Текст книги "Ты станешь моей (СИ)"

Автор книги: Кейт Морф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

ГЛАВА 14.

Аня

Парень стоит перед моим холстом и не двигается. Он замер, как статуя, перед тем, кого я нарисовала с закрытыми глазами и с открытой душой. Капюшон скрывает часть лица, но я знаю, это точно он.

Тот, кто был в клетке.

Тот, кто дрался, будто не с другими, а с самим собой.

Тот, кто смотрел так, что внутри все ломалось.

Я останавливаюсь рядом. Ноги становятся ватными, как перед прыжком с высоты. Мои руки опущены вдоль тела, дыхание неровное.

Парень ничего не говорит, я тоже. Мы стоим молча, бок о бок, словно в кино, где сцена на паузе.

Я не смотрю на него. Не могу. Даже поворачивать голову страшно – вдруг он посмотрит в ответ?

Но я хорошо чувствую его всем своим телом. Чувствую, как от него исходит тепло, но оно не уютное. Оно жгучее, тревожное, дикое, как от костра, у которого нельзя греться слишком долго.

Запах свежий, терпкий, с ноткой чего-то кожаного, немного табачного, но не сигареты. Приятный. Слишком даже приятный.

Парень стоит спокойно, не шевелится. Но его энергетика, словно оголенный провод: гудит в воздухе, касается кожи, заставляет сердце стучать громче, чем надо.

Я слышу его дыхание. Ровное и размеренное. И от этого становится только хуже.

Потому что я пипец как нервничаю. Я – комок из страха, из интереса и из необычного ощущения, от которого хочется одновременно отступить и шагнуть ближе. Меня реально начинает колбасить.

Перед нами висит портрет. Его тень заполняет полотно, как и заполняет теперь мой разум. Глаза на картине такие же, как в клетке: темные и глубокие, с чем-то выжженным внутри.

Парень на картине смотрит в лицо своей боли, а я стою рядом с ее источником.

Молчание натягивается между нами, как струна.

И я жду. Не знаю чего.

И тут я ломаюсь от такого напряжение, сил больше нет это терпеть.

– Похож? – спрашиваю я тихо, еле двигая губами.

Он не сразу отвечает. Только чуть наклоняет голову, так, что капюшон отбрасывает легкую тень на его скулу.

– Таким ты меня видишь? – хрипло спрашивает он.

Я вздрагиваю, будто меня тронули за обнаженную кожу.

О, его голос…

Мамочки!

Низкий. С хрипотцой, будто сорванный изнутри. В этом голосе нет ласки – только гравий, только опасность улицы. Меня бросает в жар и в холод одновременно.

Я сглатываю, не отрывая взгляда от холста, и киваю:

– Да.

– Ты меня боишься?

– Да, – отвечаю почти беззвучно, но честно.

Парень продолжает не двигаться. Я чувствую, как он смотрит на меня, даже не поворачивая головы.

И вдруг – резкое движение.

Он разворачивается внезапно и без предупреждения. И я, не успев испугаться, тоже поворачиваюсь к нему, чисто на рефлексе.

И наши глаза сталкиваются.

Он смотрит в упор.

В упор!

Я замираю.

Все вокруг размывается, становится ненужным – только его темные глаза. В них не ночь. В них дыра. Бездна, в которую можно шагнуть, и уже не выбраться.

Парень не улыбается и не моргает.

Все внутри меня стягивается в плотный узел. Дышать тяжело. Словно он не просто смотрит, а проникает внутрь. Видит то, что я прячу даже от себя.

И все же... В этих глазах я улавливаю не только тьму. Я не знаю, почему, но хочу дотронуться до него, просто чтобы понять – он настоящий?

Он наклоняется ближе, совсем чуть-чуть. Я чувствую его дыхание на своем лице. Запах снова обволакивает – резкий, мужественный, свежий.

– Интересно, – говорит он тихо, почти себе под нос. – Ты первая, кто не отвел взгляд.

Я растеряно моргаю и не знаю, что ответить.

