Текст книги "Под обломками (СИ)"
Автор книги: Кэти Андрес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)
Глава 19
18 сентября 2021 года. Кахраманмараш, Турция
Я привалился к холодной стене подвала, бетон впивается в спину, но это ощущение – единственное, что держит меня в сознании. Тело дрожит, несмотря на тонкое одеяло, которое Лена накинула на меня. Холод пробирает до костей, не тот, что от сырости, а глубокий, внутренний, как будто сама жизнь вытекает из меня. Кровь, что она дала мне через эту самодельную систему переливания, дала мне время, но его мало. Слишком мало. Моя рубашка пропитана кровью – моей, липкой и тёплой, – а арматура в бедре, как ржавый клинок, не даёт мне двигаться. Боль в боку – как раскалённый металл, но хуже всего дрожь. Она приходит волнами, сотрясает тело, и я знаю, что это не просто потеря крови. Сепсис. Инфекция, должно быть, уже началась – ржавчина с арматуры, грязь, пыль, всё, что попало в рану. Я хирург, я знаю, как это работает. Если не потеря крови, то заражение добьёт меня. Но я не могу показать ей этого. Не ей. Не Лене.
Она сидит рядом, её лицо бледное, покрытое пылью, но глаза – зелёные, как лес после дождя – горят, несмотря на страх. Её рука сжимает мою, холодную, дрожащую, и я цепляюсь за это тепло, как за спасательный круг. Трубка, по которой течёт её кровь, всё ещё на месте, и я чувствую, как она отдаёт мне свои силы. Она говорит, её голос – хриплый, но упрямый – пробивается сквозь гул в моих ушах. Я пытаюсь слушать, впитывать каждое её слово, но мысли путаются, как будто кто-то заливает их смолой.
– ...Мама хотела, чтобы я стала учительницей, – говорит она, её голос дрожит, но она продолжает, будто боится замолчать. – Говорила, это стабильная работа, для женщины самое то. Учила бы детей, жила бы спокойно в нашем городке... Маленький, знаешь, где все друг друга знают. Папа тоже был за, он вообще мечтал, чтобы я осталась дома, вышла замуж, родила кучу детей. Но я... я не могла. Я задыхалась там. Хотела видеть мир, писать истории, быть там, где что-то происходит. Репортёром стать – это было моё. Хоть и страшно.
Я киваю, или мне кажется, что киваю. Её слова доходят до меня обрывками, но я цепляюсь за них. Название ее города мелькает и тонет в тумане. Гул в ушах нарастает, заглушая её голос, но я заставляю себя слушать. Она говорит, чтобы держать меня здесь, чтобы я не отключился, и я не могу её подвести. Не могу позволить ей увидеть, как я сдаюсь. Мои пальцы сжимают её руку, слабо, но это всё, что я могу. Дрожь пробегает по телу, и я стискиваю зубы, чтобы не застонать. Холодно. Чертовски холодно.
– Ну а парень-то у тебя есть? – выдавливаю я, когда она замолкает, и мой голос хрипит, как ржавый механизм. Я хочу, чтобы она продолжала говорить. Хочу слышать её, даже если каждое слово – как борьба.
Она смотрит на меня, её глаза сужаются, но уголки губ дёргаются в слабой усмешке. Она красивая, очень красивая.
– Был, – отвечает она, и её голос становится тише, почти горьким. – Расстались пару недель назад.
– Почему? – спрашиваю, хотя каждое слово даётся с трудом. Голова тяжёлая, но я держу взгляд на ней, на её лице, на пыли, прилипшей к её щеке. Это отвлекает меня от боли, от дрожи, от чувства, что я ускользаю.
Она усмехается, но в этом звуке нет веселья.
– У нас были... кое-какие проблемы с пониманием друг друга, – говорит она, отводя взгляд, будто стыдится. – Я хотела одного, он этого не хотел.
– Чего ты хотела?
Она смотрит на меня, её глаза блестят в свете фонарика – то ли слёзы, то ли пыль.
– Ты думаешь, я буду откровенничать с тобой? – говорит она, и в её голосе смесь вызова и уязвимости. – Я знать тебя не знаю.
– Лен, – хриплю я, и уголок моего рта дёргается в попытке улыбнуться, несмотря на боль. – Мы заперты тут. Пока нас не вытащат, нужно же о чём-то говорить. А о чём, если не узнавать друг друга?
