Текст книги "Под обломками (СИ)"

Автор книги: Кэти Андрес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Глава 24

25 сентября 2021 года. Турция

Я лежу в больничной палате, где всё слишком белое, слишком стерильное, слишком чужое. Игла в вене тянет кожу, но я уже привыкла к этому дискомфорту. Моя нога, закованная в гипс, лежит на подушке, и я стараюсь не смотреть на неё, потому что каждый взгляд напоминает мне, как близко я была к тому, чтобы её потерять. Врачи сказали, что Артём спас мне ногу. Его разрез, его точность, его упрямство, когда он не дал мне встать и уйти тогда, в подвале, – всё это удержало меня в одном куске. А теперь он сам в реанимации, подключённый к аппаратам, и я не знаю, услышу ли его голос снова.

Рядом сидят Александр и Виктор. Александр – мой брат, высокий, с тёмными глазами, которые сейчас кажутся ещё темнее от усталости и беспокойства. Он сидит, скрестив руки, и смотрит на меня так, будто я вот-вот развалюсь. Виктор сидит на другом стуле, небрежно закинув ногу на ногу, и его взгляд, как всегда, режет, как лезвие. Я уже трижды просила их уйти, кричала даже, когда силы были, но они не слушают. Никто из них не слушает.

– Лен, ты должна ехать домой, – говорит Александр, его голос мягкий, но с той властной ноткой, которую он всегда включает, когда хочет, чтобы я подчинилась. – Ты про оперирована, тебе нужно восстановление. Здесь ты только себя угробишь.

– Я не уеду, – цежу я сквозь зубы, глядя в потолок, чтобы не видеть его лица. – Не уеду, пока не увижу, что он в порядке.

– Он в реанимации, Елена, – вмешивается Виктор, и его голос, как всегда, пропитан ядом. – Ты думаешь, твоё сидение у его кровати что-то изменит? Ты едва ходишь, точнее, не ходишь – тебя возят. Это не героизм, это глупость.

Я поворачиваю голову, и мой взгляд, наверное, мог бы испепелить его, если бы я умела. Виктор сидит, откинувшись на спинку стула, его волосы слегка растрёпаны, а рубашка, как всегда, расстёгнута на верхнюю пуговицу. Он выглядит так, будто приехал сюда прямо из офиса, чтобы лишний раз напомнить мне, кто он такой. Я ненавижу его за это. Ненавижу, что он здесь, что он вообще посмел приехать.

– А ты какого чёрта здесь? Это ты меня сюда отправил, помнишь? Хотел большой репортаж? Вот он, твой репортаж – я в гипсе, а Артём... – я замолкаю, потому что горло сжимается.

Виктор наклоняется ближе, его глаза сужаются, и я вижу в них ту же холодную насмешку, что была тогда, в его кабинете.

– Елена, не начинай, – говорит он, и его тон почти ласковый, но я знаю, что это ложь. – Я приехал, потому что ты моя сотрудница. И, да, я чувствую ответственность. Но ты не в том состоянии, чтобы играть в спасительницу. Поехали домой. Я дам тебе отпуск.

– Вот спасибо – я почти смеюсь, но смех выходит горьким. – Ты отправил меня сюда, чтобы наказать, за то что я посмела тебя бросить. Наказал? Доволен? Я не поеду никуда, пока не увижу Артёма. Пока не буду знать, что он в порядке.

Александр вздыхает, проводит рукой по лицу. Он выглядит старше, чем обычно, – тёмные круги под глазами, щетина, которой он обычно не допускает. Он организовал мой перевод в эту больницу, одну из лучших в Турции, хотя, как сказал врач, нас бы и так сюда привезли – спасатели знали, куда везти пострадавших из Кахраманмараша. Но Александр не был бы собой, если бы не вмешался, не проконтролировал, не убедился, что всё под его контролем.

– Лен, послушай, – говорит он, и его голос становится мягче, почти умоляющим. – Я знаю, что он тебе важен. Я вижу, как ты к нему ходишь каждый день. Но ты сама едва держишься. Нога, операция, стресс – тебе нужно время. Ты не поможешь ему, если сама свалишься.