Он выпрямляется, а потом медленно отводит взгляд, и снова смотрит на картину.

– Сколько ты хочешь за этот портрет?

– Она не продается, – отвечаю сразу же.

Он слегка приподнимает бровь.

– Почему?

Я на долю секунды теряюсь. Я ведь и правда не думала об этом. Решила выставить ее сегодня, потому что иначе бы задохнулась. А теперь кто-то стоит передо мной и хочет купить мое творение, как вещь.

Я выпрямляюсь.

– У всего есть цена, – произносит он уверенно и смотрит мне в глаза.

– Зачем он тебе? – спрашиваю я. – Зачем?

– Хочу сжечь.

– Что? – я почти отступаю назад, но нога неосознанно возвращается на место. – Ты серьезно?

Лицо парня не выдает ни одну эмоцию.

– Я… я всю ночь ее рисовала… – обиженно вырывается у меня. – Ты хоть понимаешь, что она для меня значит?

– Понимаю. Поэтому хочу, чтобы ее больше никто не видел.

В его голосе нет угрозы, нет ярости. Но в его словах чувствуется нечто, от чего у меня бежит холод по спине.

Он говорит это так обыденно, как другие говорят: «Пора уходить» или «Дождь начинается».

– Это…, – я делаю глубокий вдох, стараясь говорить спокойно. – Это просто картина, понимаешь? Рисунок на бумаге. Он не может ничего изменить. Он не опасен.

– Тогда почему ты ее нарисовала?

В горле становится сухо, в висках пульсирует.

Я вдруг понимаю: он видит, что я вложила в этот портрет не просто уголь, а себя.

Я открываю рот, но не знаю, что ответить.

Слишком честно? Слишком сложно?

– Никто не должен ее видеть, – повторяет он мягче. – Никто, кроме тебя.

Он подходит вплотную, останавливается на расстоянии нашего дыхания. Моя спина цепенеет, сердце глохнет от собственного удара.

«Поцелованный тьмой» выше, шире и темнее. И все, что я сейчас вижу, это только его глаза. Он изучает меня, слегка нахмурив бровь, пытается проникнуть в мои мысли, что-то узнать для себя.

Я замечаю на его лице озадаченность.

– Ты…, – он говорит медленно и негромко. И в его голосе больше удивления, чем вопроса. – Ты меня не помнишь?

ГЛАВА 14.

Аня

– Ты меня не помнишь? – хрипло переспрашивает парень, надеясь вырвать меня из ступора.

Я чувствую, как мое сердце сбивается с ритма.

– Ч-что? – выдыхаю я, едва слышно.

Я страшно растеряна.

Руки парня резко ложатся мне на плечи. Крепко, но не больно, и он чуть встряхивает меня, как будто пытается вытряхнуть ответ изнутри.

– Аня, – нервно произносит он, – ответь. Ты. Меня. Не. Помнишь?

Я вжимаюсь в себя, молча хлопаю ресницами.

Медленно, но почти беззвучно, шепчу:

– Нет…

И тогда я вижу, как в его глазах поднимается тьма. Та, что прячется в чужих подворотнях, что дышит за спиной, когда ты ускоряешь шаг. Она не просто в нем, она часть него.

Он отпускает меня, затем разворачивается и уходит.

Мои пальцы судорожно сжимаются. Я смотрю ему вслед, сжав губы.

Бежать? Стоять? Забить?

Нет!

Никаких «забить»!

– Стой! – вырывается из меня прежде, чем я успеваю испугаться.

Но парень никак не реагирует на мои слова.

Я бросаюсь за ним, обгоняю. Встаю прямо перед ним, раскинув руки, как барьер.

Не пущу, пока он мне все не объяснит! Я чувствую, что он знает про меня больше, чем я сама.

Он тормозит, почти врезаясь в меня.

– Скажи, мы знакомы?

Парень смотрит мимо, на его щеках выступают желваки.

– Нет, – бросает резко и идет дальше.

А я не двигаюсь. Мозг как будто пробивается через какие-то блоки.

Что-то внутри вдруг щелкает. Может, это имя принадлежит ему?

