!

Слезы жгут глаза, и я выдыхаю, почти крича:

– Но я его оговорила! Зачем-то подтвердила ее слова. Я не помню почему, не помню!

И вдруг в следующую секунду небо вспарывает яркая молния, гром грохочет так, что дрожат стены. Страшно. И дождь начинается: сильный, тяжелый, словно мир вместе со мной плачет.

Я прижимаюсь к папе, и тихо, беззвучно плачу у него на плече.

– Пап, надо наказать этого Василия, – шепчу я.

Он гладит меня по голове, тяжело вздыхает:

– Уже.

Я поднимаю глаза, озадаченно глядя на него:

– Как это?

– Вчера его приняли с запрещенными веществами, – спокойно поясняет папа. – Потянет лет на десять.

Я киваю, не в силах больше говорить. Гроза бушует, капли дождя барабанят по окнам, а я плачу в объятиях отца и впервые за долгое время чувствую: мы снова семья.

ГЛАВА 56.

Аня

Я захожу в кабинет, снимаю с плеча рюкзак и сразу чувствую приятный запах, немного травяной, будто здесь всегда заварен теплый чай.

За окном моросит дождь, и капли стекают по стеклу узкими дорожками. Уже неделю идет дождь, словно сопереживая моему настроению.

Ольга Ивановна встречает меня улыбкой. Женщина сорока лет, в простой блузке, в строгой юбке и с добрыми глазами, в которых невозможно утонуть, но легко спрятаться от своей боли.

– Ну что, Аня, ты готова? – тихо спрашивает она. – Сегодня мы можем попробовать гипноз.

Я киваю, а сердце начинает биться быстрее.

– Да, я готова.

Она указывает рукой на диван. Я ложусь, чувствую под затылком прохладу подушки. Ольга Ивановна садится рядом, берет меня за запястье, ее пальцы легкие, почти невесомые. Голос спокойный и ровный, будто она читает мантру:

– Сделай глубокий вдох и выдох. Умница. Закрой глаза. Почувствуй, как тело становится тяжелым, а мысли текут, как дождь за окном. Ты в безопасности. Здесь никто тебя не обидит. Позволь памяти всплывать.

Я дышу глубже, веки тяжелеют. Мир отдаляется, становится туманным.

– Вдох и выдох, – прорывается тонкий голос Ольги Ивановны.

И вдруг в моей личной темноте всплывает картинка. Четкая, резкая, как вспышка.

Тягучие слова женщины проникают в меня, вызывая странные воспоминания…

Я дома. Сижу на диване, кажется, что-то читаю. И тут звонок в дверь, я открываю, на пороге стоит взволнованная Маринка. Моя лучшая подруга, я так рада, что она пришла. Ее взгляд сразу впивается в меня. Мы идем ко мне в спальню, садимся на мою кровать, подруга садится рядом слишком близко.

– Надо поговорить, – заговорщицки шепчет она.

– О чем? – я настораживаюсь.

Она прикусывает губу и смотрит мне прямо в глаза:

– Ань, послушай, мы же с тобой лучшие подружки.

Я киваю.

– Ты должна мне помочь. Вчера я затусила в клубе и поздно пришла домой, отец был в ярости. Короче, я кое-что ляпнула, чтобы он меня не побил. Ты должна сказать, что видела, как вчера Артём меня в подъезд уводил. И что потом ты нашла меня там с порванной одеждой.

Я сразу понимаю куда она клонит. Резко вскакиваю с кровати и хмуро смотрю на нее сверху вниз.

– Что? Ты издеваешься? Я не буду этого делать! Это ведь неправда!

Маринка ухмыляется, как кошка, поймавшая мышь.

– Скажешь, моя милая. Иначе сама пожалеешь.

– Нет! – я чувствую, как во мне все закипает. – Так нельзя! Ты, значит, в клубе была, отдыхала, веселилась, за временем не следила. Но зачем Артёма приплетать?

– Это не твое дело, – холодно отвечает она и встает. – Сделаешь, как я сказала.

Выражение ее лица меняется. Она снимает маску милой и доброй подруги, передо мной теперь стоит настоящая стерва, которая готова идти по головам ради своей выгоды.

– Я так не скажу, – качаю головой.