Я качаю головой, чувствуя, как слёзы жгут глаза. Я не могу. Не перед ними. Не перед Виктором, который смотрит на меня, как на сломанную игрушку, и не перед Александром, который, несмотря на всю свою заботу, никогда не поймёт, что значит сидеть в том подвале, держа руку человека, который, может быть, умирает ради тебя.

– Он спас меня Саш, – говорю я тихо, и мой голос дрожит, несмотря на все усилия. – Если бы не он, я бы... А теперь он там, подключённый к этим чёртовым трубкам, и я не могу просто уехать. Не могу.

Александр открывает рот, чтобы что-то сказать, но замолкает, потому что знает – спорить бесполезно. Виктор, однако, не молчит. Он наклоняется ещё ближе, и его голос становится тише, но от этого только острее.

– Елена, ты репортер, а не медсестра. Ты сделала свою работу. Теперь дай врачам делать их дело. Этот твой Артём – кто бы он там ни был, сам выбрал свой путь. Не делай из этого трагедию.

Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Хочу закричать, ударить его, но сил нет. Вместо этого я отворачиваюсь к окну, где солнце всё ещё слепит, и шепчу:

– Уйди. Просто уйди.

Он не двигается, и я чувствую его взгляд на своей спине, но потом слышу скрип стула – он встаёт. Александр тоже поднимается, его рука ложится мне на плечо.

– Лен, я еще приду, – говорит он тихо. – Но подумай. Пожалуйста.

Я не отвечаю. Дверь за ними закрывается, и я остаюсь одна. Наконец-то.

Я закрываю глаза, и передо мной – его лицо. Артём. Его серые глаза, его слабая улыбка, его голос.

Я должна увидеть его.

Должна быть рядом, как был рядом он.

Каждый день я езжу к нему. Медсестра, молодая девушка с усталыми глазами, везёт меня по коридорам, пахнущим антисептиком и чем-то металлическим. Я сижу, сжимая подлокотники, и смотрю на двери реанимации, за которыми он лежит. Они не пускают меня внутрь – говорят, что его состояние тяжёлое, что он всё ещё не пришёл в себя. Но я сижу у стеклянной стены, смотрю на тени за ней и говорю. Говорю, будто он может меня услышать.

– Знаешь, мой первый поцелуй был в шестнадцать, с мальчиком из соседнего двора. Его звали Дима, он был такой неуклюжий, и я потом неделю избегала его, потому что не знала, как себя вести.

Я рассказываю Артёму всё – о своей работе, о том, как я боялась, что не справлюсь, о том, как ненавидела себя за слабость. Я не знаю, слышит ли он, но я должна говорить. Должна верить, что он там, что он борется.

Прошла неделя с тех пор, как нас вытащили из-под завалов. Я просыпаюсь утром, и моё сердце сжимается от предчувствия. Сегодня я снова поеду к нему. Медсестра, уже знакомая, с тёмными волосами и усталой улыбкой, везёт меня по коридору. Я сжимаю подлокотники каталки, готовясь увидеть стеклянную стену, за которой он лежит. Но когда мы подъезжаем, я замираю. Его кровать пуста. Трубки, мониторы, всё отключено. Пустота бьёт, как пощёчина, и я чувствую, как кровь отливает от лица.

– Где он? – шепчу я, и мой голос дрожит. Медсестра останавливает каталку, её лицо становится растерянным.

– Я... я уточню, – говорит она, но её тон не внушает надежды. Она отходит к стойке, где другая медсестра, постарше, листает бумаги. Я слышу их приглушённый разговор, но не могу разобрать слов. Моя грудь сжимается, я не могу дышать. Где он? Он не мог... нет, он не мог умереть.

Медсестра возвращается, её лицо напряжённое.

– Его забрали вчера вечером, – говорит она тихо, избегая моего взгляда. – Я не знаю подробностей. Сказали, какой-то генерал приехал, военный. Они увезли его. Больше ничего не сообщили.

