Текст книги "Ты станешь моей (СИ)"
Автор книги: Кейт Морф
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)
ГЛАВА 10.
Аня
На часах восемь ноль три. Я стою у зеркала, кручу в пальцах заколку, но не решаюсь заколоть ею волосы.
Глупо. Это же не свидание, это жестокий бой.
Поэтому я кидаю заколку в ящик и завязываю небрежный пучок. Затем уже в четвертый раз перекладываю ключи из одной сумки в другую.
Телефон – в карман. Документы – в карман. Пауэрбанк куда??? Нет, все-таки в рюкзак.
Сегодня у Игоря бой и я очень сильно волнуюсь за него. Не то чтобы я влюбилась в него с первого взгляда, я вообще не из таких. Но он… другой. В нем есть что-то очень ровное, умное и спокойное. Как будто все в своей жизни он делает осознанно.
Я поправляю худи. Под ним – простая и не обтягивающая футболка. Джинсы, никаких юбок, никакого вычурного макияжа. Незаметно и просто, чтобы не выделяться из толпы в клетке.
В рюкзаке еще лежат наушники, бутылка воды и блокнот.
Я знаю, как врать, долго готовилась к этой ночи. Родителям я сказала, что пойду к Нике. Мы с ней «делаем проект» по практике, бла-бла, факультет искусств, все как надо.
Мама кивнула. А папа просто промолчал.
Выхожу из подъезда и слышу знакомое гудение мотора.
Папина машина останавливается у тротуара, опускается заднее окно.
– Ты куда? – папа спрашивает спокойно, но я ощущаю в его голосе настороженность.
У меня перехватывает дыхание. Он не должен узнать ни сейчас, ни потом.
Никакого проекта. Только кровь, шум, пот и напряжение в клубе, в который я обещала себе не возвращаться.
– К Нике, – улыбаюсь как можно естественнее. – У нас проект, помнишь?
Он хмурит брови.
– В восемь вечера?
Я нервно сжимаю ремешок рюкзака.
– Ну, да. Мы же обе учимся в художке, у нас график такой, ночной. Ты же сам говорил: творчество – оно не по часам.
Папа молчит, но смотрит на меня так, словно видит меня насквозь. Я напрягаюсь, в голове появляется мысль: вдруг он сейчас скажет: «А ну-ка быстро домой» – и все.
Плакал весь мой план. Но папа неожиданно произносит:
– Олег тебя отвезет.
Я прячу облегченный выдох в кивке.
– Хорошо, спасибо.
Папа выходит из машины, отдает четкий приказ своему водителю. И через три минуты я уже сижу на заднем сиденье черной машины. За рулем – Олег, водитель папы, спокойный и немногословный.
– Олег, а можно включить музыку? А то от такой тишины повеситься хочется.
Мужчина в военной форме включает тихую музыку, и мы едем. Улицы скользят за окнами. Ночь устрашающая, как будто город готовится к чему-то опасному.
Я смотрю в окно и думаю: зачем я туда еду? Здравый смысл все же прорывается сквозь ванильную пелену.
Сначала я пыталась отговорить Игоря от этого жестокого мордобоя, но он был непробиваем. И я призналась себе, что если он решил выйти в клетку, я хочу это видеть.
Мне хочется понять, кто он на самом деле. И почему мне так страшно, когда я думаю о другом. О том, что он может проиграть или что в клетке может быть кто-то, кого я не готова увидеть.
В голове щелкает: а если там будет он?
Я не думала о нем специально. Не искала, не вспоминала, но иногда ночью я ощущаю, как что-то сжимается внутри, стоит только прикрыть глаза.
И вот теперь я еду в ночь, как будто к нему навстречу.
Если он все же оклемался после того страшного боя, шанс встретить его там – один из миллиона.
– Куда заезжать, Ань? – спрашивает Олег, слегка повернувшись ко мне.
– К главным воротам, – отвечаю я, – дом 14.
Он кивает. А я еще сильнее сжимаю ремешок рюкзака.
Олег даже не успевает заглушить мотор, когда на улицу выбегает Ника.
– Ого! – подруга хлопает глазами. – С водителем, как президент.