«Конечно же ему, глупенькая» – шипит коварный голос в моей голове.

Я стою на ступенях у выхода из университета. И вдруг, не думая и не веря, я все же кричу:

– Артём!

Парень резко замирает, словно он врезался в стену. Потом он медленно поворачивает голову через плечо.

Губы сжаты, челюсть стиснута, брови сведены. Он не улыбается. Он, как гроза в человеческом теле, если вовремя не спрячешься, то тебя настигнет страшная стихия.

Но я неосознанно делаю шаг к нему.

– Тебя ведь зовут Артём, да? – мой голос дрожит.

Он не отвечает сразу, долго молчит, а потом медленно кивает. Этот самый «Артём» проникает в меня своим темным взглядом, пытается понять, в какие игры я с ним играю. Минуту назад я сказала, что не знаю его, а тут вдруг бац! – и по имени его зову.

Я бы и сама на себя смотрела как на шизофреничку.

– Я..., – начинаю я, сбиваясь. – Я правда не знаю тебя. Но…

Я на пару секунд опускаю взгляд, не могу совладать с его натиском.

– У меня есть одна вещь. Кажется, она принадлежит тебе.

– Какая вещь? – он хмурится еще сильнее, и между его темных бровей проступает небольшая вертикальная складка.

Я приоткрываю рот, но вдруг…

– Аня! – голос Ники звучит, как удар в спину. – Вот ты где!

Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Ника быстро подходит, но при виде Артёма замедляет шаг. Подруга берет меня за руку осторожно, но с такой силой, будто боится, что меня унесет ураган.

Она наклоняется ко мне, почти касается губами плеча:

– Ань, что он тут делает?

– Ничего, – шепчу я.

– Там куратор всех собирает. Нужно идти.

Подруга уже тянет меня в сторону дверей, но я не двигаюсь.

– Иди. Я сейчас приду.

– Нет. Я не оставлю тебя с этим психом наедине.

Слово «псих» не задевает парня, он даже не моргает. Просто стоит, как и стоял, глядя на меня, и ждет.

– Ника, пожалуйста...

– Нет. И не проси!

Она сильнее сжимает мою ладонь. А у меня возникает ощущение, что тоненькая нить чего-то важного вот-вот оборвется.

– Завтра... нет…, послезавтра, – я смотрю в лицо парня. – В десять вечера на заброшенной мельнице. Со стороны Комсомольской в заборе есть дыра. Встретимся там.

– Ты реально придешь? – он с недоверием выгибает бровь.

– Да.

Парень чуть наклоняет голову, подает мне знак – согласие.

Ника уже тащит меня прочь, громко топая босоножками. А я чувствую, как его взгляд прожигает мою спину.

Я не оборачиваюсь. Не могу. Если обернусь, то не уйду.

Подруга почти волочит меня по ступенькам, и только когда мы оказываемся в здании универа, резко останавливается и поворачивается ко мне:

– Ты че с катушек слетела?! – шипит она, будто боится, что он может нас услышать. – Ты вообще понимаешь, кто это был?

Я молчу.

– Аня! – Ника хватается за голову. – Ты знаешь, кто он? Где вы познакомились? Почему ты с ним разговаривала так, будто это нормально?!

Я поднимаю на нее виноватые глаза. Ее паника настоящая, это не ревность и не обида. Это страх. За меня.

– Я же не обозналась, да? Это тот псих из клетки?

Я киваю. Слова застревают в горле, не могу ничего произнести, даже пикнуть…

– И ты хочешь с ним встретиться?! Серьезно? На мельнице? Посреди ночи?!

– Я… не знаю, чего я хочу.

В моем голосе сквозит и страх, и глупая надежда, и этот странный зуд под кожей, будто кто-то оставил в теле вопрос, и не дал на него ответа.

Ника не верит своим ушам.

– Это ненормально. Он опасный, Ань. Он… я не знаю. От него мурашки.

Я хмыкаю.

– От него мурашки у всех.