– Генерал? – мой голос срывается, и я наклоняюсь вперёд, будто могу вытрясти из неё ответы. – Какой генерал? Куда его увезли? Он жив? Скажите, он жив?

Она качает головой, её глаза полны сочувствия, но это сочувствие только сильнее меня душит.

– Я не знаю, – повторяет она. – Мне сказали только, что за ним приехали. Он был в тяжёлом состоянии, но... жив. Это всё, что я знаю.

Жив. Он жив. Но где? Почему его увезли? Мой разум мечется, как загнанный зверь. Я представляю Артёма, его бледное лицо, его закрытые глаза, и какого-то человека в форме, который забирает его, как будто он не человек, а груз. Генерал? Какой генерал? Что происходит?

– Отвезите меня к главврачу, – говорю и мой голос звучит твёрже, чем я чувствую. – Сейчас же.

Медсестра колеблется, но, увидев моё лицо, кивает. Она везёт меня по коридору, к кабинету с табличкой на турецком и английском. Я стучу в дверь, не дожидаясь, пока она откроет.

Главврач, пожилой мужчина с седыми висками, поднимает взгляд от бумаг. Его лицо усталое, но спокойное.

– Мне нужно знать, куда увезли Артёма Волкова, – говорю я без предисловий, – Он был в реанимации. Его забрали вчера. Кто? Куда?

Врач смотрит на меня, его глаза сужаются, но он не кажется удивлённым. Он откладывает ручку и говорит с лёгким акцентом:

– Мисс Морозова, я понимаю ваше беспокойство. Но я не могу разглашать информацию. Его забрали по приказу военного представителя. Это всё, что я могу сказать.

– Военного представителя? – я почти кричу, и медсестра кладёт руку мне на плечо, но я сбрасываю её. – Почему его забрали? Куда? Он жив?

Врач вздыхает, его взгляд становится тяжелее.

– Он был жив, когда его забирали, – говорит он медленно, будто каждое слово даётся ему с трудом. – Но я не знаю, куда его увезли. Это не в моей юрисдикции. Приказ пришёл сверху, и я не могу его оспаривать.

– Сверху? Кто сверху? Какой генерал? Назовите имя!

– Я не знаю имени, – отвечает он, и его тон становится резче. – Это всё, мисс Морозова. Пожалуйста, возвращайтесь в палату. Вам нужно отдыхать.

Я открываю рот, чтобы закричать, но медсестра уже разворачивает каталку.

– Найдите его, – шепчу я, когда медсестра везёт меня обратно. – Пожалуйста, найдите его.

Она не отвечает, но её рука ложится на моё плечо, мягко, успокаивающе. Я закрываю глаза, и передо мной – его лицо, его слабая улыбка, его слова: «Я в порядке, Лен». Я цепляюсь за них, как за спасательный круг, но страх, холодный и липкий, заползает под кожу. Куда его увезли? И почему я снова его теряю?

Глава 25

Ноябрь 2021 года. Санкт-Петербург

Я открываю глаза, и свет бьёт, как молния. Голова тяжёлая, будто кто-то налил в неё свинец, а тело кажется чужим, словно я в нём гость. Запах антисептика режет ноздри, но он какой-то мягче, чем в той больнице в Кахраманмараше, где всё пропахло пылью и кровью. Тишина вокруг давит, нарушаемая только слабым писком монитора рядом с кроватью. Я моргаю, пытаясь понять, где я. Потолок высокий, белый, с лепниной, как в каком-то дворце. Стены покрыты светло-серыми панелями, а кровать – широкая, с мягким матрасом и хрустящими простынями, совсем не похожа на больничную койку. Это не обычная палата. Это что-то вроде VIP-люкса, как их называют – палата повышенного комфорта, для тех, у кого денег больше, чем у половины города. Шторы из плотного бархата закрывают огромное окно, но сквозь щель пробивается холодный свет, серый, как небо над Невой. На тумбочке – ваза с цветами, белыми, пахучими, и графин с водой, а не пластиковая бутылка, как везде. Даже капельница, торчащая из моей руки, выглядит дороже, чем всё, что я видел в турецкой больнице.