Я быстро сползаю с заднего сиденья, стараясь выглядеть максимально непринужденно.
– Отец приставил, – бурчу я.
Ника скрещивает руки, приподнимает бровь.
– Все так серьезно?
– Ага, – я киваю. – Пошли быстрее.
Она ведет меня через кованые ворота, которые открываются с глухим щелчком. Дорожка к дому выложена бежевым камнем, аккуратные кусты вьются вдоль фасада. Меня встречает особняк в два этажа с широким балконом, большими окнами и теплым светом внутри.
У Ники всегда было как в кино: богато, красиво и немного нереально.
Ника открывает дверь в свою светлую и просторную комнату, с мольбертом у окна и сотней разбросанных кистей.
– Ну что, – говорит она, бросая телефон на кровать, – сначала перекусим, или сразу в ад?
– В ад, – отвечаю я.
Телефон вибрирует в кармане. На экране мигает сообщение.
Игорь: «Я уже на месте. Ты приедешь?».
Я: « Да, я уже у Ники, скоро будем выезжать».
Через мгновение прилетает ответ.
Игорь: «Хорошо. Этот бой – для тебя».
Я сижу на кровати, сжимая мобильный в руке.
Это глупо, но в этот момент я почти верю, что ничего не случится. Что это просто ночь, просто бой, просто парень, которому я нравлюсь.
Просто он хочет победить для меня.
На экране мигает новое сообщение.
Игорь: «Победа будет громкой. Хочу, чтобы ты гордилась».
Я набираю ответ, но стираю. Не знаю, что сказать. Самоуверенность Игоря удивляет.
Надеваю капюшон на голову и смотрю на Нику.
– Готова?
Подруга кивает.
– Поехали.
ГЛАВА 11.
Артём
Желтый и тусклый свет омрачает бетонный пол. Толпа вокруг жужжит, ожидая начала представления.
Внутри все тянется, сжимается, как перед прыжком в ледяную воду.
Я в клетке.
Стою босиком, на кулаках намотаны черные бинты. Сжатые пальцы не слушаются, дрожат от ярости, что секунда за секундой наполняет меня.
Разогреваюсь. Медленно. Круг за кругом. Под ногами – серый и замызганный пол. Он сотни раз чувствовал чужие падения. Да и мое тоже. Фантомная боль отдается в ребрах.
Все здесь пахнет потом, злостью и железом.
Мир сужается, я перестаю слышать толпу. Только глухое биение сердца. Готовлюсь. Кровь бурлит в венах, как гребанный грязевой оползень, сметающий все на своем пути.
Отвожу взгляд в сторону. Вылизанный появляется в клетке. Белая футболка. Чистое лицо. Слишком правильные движения.
Он еще не понял, куда попал?!
Уверенность у него ненастоящая, а нарисованная. Но держится он ровно, как будто все у него под контролем.
Я не знаю, как его зовут. Мне и не надо. Достаточно того, что я помню, как он трогал ее, как стоял рядом с ней.
Пока судья объясняет правила (хотя какие тут могут быть правила?! Так только, для вида), я ставлю руки на пояс и осматриваю толпу.
Сердце замирает, будто чувствует скорую встречу.
И тут сквозь сотни разных лиц я вижу ее. Как будто вспышка в затемненной толпе.
Капюшон сполз, волосы распущены. Стоит прямо за спиной этого вылизанного и смотрит.
Глаза зеленые, яркие, как всегда. И в них я сразу вижу страх.
За кого? За него?
Что-то во мне ломается.
Судья заканчивает свою постановочную речь и командует. Мы встаем друг напротив друга. Парень бросает на меня самодовольный взгляд, уверен, что выиграет.
Не выйдет.
Я рвусь вперед. Не по правилам, не по технике, а по-звериному.
Первый удар приходится в корпус. Он не ожидает, воздух вылетает у него из груди. Парень пятится, поднимает руки, встает в стойку. Но уже поздно.
Я вспоминаю его пальцы на ее талии.
Бью снова сначала в скулу, затем в висок. Кулаки режут воздух. Он падает, но шустро поднимается. Захлебывается.
Он слабее.
Он не про это.
Он про красивые слова.
Вылизанный пытается ответить, проводит боковой, но слабый.