Она смотрит на меня в упор, вглядываясь, словно пытается разглядеть в моих глазах следы гипноза.

– Ань, что происходит? Что ты скрываешь?

Я отвожу взгляд. Я не могу рассказать. Про крестик, который лежит в мягком мешочке, про то, как я его нашла в кармане куртки. Про сны, в которых его глаза смотрят на меня, как будто уже видели. Про провалы в памяти.

– Ничего, – произношу тихо и ненавижу себя за эту ложь.

Ника дышит тяжело. В ее глазах плещутся гнев, тревога и бессилие.

– Знаешь, что странно? – шепчет она. – Я всегда думала, что из нас двоих ты та, кто не полезет в ад за вопросами. Кто подумает и отступит. Кто бережет себя.

Я сглатываю.

– Я тоже так думала.

Мы стоим напротив друг друга.

– Я просто…, – начинаю я, – чувствую, что должна с ним поговорить.

– Ты ничего ему не должна, – жестко отрезает она. – И он тебе – тоже.

Но это неправда.

Я чувствую, что между нами уже что-то есть. Даже если я не могу этого вспомнить.

ГЛАВА 15.

Аня

Я смотрю в окно, но не вижу города за стеклом. Мозг рисует другое: темноту, забор из старого красного кирпича, брешь в сетке и силуэт, который будет ждать меня там, где не появляется ни одна живая душа.

Имя «Артём» тихо крутится внутри, как мантра… или как предупреждение.

Я бы не хотела оттягивать наш разговор, но именно завтра идеальное время, чтобы встретиться. Папа уезжает в командировку на неделю.

Мама, как обычно, не будет спрашивать лишнего, если скажу, что остаюсь у Ники. Мы давно выстроили эту систему доверия, в которой я никогда не нарушаю границы.

До сих пор.

Я знаю, что она разрешит. А еще Ника будет ждать меня у пролома в заборе. Обещала. И пусть она кипит внутри от тревоги, я знаю точно, что она меня не бросит.

И да, у меня есть перцовый баллончик. На всякий случай.

Я делаю глубокий вдох, а внутри все сжимается от волнения. Завтра я узнаю правду или хотя бы ее обрывки.

Я больше не могу жить, как слепая. Теперь есть он с глазами, полными тьмы, с голосом, который звучит внутри меня даже сейчас.

– Ань.

Вслед за тихим тоном я чувствую прикосновение. Пальцы едва касаются запястья, и я вздрагиваю, будто выныриваю из воды.

Оказываюсь здесь, в настоящем.

С утра я пришла проведать Игоря, он уже идет на поправку, ушибы сходят, раны затягиваются. Парень полусидит на кровати, подушка под спиной, тусклый свет из окна.

Он держит меня за руку. Слабое, почти нерешительное движение.

– Прости, – говорю я и виновато улыбаюсь, – я задумалась.

Игорь улыбается, но устало.

– Ты где-то далеко, не со мной.

И это не вопрос, это констатация. Я сжимаю его пальцы, чтобы скрыть вину.

Он хороший и не заслуживает этой неуверенности в моем взгляде.

– Просто вымоталась, – выдыхаю я. – Эта выставка, экзамены, все навалилось.

– У тебя все получится, ты умница.

Он хочет быть опорой, а я… я думаю о другом. О ком-то, кто держал меня за плечи не как любимую, а как последнюю зацепку в этом мире. О том, кто хотел сжечь мою картину, но смотрел на нее, как на часть своей боли.

Что со мной не так?

– Ань, – снова тихо зовет меня Игорь, и я опять с трудом возвращаюсь к нему.

– М-м?

Он долго смотрит на меня. Словно собирается что-то сказать, но в последний момент решает не рушить хрупкое пространство между нами.

– Ты правда здесь? – спрашивает парень – Со мной?

– Конечно, – натянуто улыбаюсь, но мысленно я уже в другом месте.

На заброшенной мельнице перед черной дырой в заборе.