Она фыркает, но её взгляд смягчается.
– К чёрту, – бурчит она и заглядывает мне в глаза, будто проверяя, можно ли мне доверять. Её голос становится тише, почти шёпотом. – Я... ничего не чувствую. Вообще. Во время секса. Ни с кем, никогда.
Я замираю, её слова бьют, как пощёчина, но не из-за их смысла, а из-за того, как она их говорит – с такой болью, с такой незащищённостью, что мне хочется обнять её, несмотря на арматуру, впивающуюся в моё бедро. Но я не могу. Могу только слушать.
– С Виктором... это были мои первые серьёзные отношения, – продолжает она, её голос дрожит, и она смотрит в сторону, будто боится встретиться с моими глазами. – Я рассказала ему об этом. Думала, он поймёт. Но он... он просто рассмеялся. Сказал, что мне нужно расслабиться, что я сама виновата. А потом он стал... странным. Приходил, когда ему было нужно... потрахаться. И уходил. Всё стало... однообразным. Без разговоров, без... чего-то настоящего. Пришёл, вставил, ушёл. Решил, наверное, если я ничего не чувствую, то со мной можно так.
Её голос ломается, и она замолкает, сжимая мою руку сильнее. Я вижу, как её плечи напрягаются, как она пытается проглотить ком в горле. Мои пальцы, холодные и слабые, сжимают её в ответ, и я заставляю себя говорить, хотя каждый звук – как борьба с самим собой.
– Лен, – шепчу я, и мой голос хрипит, выдавая мою слабость. – Он идиот. Ты... ты не должна чувствовать себя виноватой за это.
– Ты не понимаешь, – говорит она тихо, почти шёпотом. – Я хочу чувствовать. Хочу, как все. Но... моё тело молчит. И я думала, может, это моя вина. Может, я... сломана.
Я качаю головой, хотя это движение отзывается болью в шее.
– Ты не сломана, Лен, – говорю, и мой голос твёрже, чем я ожидал. – Ты просто, больна. Когда мы выберемся, я покажу тебя одному моему хорошему другу. Уверен он разберется во всем и сможет тебе помочь. Но при одном условии.
Я поворачиваюсь к ней и улыбаюсь, ее бровь взлетает.
– Страшно спросить, но что за условие?
– Я буду первым с кем ты кончишь по настоящему.
Её смех – резкий, звонкий, почти неуместный в этом сыром подвале – разрывает тишину, как луч света в темноте. Она откидывает голову назад, и её тёмные волосы, слипшиеся от пыли, падают на плечи. Я смотрю на неё, и, несмотря на боль, несмотря на холод, что пробирает до костей, внутри что-то тёплое шевелится. Она мне нравится. Не просто как человек, которого я должен вытащить из этого ада, а как женщина – упрямая, с острым языком, с глазами, которые горят, даже когда она напугана до смерти. Её смех, её дерзость, то, как она не сдаётся, – всё это цепляет меня, как крючок, и я понимаю, что хочу видеть её такой: живой, настоящей, смеющейся, несмотря ни на что.
– Ты серьёзно? – говорит она, всё ещё хихикая, её голос дрожит от смеха, но в нём есть что-то дерзкое, почти вызывающее. Она наклоняется ближе, её зелёные глаза блестят в свете фонарика, и я чувствую, как моё сердце, несмотря на слабость, бьётся быстрее. – Волков, ты тут кровью истекаешь, а думаешь о «таком»? Может, тебе голову проверить, а не мою... проблему?
Я ухмыляюсь, хотя каждое движение лица отзывается болью в висках. Её дерзость – как глоток воздуха, как что-то, что заставляет меня держаться, несмотря на жар, который начинает гореть под кожей, и дрожь, которую я не могу остановить. Я хочу ответить ей так же остро, но слова даются с трудом, и я просто смотрю на неё, на её губы, которые всё ещё подрагивают от смеха, на её скулы, покрытые пылью, но такие чёткие, будто вырезанные из камня. Она красива. Даже здесь, среди обломков, с кровью на джинсах и страхом в глазах. И я не могу не думать, что хотел бы увидеть её вне этого подвала – в своей квартире, в своей постели, на мне, подо мной. Стонущую, выкрикивающую мое имя, когда я буду доводить ее до оргазма, которого она ни когда не испытывала.