Я смеюсь. Удар коленом в живот, он валится на прутья. Судья что-то орет, но я не слышу.
Я вижу только ее. Как она сжалась, как она не может отвести ошарашенный взгляд. Как будто хочет понять, кто я такой.
Мой кулак летит в подбородок, парень снова падает и не встает.
Сил нет.
Тишина замирает на секунду, как перед бурей.
Судья тянет меня назад, я вырываюсь.
Я стою над ним, дышу тяжело.
Это тебе за нее.
Голова гудит, пальцы в крови – не знаю, его или моей.
Внутри клокочет ярость, хлещущая, как кипяток. Не остановить. Ни ударами, ни кровью, ни чужим дыханием.
Я не знаю, почему так реагирую, откуда берется вся жестокость, превращая меня в монстра. Темный демон, что сидел в моем искалеченном теле вырывается наружу. Требует возмездия.
Сверху сажусь на парня. Клетка дрожит, толпа ревет. Я знаю, что многие ставили на мой проигрыш, теперь рвут на себе волосы и пытаются привести в чувства вылизанного.
Подо мной его мягкое и слабое тело. Он поднимает руки, хочет прикрыться.
Не поможет!
Раз. В челюсть.
Два. В висок.
Три. В нос.
Хруст, он стонет и уже не отбивается, не дышит ровно.
Он – просто мишень.
Из-за того, что просто позволял к ней притрагиваться.
Снова и снова.
Тьма опасна, когда полностью поглощает тебя.
И вдруг сквозь затуманенный разум, сквозь пелену злобы и ярости я слышу истошный крик. Высокий, пронзительный. Сквозь шум, сквозь кровь в ушах.
– Остановись!
Я мгновенно замираю, окровавленный кулак зависает в воздухе.
– Прошу тебя! – орет она.
Голос рвется, хрипит, я вижу, как дико она меня боится, как ее аккуратный подбородок трясется.
Девчонка стоит у самой клетки. Вцепилась в прутья так, будто они держат ее на ногах. Будто еще немного и она со всей силы погнет сталь. Глаза огромные, как у испуганного зверя. Она дрожит. Дышит тяжело.
Но смотрит прямо на меня. И я не могу оторваться.
Вылизанный подо мной стонет. Судья вбегает сбоку, орет, оттаскивает меня. Я не сопротивляюсь. Уже нет.
Мир вокруг медленно сдвигается.
Парень валяется избитый, в крови. Судья фиксирует победу, поднимает мне руку. Толпа гудит. Кто-то орет от восторга, кто-то из-за разочарования.
А мне все равно. Пустота внутри. Никакого удовлетворения.
Девчонка продолжает смотреть на меня, не отводит взгляда.
Между нами чертова решетка, густой воздух и кровь на моих руках.
И тут происходит самое страшное, человеческая волна хлынет к клетке, поглощая девчонку.
Рука судьи еще висит в воздухе, толпа орет, клетка звенит от чужих ладоней и кулаков – они бьют по решетке, празднуют, как стадо, жаждущее мяса. Моего. Его. Любого.
Скидываю бинты на пол, шаг за шагом топаю в сторону выхода. Через рев, через гул, через кровь.
Где она?
Ищу ее взглядом, сканирую лица. Все как в тумане. Орущие, пьяные, чужие.
Ее нет. Только что была. Стояла. Кричала.
Где ты?
Мимо проходят мужики, хлопают по плечу, кто-то обнимает, кто-то подает бутылку «за победу, зверь!».
Я отталкиваю всех, нагло распихиваю плечами. Ныряю в коридор. Выход.
И вдруг вижу ее подругу. Она стояла рядом и держала зеленоглазку за плечи. Воротник куртки задран до подбородка, глаза нервно дергаются, как у загнанной кошки, уже почти слилась с толпой.
– Эй! – я резко перехватываю ее за руку.
Она вздрагивает, пытается вырваться.
– Имя девчонки, что была с тобой? – строго цежу я.
– Отпусти! Ты псих! – срывается она.
– Имя! – рявкаю.
Она смотрит в мои глаза, и замирает на долю секунды.
– Аня.
Холодок по позвоночнику.