Следующее утро начинается, как всегда. Я чищу зубы, пью горячий чай с лимоном, отвечаю на мамины рассеянные вопросы, киваю папе на прощание перед командировкой, выслушиваю его наставления и обещаю быть послушной. Все, как будто нормально, но внутри я стою на краю обрыва и смотрю вниз.

Уже сегодня. В десять. На мельнице.

Половину дня я механически готовлюсь к сессии, пересматриваю эскизы, перебираю кисти, даже заставляю себя поесть.

Ника пишет, что прикроет, что будет ждать у забора.

К вечеру я все-таки не выдерживаю и подхожу к ящику у кровати и открываю его. Достаю маленький мешочек. Непослушными пальцами я нащупываю тонкую цепочку, затем крестик. Рассмотрев его еще пару минут, я кладу мешочек в карман куртки. Фотографию тоже возьму, ее отправляю в рюкзак.

– Мам, ты же помнишь, что я останусь у Никис ночевкой. Мы доделываем планшеты по композиции, – мой голос звучит ровно, что удивительно.

Врунишка!

Мама отрывается от плиты, кивает рассеянно:

– Только не сидите допоздна, поняла?

– Хорошо.

– Позвонишь мне, когда доберешься до Ники.

– Хорошо, – кричу уже из прихожей, натягивая кеды.

На улице темнеет стремительно. Я иду вдоль дороги, поворачиваю на Комсомольскую, сжимаю ремешок рюкзака. В голове только одна мысль: еще не поздно повернуть назад, но ноги несут меня дальше.

У заброшенной мельницы все кажется другим. Тише. Глуше. Темнее.

Я стою напротив забора и смотрю на дыру, сердце грохочет.

Из тени рядом вдруг выходит Ника.

– Я думала, ты передумаешь, – шепчет она.

Я качаю головой.

– Если не приду, не смогу больше нормально жить.

Она сжимает мою ладонь.

– Я подожду тут. Если что – кричи.

Я пролезаю в дыру в заборе. Ржавая арматура цепляется за куртку. Воздух здесь холодный и влажный. Кажется, даже пахнет по-другому. Гниль. Масло. Сталь.

Я делаю шаг вперед и замечаю, как Артём выходит из тени.

ГЛАВА 16.

Артём

Сижу во дворе у заброшенной мельницы на бетонной плите, которая когда-то была частью чего-то большого. Теперь она просто осколок прошлого. Как и я.

Верчу в руке старую зажигалку, откидываю крышку, чиркаю и разрастается маленькое пламя. А потом резко закрываю крышку. И так по кругу, мне просто нужно что-то делать руками, иначе я сойду с ума от этого ожидания.

Ночь сырая, воздух тяжелый, и тишина такая, что даже собственное дыхание бесит.

Аня меня не помнит. Маленькая девчонка с огромными глазами.

Хотя… теперь уже не такая маленькая, но все такая же светлая. До тошноты. До скрежета в зубах.

Я смотрю на полуразрушенную мельницу, на проржавевшие балки, на расползающийся мох на кирпичах.

Конечно, ее мозг все сделал правильно. Уберег, поставил блок, вычеркнул.

Когда ты лежишь на обочине дороги, выброшенный как собака, изрезанный, сломанный, с лицом в крови и с глазами, в которых уже нет надежды, и вдруг на тебя смотрит девчонка – испуганно, цепенея, замирая, но не убегает... Такое не должно оставаться в голове.

Аня оказалась единственной, кто не прошел мимо. Остановилась, опустилась рядом, пыталась со мной говорить. Трясущимися руками дотронулась до плеча, как будто могла меня спасти. А я смотрел на нее из-под ресниц и думал: «Вот и все. Ангел пришел». И вырубился.

А теперь девчонка смотрит на меня как на чужого.

И так даже лучше. Я бы тоже хотел забыть то время, но вот только шрамы на теле никуда не делись.

Щелчок. Крышка зажигалки снова хлопает. Пятый раз за минуту.

Бесит, но отпустить не могу. Как и ее.

Слышу шорох, смотрю в сторону дыры в заборе. И вот в темноте появляется Аня, наступает на землю осторожно, будто идет по минному полю.