Я пытаюсь пошевелиться, но мышцы ноют, как после марафона, а грудь сдавливает, будто кто-то сидит на ней. Что со мной? Последнее, что я помню, – подвал, Лена, её голос, её рука, сжимающая мою. Её глаза, зелёные, как лес, полные страха и упрямства. А потом – темнота. Сколько я был без сознания? Дни? Недели? Я пытаюсь вдохнуть глубже, но лёгкие протестуют, и я морщусь от боли.

Рядом раздаётся шорох. Медсестра, молодая, с короткими светлыми волосами, вскидывает голову от планшета, который она листала, сидя в кресле у стены. Её глаза расширяются, и она вскакивает, чуть не опрокинув стул.

– Вы очнулись! – её голос дрожит от удивления. – Я… я сейчас врача позову!

Она выбегает из палаты, хлопнув дверью, и я остаюсь один. Пульс в висках стучит, как барабан, а мысли путаются. Где я? Где Лена? Я пытаюсь сесть, но игла в вене тянет, и я шиплю от боли. Чёрт, я же хирург, я знаю, что нельзя так дёргаться, но мне нужно знать. Нужно понять, что с ней, с нами.

Дверь открывается снова, и входит врач – мужчина лет пятидесяти, с сединой на висках и усталым, но спокойным взглядом. За ним – та же медсестра, теперь с подносом, на котором звякают инструменты. Врач подходит к кровати, его глаза скользят по монитору, потом по мне.

– Артём Сергеевич, – говорит он, и его голос ровный, профессиональный. – Рад видеть вас в сознании. Меня зовут Игорь Павлович, я ваш лечащий врач. Вы в больнице имени Пирогова, Санкт-Петербург. Палата повышенного комфорта, как видите, – он слегка улыбается, но я не в настроении для шуток.

– Что со мной? – хриплю я, и мой голос звучит, как наждачка. – Сколько я был… без сознания?

Врач садится на стул, который только что освободила медсестра, и листает планшет.

– Вы были в коме почти семь недель, – говорит он, и его слова бьют, как молот. Семь недель. – У вас была тяжёлая травма бедра, массивная кровопотеря. В Турции вас стабилизировали, но инфекция дала осложнения. Вас эвакуировали сюда, в Питер, по настоянию… – он делает паузу, будто подбирает слова, – некоего военного представителя. Вы были в критическом состоянии, но мы вас вытащили. Лихорадка отступила, но вам предстоит долгая реабилитация.

Я киваю, пытаясь осмыслить, но в голове только один вопрос. Только одно имя.

– Девушка, – говорю я, и мой голос дрожит, несмотря на попытку звучать твёрдо. – Елена. Она была со мной. В подвале. Где она?

Врач хмурится, его взгляд становится растерянным. Он переглядывается с медсестрой, которая пожимает плечами.

– Простите, Артём Сергеевич, – говорит он, – но я не знаю о никакой девушке. Вас доставили одного. В документах нет упоминаний о ком-либо ещё.

Моё сердце сжимается, как будто кто-то сдавил его кулаком. Один? Это невозможно. Я помню её голос, её руку, её слова: «Держись, Артём». Она была там. Она не могла просто исчезнуть.

– Елена, фамилии не помню, она репортер – настаиваю я, и мой голос становится громче, хотя горло болит. – Она была ранена. Она не могла просто уйти!

Врач качает головой, его лицо остаётся спокойным, но я вижу в его глазах сочувствие, которое только сильнее меня бесит.

– Я уточню, – говорит он, делая пометку в планшете. – Но, честно говоря, у нас нет информации. Возможно, она была в другой больнице. В Кахраманмараше было много пострадавших.

Я хочу кричать, но сил нет. Вместо этого я откидываюсь на подушку, закрывая глаза. Она жива. Она должна быть жива. Но где? Почему её нет? Я пытаюсь вспомнить что-то ещё, но память – как разбитое стекло, осколки режут, но не складываются в картинку.