– Лен, – хриплю я, стараясь, чтобы мой голос звучал легче, чем я себя чувствую. – Я хирург. Могу... многозадачно думать. Даже... истекая кровью.
Она фыркает, закатывая глаза, но её улыбка становится шире, и я вижу, как она пытается скрыть смущение.
– Ну, знаешь, – говорит она, наклоняясь ещё ближе, так, что я чувствую тепло её дыхания, несмотря на холод подвала. – Если ты думаешь, что я соглашусь на твои дурацкие условия, то ты явно переоцениваешь своё обаяние, солдат. Сначала выберись отсюда живым, а потом уже мечтай о своих... подвигах.
– Ох, Лена, – шепчу я, и мой голос хрипит, но я стараюсь, чтобы он звучал игриво. – Ты... недооцениваешь меня. Я... упрямый. И терпеливый. Дождусь... твоего согласия.
Она смеётся снова, но на этот раз тише, почти нежно, и её глаза смягчаются, хотя в них всё ещё пляшут искры вызова.
– Мечтай, Волков, – говорит она, и её голос становится ниже, почти заговорщическим. – Но если ты правда хочешь меня впечатлить, то держи глаза открытыми и не смей отключаться. Потому что я не собираюсь тут одна болтать с твоим бессознательным телом.
– Договорились, – хриплю я, и уголок моего рта дёргается в улыбке. – Но, обещай что подумаешь.
Она хмыкает, но её пальцы сжимают мои в ответ, и я чувствую, как её тепло, её упрямство, её жизнь держат меня здесь.
– Я подумаю.
Глава 20
Настоящее время. 28 ноября
Я стою у плиты, помешивая кофе в турке, пока его горьковатый аромат заполняет мою тесную кухню. За окном – всё тот же петербургский дождь, серый, как настроение этого города, но сегодня он меня не бесит. Аня едет ко мне. Моя Аня, моя подруга, с которой мы прошли через всё – от подростковых слёз по первому парню до ночных посиделок с вином, где мы клялись, что никогда не дадим мужикам сломать нас. Мысль о её приезде заставляет моё сердце колотиться, как будто я снова тинейджер, ждущий её у подъезда перед очередной глупой выходкой. Я проверяю телефон – пока тишина, но поезд должен вот-вот прибыть. Выключаю плиту, разливаю кофе по двум чашкам, ставлю их на стол рядом с пачкой шоколадного печенья, которое схватила утром в магазине. Хочу, чтобы всё было по-настоящему, как дома.
Стук в дверь – резкий, нетерпеливый – заставляет меня вздрогнуть, и я чуть не роняю ложку. Хромаю к двери, стараясь не напрягать ногу, хотя она уже почти не ноет. Распахиваю дверь, и вот она – Аня, во всей своей красе. Её рыжие волосы, как чёртов пожар, сияют даже в тусклом свете подъезда. Веснушки рассыпаны по её лицу, будто кто-то щедро плеснул золотой краской, но это только делает её ещё красивее. Её зелёные глаза, большие, дерзкие, искрятся от радости, а губы растянуты в той самой улыбке, которая всегда заставляла парней оборачиваться. Высокая, на полголовы выше меня, в узких джинсах и ярко-зелёной куртке, она выглядит, как будто сбежала с какого-то модного показа, но при этом остаётся той же Аней, которая в детстве тырила у меня конфеты и ржала, когда нас ловили. Её волосы чуть растрёпаны от ветра, щёки раскраснелись, и я не могу сдержать улыбку – она как глоток воздуха в этом сером городе.
– Ленка, мать твою! – орёт она, бросая сумку на пол с таким грохотом, будто там кирпичи, и кидается ко мне. Её объятия – как удавка, но я обнимаю её в ответ, и мы визжим, как две идиотки, прыгая на месте. Её волосы пахнут чем-то цветочным, с ноткой дождя, и я чувствую, как слёзы жгут глаза – не от грусти, а от того, что она здесь, реальная, живая.
– Анька, ты приехала, чёрт возьми! – кричу я, и голос срывается от радости. – Я думала, ты шутишь, что уже в поезде!