– Фамилия?
Молчание. Секунда. Две.
– Ермолова.
Я ослабляю хват. Девчонка тут же выдергивает руку и мгновенно отскакивает назад.
– Придурок! – бросает через плечо и исчезает в людском шуме.
А я стою. Один.
Аня Ермолова. Ты станешь моей!
ГЛАВА 12.
Артём
В тату-мастерской привычно пахнет краской, антисептиком и сигаретным дымом. Мир замедляется. Здесь всегда так, словно за стенами все исчезает.
Пират сидит за стойкой, перебирает иглы. На нем старая футболка с чуть заметной дыркой на плече, музыка еле слышно хрипит из колонки.
– Живой, значит, – усмехается Пират, даже не оборачиваясь ко мне. – Слышал, ты ему челюсть вынес.
Я молчу и только качаю головой.
– Холодный чай в холодильнике, – бросает друг, все так же увлеченно занимаясь своим делом.
Топаю к старенькому холодильнику, открываю скрипучую дверь. Пластиковая бутылка с липкой этикеткой, делаю глоток, и ледяная жидкость разливается по горлу. В гортань будто сотни иголок вонзаются. Все равно лучше, чем пустота внутри.
Сажусь в свое любимое потрепанное кресло. Под ногами разбросаны тату-журналы, какие-то распечатки. Мастер творил…
Пялюсь в потолок, где люминесцентная лампа гудит и бьет по глазам.
Мы с Пиратом не говорим, и в этом самый кайф. С ним не надо строить из себя кого-то. Не надо объяснять, почему я сижу здесь, а не в тухлой комнате, которую снимаю. Почему я с разбитыми костяшками. Почему злой.
Он не лезет, а у меня под кожей все зудит.
Имя. Только имя.
Аня Ермолова.
Как будто мир сжал его в кулак и запихнул мне в глотку. Вырвать не могу, проглотить тоже.
– Почему ты решил выиграть этот бой? – вдруг спрашивает Пират.
Я сжимаю пальцами подлокотники кресла, подбираю слова.
– Помнишь ту ночь, когда мы нажрались с тобой до смерти?
Друг хмыкает, слегка дергает плечами.
– Ага. Ты тогда еще с лестницы свалился и чуть башку себе не раскроил. Как будто мало тебе шрамов на теле.
– Да, было дело, – потираю колючий подбородок. – И ты ведь помнишь, что я тебе тогда рассказал?
Прожигаю спину друга прищуренным взглядом.
– Про девчонку?
– Да. Я ее нашел.
Пират резко оборачивается ко мне на скрипящем стуле. Смотрит прямо, лоб чуть нахмурен.
– Че?
Я молчу, а он вдруг осекается. Глаза догадливо прищуриваются.
Да, дружище, ты мыслишь в верном направлении!
Пират опускает взгляд на мою шею. На край тату, которую сам мне бил.
– Подожди… то есть… это ее глаза? Зеленые глаза той девчонки?
Коротко киваю один раз.
– Ты серьезно?
Я ничего не отвечаю, только залипаю на одну точку. В следующую секунду внутри кто-то повернул засов, и память о той ночи выстреливает, как из пушки.
Пару лет назад я впервые за долгое время позволил себе слабость. Захотел быть нормальным. Захотел женщину. Тепло. Прикосновения. Что-то настоящее.
Девчонка была классной – горячая, смеющаяся, дерзкая. Мы встретились случайно, как это обычно бывает – клуб, алкоголь, та самая химия.
Она смеялась над моими шутками, кусала губу, играла со своими волосами. Мы едва зашли в ее квартиру, как она вцепилась в мой торс, стала стягивать с меня футболку...
И тут это случилось.
Как будто кто-то дернул рубильник.
Темнота. Гул. Рев в ушах.
Запах крови. Грязь. Крик.
Мое тело взбесилось.
Я не мог дышать, не мог позволить ей коснуться меня. В каждом ее движении, в каждом мягком жесте было слишком много прошлого, и тело выло, как изломанный зверь.
Я оттолкнул ее резко и грубо. Не объяснил, просто свалил.
А потом все по схеме: ночь, пойло и дверь Пирата. Он не спросил, не осудил, просто поставил стакан рядом.