Девчонка, которая вытащила меня из ада и сама того не помнит.

Смелая. Все же пришла сюда, хотя у меня были мысли, что она меня кинет.

Я не двигаюсь, не хочу ее пугать.

Да и что ей говорить?

Что я тогда хотел умереть? Что она пришла слишком рано, и я еще не успел окончательно сдаться? Что теперь мне приходится жить только потому, что она оказалась рядом?

Но ноги меня не слушаются, и я все же выхожу из темноты, Аня сразу замечает меня.

Мы молча приближаемся, у меня внутри все скручивается. Останавливаемся в двух шагах друг от друга. Аня смотрит на меня снизу вверх.

– Привет, – тихо говорит она.

– Привет.

Девчонка тут же засовывает руку в карман куртки. Долго что-то ищет, словно карман бездонный. А потом она вытаскивает небольшой мешочек из бархата, почти невесомый.

Дрожащими пальцами она аккуратно его раскрывает, переворачивает и на ее небольшую ладонь вываливается крестик. Цепочка запуталась, но я бы узнал эту штуку даже в темноте, даже на ощупь, даже если бы у меня не осталось глаз.

Я замираю.

Невозможно сразу вдохнуть, грудную клетку сковал спазм.

– Это ведь твое, да? – ее голос едва слышен.

Она смотрит на меня осторожно, робко.

Я медленно киваю.

– Мое.

Аня протягивает руку, я делаю шаг и беру…

Но не крестик, а касаюсь ее пальцев. Они холодные, как лед. Кожа нежная, мягкая.

– Ты замерзла? – спрашиваю почти шепотом.

– Нет, – она качает головой.

И я ей верю.

Потому что знаю этот холод, он не снаружи, он бурлит внутри нее.

Наши пальцы соприкасаются дольше, чем нужно, но девчонка не отдергивает руку. А я не отпускаю.

Все же заставляю себя взять крестик, сжимаю его в кулаке. Но отвести взгляд от красивых зеленых глаз не в силах.

Она тоже буравит меня взглядом, старается, но не узнает. И все равно тянется ко мне.

Сердце начинает стучать слишком громко. По вискам шарашит молоток. Каждая клетка помнит, кем Аня стала для меня.

Но я молчу.

Рано, она еще не готова. Я тоже не уверен, что выдержу.

Даже не моргая, смотрю ей в глаза, пытаюсь проникнуть в самую глубь изумрудного омута. Как будто я могу добраться до той части ее, которая еще не спит.

Я разжимаю пальцы и смотрю на крестик в ладони. Старая цепочка, чуть потемневшая, застежка крошечная.

Пытаюсь надеть, не выходит. Пальцы слишком большие и неповоротливые. Маленький рычажок скользит, а щелчка все нет.

– Дай, – тихо говорит Аня, и я сразу же протягиваю ей крестик.

Она подходит ближе всего на полшага. А потом делает еще короткий шаг.

Стоит совсем рядом, я чувствую ее теплое дыхание у своей шеи.

Девчонка аккуратно берет цепочку, обходит меня сбоку, ее руки касаются моей кожи, когда она перекидывает цепь через шею. Ее тонкие пальцы ловко находят застежку.

– Готово, – шепчет, но не отходит сразу, стоит рядом.

Я слышу, как она дышит.

– Этот крестик…, – начинаю я и сам удивляюсь, что говорю это. – Это все, что у меня осталось от матери.

Аня молчит. Я смотрю в темноту, на ржавые балки мельницы, на обвалившуюся стену.

– Я был мелкий, когда попал в детдом. Не помню ее. Вообще. Из вещей на мне были только штаны, футболка и этот крестик.

Я затыкаюсь, торможу в себе порыв на откровения. Это уже слишком. Слишком для первой встречи. Слишком для того, кто до сих пор каждый день думает: а если бы тогда все было по-другому?

Аня не задает вопросов, спокойно стоит рядом.

А потом она молча достает из своего небольшого рюкзака слегка помятую фотку и протягивает ее мне.