– А я тебе что, врать буду? – хохочет она, отскакивая, но всё ещё держа меня за руки. Её смех – как колокольчики, заполняет весь подъезд, и я вижу, как соседская дверь приоткрывается, но мне плевать. – Питер, трепещи, я здесь! Ну, показывай свою берлогу, звезда хренова!
Я смеюсь, тащу её в квартиру, захлопывая дверь. Она скидывает куртку, бросает её на стул, как будто уже сто раз тут была, и оглядывает мою убогую съёмную хату. Её взгляд скользит по облупившейся краске, по стопке книг на подоконнике, по ноутбуку, где открыт мой недописанный репортаж. Она поворачивается, упирает руки в бёдра, и её брови взлетают в той самой насмешливой манере, от которой я всегда хохочу.
– Ну, Лен, это что, твой дворец? – тянет она, прищуриваясь. – Я думала, ты уже в лофте на Невском, с панорамными окнами и барменом в углу!
– Иди ты, – фыркаю, толкая её к дивану. – Садись, пей кофе, пока горячий. Это Питер, тут сырость – это как мебель, привыкай.
Она хихикает, плюхается на диван, который скрипит под ней, и хватает чашку. Её длинные пальцы с ярко-оранжевым маникюром обхватывают чашку, и она делает глоток, закатывая глаза от кайфа.
– Боже, Лен, ты варишь кофе, как чертов бариста, – говорит она, открывая один глаз и глядя на меня с хитрецой. – Но это не то. – и ставит ее обратно, а после встает и достает из сумки две бутылки вина. – Бокалы найдутся?
Я улыбаюсь и киваю.
– А теперь колись. Всё. Как нога? Как ты? И, главное, что там с твоим хирургом? Без вранья, я же вижу, когда ты юлишь!
С Аней я всегда могу быть собой – без фильтров, без страха, что она осудит. Мы никогда не держали секретов, даже самых стыдных. Я делаю глоток вина, собираясь с духом, и начинаю.
– Нога почти зажила и после операции иду на поправку. Врачи говорят быстрее, чем они думали.
– Я до сих пор поверить не могу, что ты на это решилась – сказала она, взяв меня за руку – Ты такая молодец.
– Надеюсь что не зря.
Она фыркает и выпивает бокал залпом.
– Уверена будешь кончать как кролик. Дай себе время.
Я смеюсь, но щёки горят. Аня знает про мою проблему – про то, как моё тело "молчало", как я боялась, что никогда не почувствую того, что чувствуют другие женщины. Я рассказала ей об этом ещё в колледже, когда мы сидели на крыше её дома, пили дешёвое вино из бутылки и говорили о жизни. Я тогда призналась, что боюсь быть "бракованной", а она обняла меня и сказала, что я не сломана, а просто другая, и что всё будет окей. И теперь, когда я начинаю верить, что она была права, её реакция – как бальзам.
– Это ещё не всё, – говорю, опуская взгляд на бокал, потому что чувствую, как лицо пылает. – Операция была сложной, но Артём... он был там. Перед тем, как меня увезли в операционную, он сказал... – я запинаюсь, и голос становится тише, – сказал, что хочет почувствовать, как моя киска дрожит под его пальцами. Чёрт, Ань, он сказал это прямо перед тем, как меня вырубили наркозом!
Подруга замирает, её рот приоткрывается, а потом она взрывается хохотом, откидываясь на спинку дивана так, что её рыжие волосы разлетаются, как пламя. Она ржёт так, что слёзы текут по её щекам, и я не могу не хохотать в ответ, хотя чувствую себя полной идиоткой.
– Охренеть! – орёт она, вытирая глаза. – Да он псих, в хорошем смысле! Сказать такое перед операцией? Да он либо гений, либо безбашенный! И что ты? Что ответила?
Я отворачиваюсь, теребя край рукава, и бормочу:
– Ни чего. Я была в шоке, Ань! Он сказал это так... уверенно, как будто знает, что я смогу. И, знаешь, кажется я хочу.
Аня перестаёт смеяться, и её взгляд становится серьёзным, но тёплым. Она хватает мою руку и сжимает её так крепко, что я чувствую её тепло через кожу.
– Лен, – говорит она, и её голос твёрдый, но мягкий, как будто она хочет, чтобы я услышала каждое слово. – Ты заслуживаешь этого. Ты заслуживаешь чувствовать всё – страсть, оргазмы, любовь, чёрт возьми! И если этот Артём – тот, кто может тебе это дать, то я за него двумя руками. Но, знаешь, – тебе надо окрепнуть. А потом... – она ухмыляется, и её глаза загораются озорством, – потом ты ему покажешь, что такое Лена Морозова в деле. Дай ему жару, подруга!