И я немного раскрыл свое страшное прошлое. Рассказал о том, как когда-то, в самый черный момент, в том месте, где я уже не должен был жить, я увидел зеленые глаза.
Глаза, что не испугались. Глаза, что остались.
Пират тогда ничего не сказал, только на следующее утро достал эскиз.
– Хочешь? – спросил он тогда.
Я взглянул на рисунок.
На фоне темного, затянутого тучами неба – силуэт мальчика. Спина обнажена, кожа в ранах. Но из лопаток торчат не ангельские крылья, а острые, поломанные механизмы. Пружины. Стержни. Порванные провода, обвивающие позвоночник, как змея.
Они – его крылья. Сломанные, но все еще торчащие, как напоминание, что он когда-то умел летать.
В глазах мальчика ни слез, ни надежды, только воля. Перед ним – десятки воронов, которые взлетают в небо, разрываясь в черную вуаль.
И ниже латинская фраза, написанная в готическом стиле:
«Ex cineribus resurgam». (Из пепла восстану.)
Этот эскиз стал моим выстрелом прямо с сердце.
– Это ты, Артём, – тихо сказал тогда друг. – Не жертва. Не герой. А выживший.
И я кивнул.
– Делай.
С тех пор на моей спине живет тот мальчишка.
В дверь звонит колокольчик.
– Лера! – орет Пират. – У тебя там руки есть? Я занят!
В мастерскую входит его сестра. В длинном сарафане, с рюкзаком через плечо. Щеки чуть розовые, волосы растрепаны.
Она видит меня и на полсекунды ее глаза светятся, а потом она тушит этот свет.
– Привет, – выдыхает девчонка, ставя папку на стойку.
– Чё это? – спрашивает Пират, вытирая руки полотенцем.
– Афиши выставки. Я участвую, как и половина нашего потока. Если хочешь, повесь в зале. Может, кто-то из клиентов придет.
Пират хмыкает, а я медленно поднимаюсь и подхожу ближе. Просто взглянуть от скуки.
И вдруг…
На одной из афиш изображен странный и тревожный рисунок. Сломанные линии, цвет зеленый, ядовитый, тянущий за собой.
Подпись в углу: А. Ермолова.
Дыхание сбивается.
– Где будет выставка? – хриплю я.
Лера моргает.
– В фойе универа. Она будет открытая, так что любой может прийти.
ГЛАВА 13.
Аня
В фойе университета пахнет клеем, бумагой и свежей краской. Все как обычно на выставке – чьи-то распечатанные работы висят чуть криво, у кого-то провисли планшеты, кто-то шепотом спорит о композиции, и в воздухе висит сладкое напряжение: вдруг заметят? вдруг поймут?
Я стою перед холстом Ники. Она сказала, что написала это «просто так», на эмоциях, но я-то знаю – в каждом мазке крик. Ника влюблена в друга своего старшего брата. Безответно и безнадежно. Так, как любят только один раз, когда еще не умеешь иначе.
На холсте изображена фигура парня, он стоит спиной к зрителю. Он находится на границе света и тени. Перед ним – дорога, уходящая в бесконечность, а за спиной – пустота. Пугающе белая, будто стертая. И над всем этим висит тусклое солнце. Я чувствую, оно не греет.
Картина не подписана, но в ней читается вся Ника.
Я делаю шаг ближе, я смотрю на одиночество. Тихое и без истерики. Холодное, как чашка остывшего чая в забытом уголке комнаты. Как слова, которые не произнесли.
Где-то в углу выставки смеются ребята с нашего курса, кто-то снимает видео на телефон, кто-то делает селфи на фоне чужих работ.
А я думаю об Игоре.
Он лежит в больнице, у него сломана челюсть, легкое сотрясение и ушибы. Всем он сказал, что на него напали хулиганы. А я промолчала. Просто кивнула, подтверждая его слова и держа его за руку. Я видела, как он пытался спрятать свою боль перед своими родителями.
– Ты не должен был идти туда, – прошептала я тогда, оставшись с ним наедине.
Он лишь усмехнулся уголком разбитой губы:
– Надо было.