И тогда она вытаскивает телефон из кармана. Пальцы ее уверенные, будто она знала, что этот момент наступит.

– Ну ладно. Тогда придется показать тебе несколько очень интересных фото.

Она поворачивает ко мне экран своего мобильного, я присматриваюсь. Я. Голая. Лежу на кровати, глаза закрыты. И рядом Вася, ухмыляющийся во весь рот. На нем только трусы.

Я чувствую, как земля уходит из-под ног.

– Откуда это? – у меня в горле пересохло.

Марина улыбается противно-противно!

– Помнишь, как ты перебрала на вечеринке у Васьки? Ну вот, мы решили немного повеселиться.

– ЧТО? – я срываюсь на крик. – Повеселиться???

– Да расслабься, дурочка, – Маринка фыркает. – Он к тебе даже не притронулся. Просто лег рядом, и мы вас пофоткали.

Я начинаю задыхаться. Слезы сами катятся по щекам.

– Зачем вы это сделали?

– Говорю же, ради прикола, – усмехается она. – И теперь перед тобой встал выбор: либо ты подтвердишь мои слова про Артёма, либо завтра эта фотка будет у всех. У твоих одноклассников. У твоей мамы. У твоего папы.

Я хватаюсь за голову. Сердце колотится так, будто сейчас вырвется наружу.

– Папа, – шепчу сама себе под нос.

Я знаю, он убьет меня, если увидит это. Он убьет себя от стыда.

Маринка склоняется ко мне и шепчет ядовито:

– Всего лишь одно слово, Ань. Подтвердишь, и я удалю все. Никто никогда не узнает об этих фотках.

Сука! Как же так можно? Я ей доверяла, считала близкой подругой. А она так со мной поступает… Правы были родители, их компания – не для меня.

– Но… Артём, – я всхлипываю. – Он же ни при чем. Это ложь!

– Ложь, правда, какая разница? – Маринка улыбается гадко. – Все равно поверят мне. А ты станешь моей подругой, которая поддержала меня. Красиво же?

Я чувствую, как у меня подкашиваются ноги. Словно меня прижали к стене, и выхода нет. Они загнали меня в угол. Я задыхаюсь от унижения и ужаса.

– Всего лишь подтверди мои слова, – она говорит тихо и почти ласково. – И все закончится.

Слезы текут по щекам, я уже не могу их сдерживать. Внутри пустота. Боль. Страх.

– Да не ссы ты, Анька, ничего не будет. Просто скажешь и все. Будем дальше вместе тусить. Так что, ПОДРУГА?

– Я…, – мой голос дрожит, – я согласна.

Все. Точка. С этого момента моя жизнь сломана.

Я резко открываю глаза. Комната снова всплывает вокруг меня. Шум дождя за окном. Ольга Ивановна сидит рядом, внимательно смотрит.

– Ты все вспомнила?

Я прижимаю руки к лицу. Меня трясет.

– Да… Господи…, – выдыхаю я. – Я вспомнила…

Слезы жгут глаза, но внутри больше нет пустоты. Теперь там боль и ярость, такая острая, что невозможно дышать. Мне хочется кричать, бить стены, рвать волосы. Потому что правда оказалась хуже, чем я могла представить. Я продала Артёма за свое спасение, за жалкую попытку избежать позора.

Я предала его!

И теперь я ненавижу не Марину, не Васю. А себя.

Я сажусь, согнувшись, сжимаю голову руками, и слышу ровный голос Ольги Ивановны:

– Это тяжело. Но ты сильнее, чем думаешь.

Я поднимаю на нее глаза, полные слез.

– Он должен знать правду, – говорю я тихо. – Пусть он возненавидит меня. Пусть никогда не простит. Но я больше не могу жить с этим.

Ольга Ивановна кивает.

– Это и есть первый шаг, Аня.

Я встаю, ноги дрожат, но внутри есть какая-то новая твердость. Черное пятно, которое висело в моей памяти, наконец прорвалось наружу. И теперь я знаю: я найду Артёма и все ему расскажу.

Пусть после этого я останусь одна. Пусть он отвернется. Но он имеет право знать, за что я его предала.

Я вытираю слезы и впервые за эту неделю чувствую не только боль, но и решимость.