Я снова смеюсь, чувствуя, как напряжение отпускает. С Аней всегда так – она может взять мой страх, разломать его на куски и превратить в шутку, но при этом дать понять, что она со мной на сто процентов. Я сжимаю её руку в ответ и продолжаю.
– Он сейчас в Южном Судане, – говорю, и голос становится тише, потому что внутри всё сжимается. – Врачи без границ. Пишет почти каждый день, присылает фотки. Там дети, жара, пыль... Он спасает людей, Ань, а я смотрю на эти фотки и горжусь им так, что аж больно. Но иногда мне страшно. Что, если он не вернётся? Или вернётся, а мы... не сойдёмся? Что, если я опять не почувствую ничего?
Аня качает головой, и её рыжие волосы подпрыгивают, как языки пламени.
– Лен, хорош накручивать, – говорит она, и её голос резкий, но полный тепла. – Ты всегда так – придумываешь худший расклад. Он вернётся, я тебе говорю. И если он такой, как ты описываешь, то он не из тех, кто бросает начатое. А ты – ты, мать твою, выжила в подвале, где потолок чуть не раздавил вас обоих! Вы выжили там и теперь судьба дает вам второй шанс, начать все заново, так что хватай его за яйца и держи как можно крепче.
– Хватать судьбу или Артема? – спрашиваю усмехаясь.
– Ты меня поняла – бурчит она и наливает себе еще. – За тебя подруга.
– За нас.
Глава 21
Настоящее время. 20 декабря
Я сижу за угловым столиком в ресторане «Северный модерн», где пахнет свежим хлебом и ванилью, а свет от хрустальных люстр мягко ложится на белые скатерти. За окном Петербург утопает в снежной дымке – первый настоящий снег в этом году, пушистый, как в детских книжках, а не та мокрая каша, что обычно заливает город. Я поправляю диктофон на столе, проверяю, что он включён, и бросаю взгляд на своего собеседника – Антона Рябинина, молодого, но уже одиозного застройщика, чья компания «Гранд-Проект» то и дело мелькает в скандальных заголовках. Высокий, с идеально уложенными тёмными волосами и дорогим костюмом, он сидит напротив, потягивая вино, и его улыбка – как маска, отполированная до блеска. Он знает, что я здесь не для светской болтовни. Мой репортаж для «Городского вестника» должен вскрыть, как его фирма обходит строительные нормы, чтобы втиснуть очередную высотку в исторический центр города.
– Антон Сергеевич, – начинаю я, наклоняясь чуть ближе, чтобы мой голос звучал твёрже, чем я себя чувствую. – Ваша компания получила разрешение на строительство на Лиговском, несмотря на протесты местных жителей. Говорят, что вы обошли экологические экспертизы. Это правда?
Его улыбка не дрогнула, но я замечаю, как его пальцы чуть сильнее сжимают бокал.
– Елена, – отвечает он, и его голос скользкий, как лёд. – Все наши проекты проходят строгую проверку. Протесты – это нормально, всегда найдутся те, кто против прогресса. Но мы действуем строго по закону.
Я киваю, делая пометку в блокноте, хотя знаю, что он лжёт. У меня есть документы, которые мой источник – тот самый чиновник, с которым я так и не встретилась из-за аварии, – всё-таки передал через другого репортера. Там чёрным по белому: подделанные подписи, сомнительные заключения, круглые суммы на счетах нужных людей. Но я не спешу раскрывать карты.
– Интересно, – говорю я, прищурившись. – А как вы объясните переводы на счета офшорной компании, связанной с вашим заместителем? Наши источники утверждают, что это плата за «ускорение» разрешений. Совпадение?
Его глаза на долю секунды темнеют, но он быстро берёт себя в руки, откидывается на стуле и смеётся – слишком громко, слишком театрально.
– Елена, вы же журналист, а не следователь, – говорит он, и в его тоне сквозит снисхождение. – Офшоры, переводы – это всё домыслы. У нас прозрачный бизнес. Хотите, я организую экскурсию на объект? Увидите всё своими глазами.