Следующий час проходит в тумане. Медсестра проверяет мои показатели, врач светит мне в глаза, задаёт вопросы, проверяет рефлексы. Я отвечаю механически, но мои мысли где-то там, в подвале, с ней. Они берут кровь, делают какие-то уколы, говорят о физиотерапии, о том, что мне нужно время. Я киваю, но не слушаю. Мне плевать на физиотерапию. Мне нужно знать, где Лена.

Когда они наконец заканчивают, врач встаёт, собираясь уйти. Медсестра убирает поднос, и я слышу, как она шепчет что-то врачу, но не разбираю слов. Дверь открывается снова, и я поднимаю взгляд, ожидая увидеть ещё одного врача или сестру. Но вместо этого в палату входит мужчина в военной форме. Высокий, с жёсткими чертами лица, седыми висками и глазами, которые смотрят так, будто видят тебя насквозь. Его погоны блестят, а шаг твёрдый, как будто он привык, что все вокруг подчиняются. Я узнаю его сразу. Дядя Игорь. Генерал-майор Игорь Волков, брат моего отца. Человек, которого я не видел годами, но чьё присутствие всегда ощущалось, как тень.

– Ну что, жив? – говорит он, останавливаясь у кровати. Его голос низкий, с хрипотцой, и в нём нет тепла, только холодная констатация. Он смотрит на меня, как на солдата, который провалил задание.

Я стискиваю зубы, чувствуя, как старое раздражение поднимается в груди. Отношения с дядей всегда были натянутыми. Он считал, что я не должен идти по стопам отца, что должен оставаться в больничке и лечить людей, как обычный человек. Хотя это больше навязала ему моя мать, которая вышла за него спустя год, как похоронила мужа. Я ненавидел его, ненавидел за то, что он пытался контролировать мою жизнь. Пытался быть тем, кого он никогда заменить не сможет.

– Жив, – отвечаю, и мой голос холоднее, чем хотел бы. – А ты тут что делаешь?

Он хмыкает, скрещивает руки, и его взгляд становится ещё жёстче.

– Я давал обещание твоему отцу, – говорит он, и его голос становится тише, но в нём всё ещё сталь. – Обещал присмотреть за тобой, если с ним что-то случится. Но ты, чёртов упрямец, только и ищешь, где тебя прикончат. Сирия, Африка, Турция, землетрясение, – ты серьёзно, Артём? Я вытащил тебя оттуда, а ты даже спасибо не скажешь?

Я сжимаю кулаки под одеялом, чувствуя, как кровь стучит в висках. Он вытащил меня. Значит, это он.

– Где девушка? – спрашиваю я, и мой голос дрожит, несмотря на попытку звучать твёрдо. – Елена. Она была со мной в подвале. Где она?

Дядя пожимает плечами, его лицо остаётся непроницаемым, как бетонная стена.

– Елена? – переспрашивает он, и его брови слегка приподнимаются. – Слышал о такой. Вас вместе привезли в больницу. Насколько знаю, с ней всё в порядке. Её прооперировали, поставили на ноги. А потом она уехала. С женихом, кажется. Виктор, так его зовут.

Его слова бьют, как молот, и я чувствую, как что-то внутри меня рушится. Жених? Виктор? Лена не говорила ни о каком женихе. В подвале она рассказывала о нём, но это было прошлое, боль, от которой она хотела убежать. Или я всё придумал? Мой разум цепляется за её голос, за её руку, за её слова: «Держись, Артём». Она не могла просто уехать. Не могла оставить меня.

– Ты врёшь, – говорю я, и мой голос хрипит, как будто горло сдавило. – Она не уехала бы. Не так.

Дядя смотрит на меня, и в его глазах мелькает что-то – не сочувствие, а скорее усталость, как будто он видел таких, как я, тысячу раз.