Я не стала говорить с ним о своих чувствах, сейчас ему нужно поскорее поправляться. Ему надо писать диплом, а теперь он вынужден проваляться в больнице.
– Сильная, да? – раздается рядом знакомый голос.
Я вздрагиваю и поворачиваюсь к Нике. Она смотрит на свою картину, как на старую рану – с принятием, но без прощения.
– Очень, – отвечаю я тихо. – И больная.
– Как и все мы, – пожимает плечами подруга. – Просто кто-то рисует, а кто-то дерется.
Я отворачиваюсь от картины и медленно иду вдоль выставки, словно пытаюсь уйти от собственных мыслей. Но меня не покидает ощущение, что за мной следят.
Стараясь не привлекать к себе внимания, осматриваю присутствующих. Улыбаюсь знакомым, киваю головой, здороваясь с преподавателями. Все вокруг светлые и веселые, но ощущение пугающего темного взгляда не отступает.
– Анька! Анька! Анька! Прикинь! – одногруппница Ксюша врывается в мое поле зрения, как ураган. Щеки пылают, глаза горят. – Твою картину хотят купить!
– Че? – я озадаченно хмурю брови.
– Серьезно, – девчонка подбегает ближе, хватает меня за руку. – Там какой-то парень в капюшоне. Он настаивает. Говорит: «Найди автора, мне нужно с ней поговорить».
– Это невозможно, – нервно усмехаюсь я. – Мы же не продаем. Это студенческая выставка. Здесь не продают.
– Да знаю я! – Ксюша цокает и закатывает глаза. – Но он… как будто не слышит. Стоит у твоей работы, как приклеенный. Я такого не видела. Сначала думала, прикалывается. А он реально вглядывается в рисунок, как будто…
Она осекается. Я отвожу взгляд.
Как объяснить, что сама до конца не понимаю, зачем выставила именно эту картину? Почему спрятала тот спокойный пейзаж, выверенный, гармоничный, правильный, и притащила на стенд эту сырую, темную вещь, нарисованную на излете ночи, на одной нервной памяти?
Я ведь вообще не собиралась это показывать. Но после больницы... после того, как увидела Игоря, как он врал сквозь боль и синяки, как пытался быть сильным, что-то внутри надломилось.
Я не могла думать ни о ком, кроме того парня... Того, кто дрался в клетке как зверь. Того, кто не бил просто ради боли. Того, кто смотрел на меня так, что коленки дрожали.
В эту ночь руки сами взяли уголь.
Никаких штрихов, никаких предварительных линий.
Я рисовала так, как будто вырывала его образ из себя.
Черный портрет. Без фона, без света. Только он – парень с пустым взглядом и резкими скулами. Голова чуть опущена, как будто он несет невидимый груз.
Глаза – бездонные, потемневшие от чего-то, что невозможно выговорить. Скорее, от выжженной и глубоко спрятанной боли.
Тень от его лица расползается дальше границ холста, он слишком велик для бумаги, слишком реален, чтобы остаться просто рисунком.
Рот сжат. Шея в едва заметных шрамах.
Я даже не дала ему имени. Повесила под псевдонимом.
«Поцелованный тьмой».
Два слова. Все, что я тогда чувствовала. Все, что в нем было.
– Он сказал что-нибудь? – спрашиваю Ксюшу, почти не узнавая собственный голос.
– Только: «Где автор?» – девчонка сдвигает брови. – Ань, ты его знаешь?
Я качаю головой.
Но тело вспоминает: гул толпы, свет под потолком клетки и его взгляд, мимо всех, только в меня.
Я должна думать об Игоре. Он заслуживает тепла, честности и любви.
А в моей голове не он, а чужой и опасный… другой. В груди расползается что-то липкое. То ли вина, то ли страх. Я будто предаю Игоря даже не действиями, а мыслями.
Это же просто картина, Аня. Просто рисунок.
– Где он? – спрашиваю я.
Ксюша смотрит мне за спину:
– Вон там, у стены. Но…
Я не больше ее не слушаю.
Сердце делает сразу три удара за одну секунду. Руки мерзнут, а ноги сами несут меня через шум, людей, до того самого холста, у которого кто-то стоит.