– Обязательно, – отвечаю я, и моя улыбка острая, как его собственная. – Но, знаете, Антон Сергеевич, слухи ведь не из воздуха берутся. Тот же источник упомянул, что на вашем объекте на Лиговском уже дважды находили трещины в фундаменте. Это тоже домыслы?
Он напрягается, его пальцы замирают на бокале, и я знаю, что попала в точку. Он открывает рот, чтобы ответить, но я не даю ему перехватить инициативу.
– И ещё, – продолжаю я, наклоняясь ближе, мой голос становится ниже, почти заговорщическим. – Говорят, что вы лично встречались с заместителем главы комитета по градостроительству за ужином в этом самом ресторане. Неделю назад. Зачем, если всё так прозрачно?
Теперь он молчит, его улыбка гаснет, как свеча на ветру. Я вижу, как он пытается собраться, придумать ответ, который не выдаст его. Но я не отпускаю взгляд, и он это чувствует.
– Елена, – наконец говорит он, и его голос теперь холоднее, чем снег за окном. – Вы задаёте вопросы, которые могут дорого вам стоить. Репутация, знаете ли, хрупкая вещь.
– Угрожаете? – спрашиваю я, и мой голос твёрдый, хотя внутри всё сжимается. – Это тоже запишем.
Он смотрит на меня ещё секунду, потом встаёт, поправляет пиджак и бросает:
– Интервью окончено. Удачи с вашим репортажем.
Он уходит, не оглядываясь, его шаги гулко звучат по деревянному полу. Я выключаю диктофон, откидываюсь на спинку стула и выдыхаю. Сердце колотится, но я улыбаюсь. Это победа. Не полная, но я знаю, что он нервничает. И это значит, что я на верном пути.
Не успеваю я допить свой остывший чай, как ко мне подлетает Аня. Она сидела за соседним столиком, притворяясь, что читает меню, пока я работала, но теперь её рыжие волосы мелькают, как факел, и она плюхается на стул напротив меня с такой энергией, что столик чуть не подпрыгивает.
– Ленка, ты просто зверь! – шепчет она, её зелёные глаза сияют от восторга. – Ты видела, как он побледнел? Да он чуть штаны не намочил, когда ты про офшоры заговорила!
Я смеюсь, чувствуя, как напряжение отпускает.
– Ань, тише, а то весь ресторан услышит, – говорю я, но сама не могу перестать улыбаться. – Он явно не ожидал, что у меня есть козыри.
– Козыри? Да ты его размазала! – хохочет она, откидывая волосы назад. – Ну что, теперь поужинаем, как нормальные люди? Я умираю с голоду, а ты обещала, что после твоих разборок мы закажем что-нибудь вкусное.
Я киваю, и мы машем официанту. Он подходит, молодой парень с лёгкой щетиной и усталой улыбкой, и мы заказываем пасту с трюфелями и бутылку белого вина. Аня, конечно, тут же начинает флиртовать с ним, подмигивая и спрашивая, какой соус он бы порекомендовал, хотя ей явно плевать на соус. Я закатываю глаза, но внутри всё тёплое – с ней всегда так, как будто мир становится ярче.
Мы переехали в новую квартиру пару недель назад – просторную Stuart, с большими окнами и без запаха сырости, в отличие от моей старой берлоги. Она в старом доме на Петроградской стороне, с высокими потолками, паркетом и видом на канал. Аня настояла, чтобы мы жили вместе, и нашла работу в модном стартапе, который разрабатывает приложения для путешественников. Её зарплата – неприлично высокая для нашего городка, где мы выросли, – позволяет оплачивать эту квартиру, хотя я была против, чтобы она тянула всё на себя. Но Аня, как всегда, настояла на своём, заявив: «Лен, я зарабатываю, как королева, так что расслабься. Но холодильник заполняешь ты, договорились?» Я согласилась, и теперь наш холодильник ломится от сыров, фруктов и всяких вкусностей, которые я покупаю на рынке, чтобы её порадовать. Квартира стала нашим маленьким убежищем – уютным, с мягкими пледами, горшками с фикусами и кофеваркой, которая теперь работает без перерыва.