– Артём, – говорит он, и его голос становится чуть мягче, но всё ещё режет. – Она уехала. Я сам видел документы. Этот Виктор, или как его там, забрал её. Она в России, жива, здорова. Забудь. У тебя свои проблемы.

Я отворачиваюсь, глядя в окно, где серый свет Питера тонет в облаках. Мои пальцы сжимают простыню, и я чувствую, как слёзы жгут глаза, но я не даю им вырваться. Она уехала. С женихом. С Виктором. Я представляю её, как она садится в машину, как он обнимает её, как она уезжает, не оглянувшись. И это больнее, чем любая рана, которую я зашивал. Больнее, чем предательство Маши. Потому что Лена была другой. Или я так думал.

– Где она сейчас? – спрашиваю я, не глядя на него. – Где она?

Он вздыхает, и я слышу, как он шагает к двери.

– Не знаю, Артём, – говорит он, и его голос звучит устало. – И тебе не советую искать. Ты выжил. Сосредоточься на этом.

Дверь закрывается за ним, и я остаюсь один. Свет в палате кажется холоднее, а тишина – тяжелее. Я закрываю глаза, но передо мной – её лицо, её зелёные глаза, её голос. «Держись, Артём». Я держался. А она уехала. И я не знаю, как с этим жить.

Глава 26

Настоящее время. 4 января, Санкт-Петербург

Я сижу за рулём арендованного внедорожника, который пахнет кожей и слегка перегаром от новогоднего шампанского, явно разлитого кем-то на заднем сиденье. За окном Петербург тонет в снегу, фонари мигают, будто подмигивают, а дорога скользкая, как мои нервы. Артём сидит рядом, на пассажирском, и я краем глаза вижу, как он сжимает подлокотник, когда машина подпрыгивает на яме. Его только что выписали из больницы в Москве, где он чудом выкарабкался после лихорадки, и я, как последняя идиотка, вызвалась везти его домой в Питер. Врачи сказали: «Долгий больничный, отдых, никаких геройств». Как будто Артёма Волкова можно заставить сидеть спокойно.

– Лен, ты уверена, что знаешь, куда едешь? – его голос хриплый, слабый, но в нём уже проскальзывает та насмешливая нотка, которая меня бесит и радует одновременно.

Я фыркаю, не отрывая глаз от дороги. Снегопад усиливается, и дворники еле справляются с налипающим снегом.

– Я репортер, а не таксист, – бросаю, поворачивая на набережную. – Но если ты хочешь выйти и ловить попутку, я не держу. Только учти, с твоей бледной физиономией тебя примут за призрака.

Он хмыкает, и я слышу, как он откидывается на сиденье, явно пытаясь скрыть, что ему тяжело даже сидеть. Его лицо всё ещё белее снега, под глазами тёмные круги, как будто лихорадка высосала из него все силы. Но он жив. И это главное. Я сжимаю руль чуть сильнее, чтобы не дать рукам дрожать от воспоминаний о том, как я сидела у его кровати в Москве, боясь, что он не очнётся.

– Призрак, говоришь? – он поворачивает голову, и я чувствую его взгляд. – А ты тогда кто? Мой персональный охотник за привидениями?

Я закатываю глаза, но уголки губ предательски ползут вверх.

– Ой, не начинай, – говорю я, тормозя на светофоре. – Ты мне лучше скажи, где этот твой дом. Ты же не в общаге для врачей живёшь, надеюсь?

Он молчит пару секунд, и я бросаю на него быстрый взгляд. Его губы кривятся в лёгкой ухмылке, но в глазах мелькает что-то странное – то ли неловкость, то ли предвкушение.

– Сворачивай на Каменноостровский, – говорит он наконец. – Дом тринадцать. Не промахнёшься.

Я киваю, но внутри что-то ёкает. Каменноостровский проспект? Это же не просто район, это, чёрт возьми, элитка Питера. Я ожидала увидеть что-то вроде типовой панельки с обшарпанным подъездом, где Артём, как типичный хирург, живёт между сменами, питаясь пельменями и кофе. Но Каменноостровский? Это уже интересно.