Пока мы ждём еду, я проверяю телефон. Ничего. Артём не писал уже неделю, и это гложет меня, как заноза. Его звонки из Южного Судана стали редкими – раз в неделю, если повезёт. Последний раз, когда мы созвонились его голос, хриплый от усталости, но всё такой же тёплый, звучал в моих ушах ещё долго после разговора. Он рассказывал про жару, про детей, которые бегают за ним и зовут «доктор Артём», про то, как он зашил руку мальчишке, который упал с дерева. Но связь там плохая, и я знаю, что он занят спасением жизней. И всё равно мне неспокойно. Что, если он отдаляется? Что, если этот хаос, в котором он чувствует себя живым, затягивает его сильнее, чем я? Я отгоняю эти мысли, но они возвращаются, как этот чёртов снег, который засыпает всё вокруг.
Официант приносит вино, и Аня поднимает бокал, её глаза блестят, как будто она задумала очередную авантюру.
– За тебя, Лен, – говорит она, чокаясь со мной. – За то, что ты рвёшь всех, как тузик грелку. И за нас – за то, что мы вместе в этом мокром городе!
Я смеюсь, и мы пьём, но мои мысли всё ещё где-то там, в Южном Судане, с ним. Я хочу написать ему, но останавливаю себя – он ответит, когда сможет. Он всегда отвечает. Просто нужно подождать.
Отпиваю ещё глоток вина, чувствуя, как тепло разливается по груди, но мысли всё ещё цепляются за Артёма, за его молчание. Аня, сидя напротив, болтает о чём-то – кажется, о том, как её босс в стартапе пытался уговорить её работать в выходные, а она ответила, что её выходные принадлежат только вину и мне. Я киваю, улыбаюсь, но моё внимание рассеянно, пока дверь ресторана не распахивается, впуская порыв холодного воздуха и высокую фигуру в тёмном пальто.
Максим Валерьевич. Я узнаю его сразу – мой гинеколог, у которого я наблюдалась последние месяцы, тот самый Макс, с его вечной мальчишеской ухмылкой и светлыми волосами, торчащими во все стороны, будто он только что выскочил из кабинета после долгого приёма. Он шагает, прижимая телефон к уху, его голос громкий, с лёгкой хрипотцой, перекрывает гул ресторана.
– Да, Сань, я тебе говорю, эта пациентка – просто анекдот! Приходит и требует, чтобы я ей УЗИ сделал, потому что "в интернете написано"! – он смеётся, коротко и заразительно, и я невольно улыбаюсь, хотя он меня ещё не заметил.
Аня замолкает на полуслове, её брови взлетают, и она наклоняется ко мне, шепча:
– Ты его знаешь?
Я шикаю на неё, но не успеваю ответить – Макс замечает меня. Его голубые глаза загораются, как у ребёнка, который нашёл конфету, и он резко обрывает разговор, бросая в трубку:
– Сань, всё, отбой, я занят! – и, не дожидаясь ответа, суёт телефон в карман пальто.
Он шагает к нашему столику, его походка лёгкая, почти танцующая. Его улыбка – широкая, чуть нахальная – растягивается ещё больше, когда он останавливается рядом и упирает руки в бёдра.
– Елена Морозова, звезда репортажей и моя любимая пациентка, которая больше не боится гинекологического кресла! – объявляет он, его голос громкий, как будто он выступает перед залом. – Что ж ты творишь, а? Я тут по Питеру гуляю, а ты, говорят, застройщиков в угол загоняешь, как котят!
Я закатываю глаза, но не могу сдержать смех. Макс всегда такой – как ураган с шутками, который врывается и сносит всё напряжение. Его лёгкость помогала мне пережить неловкие осмотры и бесконечные анализы, пока мы разбирались с моим лечением. И вот, пару недель назад он объявил, что мы закончили – операция и восстановление позади, я иду на поправку быстрее, чем он ожидал.
– Ни чего подобного, я делаю свою работу – отвечаю, стараясь звучать строго, но улыбка выдаёт. – И вообще, садись, не маячь над столом, а то официант подумает, что ты пристаешь к нам.
– Пристаю? – он хохочет, плюхаясь на свободный стул рядом с Аней, которая смотрит на него с любопытством, как на диковинного зверя. – Лен, не придумывай – Он поворачивается к Ане, протягивая руку с той же мальчишеской энергией. – Максим, гинеколог Лены и, судя по всему, новый герой её питерских приключений. А ты кто, рыжая королева?
Аня фыркает, но её глаза загораются, и она пожимает его руку, чуть дольше, чем нужно.
– Аня, подруга и, похоже, твоя новая головная боль, – отвечает она с той же дерзкой интонацией, и я уже знаю, что эти двое найдут общий язык за пять секунд. – И да, я не королева, я – императрица, так что давай без фамильярностей, доктор.
Макс хохочет, откидываясь на спинку стула так, что тот скрипит.
– Ох, Лен, где ты таких находишь? – он поворачивается ко мне, его глаза блестят. – Императрица, значит? Ну, ладно, ваше величество, держите корону покрепче, а то я могу её ненароком задеть.
Аня закатывает глаза, но её улыбка шире, чем обычно, и я вижу, как она уже готовит ответный выпад. Я вмешиваюсь, пока они не устроили здесь словесный пинг-понг.
– Макс, ты вообще как здесь оказался? – спрашиваю, отпивая вино, чтобы скрыть любопытство. – Ты же говорил, что до ночи в клинике будешь.
Он машет рукой, будто отмахивается от назойливой мухи.
– Да ладно, Лен, я же не железный. Приём закончился, решил проветриться. А тут ты – как знак судьбы! – он подмигивает, и я чувствую, как щёки слегка теплеют. – Серьёзно, я видел в новостях твое имя, кого ты кошмаришь в это раз?
Я фыркаю, но внутри всё ликует. Значит, слухи уже поползли – это хорошо, значит, Рябинин и правда нервничает.
– Не преувеличивай, – говорю я, но улыбка выдаёт. – Ни кого не кошмарю, работу работаю.
– Скромняга! – Макс хлопает по столу, и бокалы звякают. – Лен, ты как в репортажах, так и на осмотрах – раз, и всё, пациент без шансов! Кстати, как там твоё восстановление? Не балуешься – он поперхнулся – лишними нагрузками?
Я улыбаюсь, тронутая его заботой, хотя он, как всегда, прячет её за шутками.
– Всё по плану, доктор, – отвечаю я, подмигивая. – Хожу, пишу, ем пасту. Ничего лишнего.
– Вот и умница, – кивает он, но его взгляд становится чуть серьёзнее. – А то знаю я тебя, Морозова. Вечно лезешь туда, где жарко. Кстати, о жаре... – он наклоняется ближе, его голос становится тише, будто делится секретом. – Слышала, твой Артём в Южном Судане опять геройствует?
Дыхание перехватило, но я тут же взяла себя в руки.
– Нет. Неделю уже молчит, – говорю тихо, стараясь звучать небрежно, но голос выдаёт. – Последний раз писал, что зашил руку какому-то мальчишке. И фотку прислал с детьми. А потом – тишина.
Макс хмурится, но тут же возвращает свою ухмылку, как будто не хочет, чтобы я заметила его беспокойство.
– Операцию какую то там сделал, двое суток от стола не отходил, вытянули ребенка с того света.
– А ты от куда знаешь? Он связывался с тобой? – чувствую как ком подбирается к горлу и я сглатываю.
Лицо Макса меркнет и он смотрит на Аню будто ждет от нее помощи, но она лишь прищуривается.
– Не совсем – наконец говорит он – Мне Лизок звонила, рассказывала что у них там происходит, это медсестра из нашей клиники, тоже туда поехала с ним.
– Ну и что там происходит?
– Слушай, а давай я тебе историю расскажу, чтобы ты не грустила? Про то, как я однажды пациентке вместо «всё в порядке» сказал «поздравляю, вы чемпион по здоровью»! А она такая...
– Макс – цежу сквозь зубы – Что там происходит?
– Лен, – умоляюще произносит мое имя, будто прося не продолжать, но я лишь наклоняю голову на бок, требуя объяснений. – Ну... заболел он. Так был увлечен работой, что не уделил должного внимания своему здоровью. – он замолчал, но я всем своим видом заставила его продолжать.
Он закрыл глаза, а после открыл их, полных сожаления.
– Его привезли три дня назад.
Я замираю, чувствуя, как сердце пропускает удар. Макс смотрит на меня, его голубые глаза, обычно полные мальчишеской беспечности, теперь серьёзны, почти виноваты. Я сжимаю бокал так сильно, что пальцы белеют, и мой голос, когда я наконец заставляю себя говорить, звучит хрипло, почти чуждо.