Мы подъезжаем к дому, и я невольно притормаживаю, чтобы рассмотреть. Высокое здание в стиле модерн, с лепниной на фасаде, огромными окнами и парадным входом, который выглядит так, будто сюда должны заходить только люди в смокингах. Я паркуюсь у тротуара, чувствуя себя так, будто случайно заехала на съёмочную площадку какого-то фильма про богачей.

– Серьёзно, Волков? – я поворачиваюсь к нему, не скрывая удивления. – Ты что, тайный олигарх? Это твой дом?

Он хмыкает, открывая дверь машины, но его движения медленные, как будто каждый шаг отнимает у него силы. Я вылезаю следом, обхожу машину и подставляю плечо, хотя он, конечно, пытается идти сам. Упрямый, как всегда. Его рука ложится мне на плечо, и я чувствую, как он опирается чуть сильнее, чем хочет показать.

– Не олигарх, Лен, – говорит он, и его голос дрожит от усталости. – Просто удачно вложился. Идём, поможешь мне дотащиться до лифта, охотница за привидениями.

Мы заходим в подъезд, и я чуть не открываю рот от удивления. Мраморный пол, зеркала в позолоченных рамах, лифт с деревянной отделкой и кнопками, которые выглядят так, будто их полируют каждый день. Это не просто дом, это какой-то дворец.

– Артём, – шепчу я, пока мы ждём лифт. – Ты точно врач, а не наркобарон?

Он ухмыляется, и его серые глаза блестят, как будто он наслаждается моим шоком.

– Завидуешь, Морозова? – подмигивает он. – Не переживай, я всё ещё пью растворимый кофе, как простой смертный.

Лифт звякает, и мы заходим внутрь. Он нажимает на кнопку десятого этажа, и я не могу удержаться от вопроса:

– Откуда у тебя деньги на это всё? Ты же не в частной клинике работаешь, а в государственной больнице. Или ты там взятки скальпелями берёшь?

Он качает головой, но его улыбка становится чуть тише, как будто я задела что-то личное.

– Дядя Игорь, – говорит он коротко, и я чувствую, как его пальцы на моём плече слегка напрягаются. – Он… скажем так, помог. После смерти отца. Это всё, что я скажу.

Я киваю, понимая, что лучше не давить. Ясно, что тут какая-то семейная история, и я не собираюсь лезть в неё. Пока.

Двери лифта открываются, и мы выходим в коридор с мягким ковром и светильниками, которые, клянусь, стоят больше, чем моя месячная зарплата. Артём достаёт ключи, открывает дверь квартиры, и я вхожу следом за ним, всё ещё поддерживая его. И вот тут моё сердце делает кульбит.

Квартира огромная. Нет, не так – ОГРОМНАЯ. Высокие потолки, панорамные окна от пола до потолка, через которые открывается вид на заснеженный Петербург – река, мосты, огни города, как на открытке. Полы из тёмного дерева, стены светлые, с парой современных картин, которые выглядят так, будто их выбирал кто-то с очень дорогим вкусом. Гостиная плавно перетекает в кухню с мраморной столешницей и барной стойкой, а диван – кожаный, серый, такой мягкий на вид, что я уже хочу упасть на него и не вставать. Всё выглядит минималистично, но чертовски стильно – ни одной лишней детали, но каждая вещь кричит: «Я стою целое состояние». На полке у окна – пара книг по хирургии, рядом – стеклянная статуэтка в форме сердца, явно какой-то медицинский трофей. И запах – лёгкий, свежий, с ноткой цитруса, как будто тут убирают каждый день.

Я замираю, всё ещё держа Артёма под руку, и не могу сдержать возглас:

– Волков, это что, правда твоя квартира? Я думала, ты живёшь в какой-нибудь берлоге с матрасом на полу и пирамидой из коробок от пиццы!

Он смеётся, коротко, но тут же замолкает, закрывая глаза. Я хмурюсь, но он отмахивается.

– Осторожнее, герой, – говорю, помогая ему дойти до дивана. – Если ты сейчас вырубишься, я не буду вызывать скорую. Сам будешь себе жаропонижающее колоть.

Он опускается на диван, откидываясь на спинку, и смотрит на меня с той своей фирменной ухмылкой.

– Не переживай, мышонок я крепкий, – говорит он, но его голос всё ещё слабый, как будто лихорадка выжала из него всё, кроме его упрямства. – И да, это моя квартира. Не впечатляет?

– Не впечатляет? – я ставлю руки в боки, оглядывая гостиную. – Артём, я сейчас пойду проверю, нет ли у тебя в ванной золотого унитаза! Это не квартира, это… музей какой-то! Как ты вообще здесь живёшь? Не боишься чашку уронить и разорить себя?

Он хмыкает, но его глаза блестят, как будто ему нравится мой восторг.

– Привыкаешь, – говорит он, пожимая плечами. – Хотя, если честно, я тут почти не бываю. Работа, знаешь ли. Иногда сплю в ординаторской, чтобы не тратить время на дорогу.

Я закатываю глаза, но внутри что-то сжимается. Он живёт в этой роскоши, но, похоже, она ему почти не нужна. Типичный Артём – весь в своей работе, в своих пациентах, в своём вечном беге от чего-то. Или к чему-то.

– Ну, теперь будешь бывать, – говорю я, подходя к кухне и открывая холодильник. Пусто, конечно, кроме бутылки воды и какого-то йогурта с истёкшим сроком годности. – Господи, Волков, ты серьёзно? У тебя кухня, как из журнала, а в холодильнике мышь повесилась!

– Я же сказал, не бываю дома, – он ухмыляется, но я вижу, как он устало трёт виски. – Закажи что-нибудь, охотница. Я плачу.

Я фыркаю, доставая телефон.

– О, ты теперь мой спонсор? – подмигиваю, открывая приложение доставки. – Тогда я закажу суши, пиццу и, может, ещё торт. Раз ты такой богач.

– Только не торт, – он поднимает руку, как будто сдаётся. – Я от сахара отвык. Лучше пиццу. С анчоусами.

– Анчоусы? – я кривлюсь, глядя на него. – Ты точно врач, а не маньяк? Кто вообще ест пиццу с анчоусами?

– Я, – говорит он с такой серьёзностью, что я не могу сдержать смех. – И не спорь. Ты у меня в гостях, так что терпи.

Я качаю голову, но заказываю пиццу – с анчоусами для него и нормальную, с сыром, для себя. Пока ждём доставку, я сажусь на диван рядом с ним, стараясь не задеть его. Он выглядит измотанным, но его серые глаза всё ещё горят, как будто лихорадка не смогла их потушить. Я замечаю, как он смотрит на меня – не холодно, как в больнице, а с чем-то тёплым, почти уязвимым.

– Спасибо, Лен, – говорит он тихо, и в его голосе нет насмешки, только искренность. – За всё. За то, что нашла меня. За то, что привезла сюда.

Я чувствую, как щёки начинают гореть, и отворачиваюсь, делая вид, что изучаю его статуэтку на полке.

– Да ладно, Волков, – бормочу я, стараясь звучать небрежно. – Просто я не хотела, чтобы ты опять свалился в какую-нибудь дыру. Кто тогда будет спасать мир?

Он улыбается, но не отвечает. Мы сидим в тишине, и я слышу, как снег стучит по окнам, как гудит город за стеклом. Его квартира – как другой мир, слишком идеальный, слишком чужой для меня, но он здесь, рядом, и это важнее. Я украдкой смотрю на него, на его усталое лицо, на его серые глаза, которые, кажется, видят меня насквозь. И я знаю, что, несмотря на все его шуточки и мою болтовню, мы оба чувствуем это – то, что началось в том подвале, и что, чёрт возьми, ещё не закончилось.

– Лен, – говорит он вдруг, и его голос тише, почти шёпот. – Ты останешься? Ну, хотя бы на сегодня?

Я замираю, глядя на него. Его глаза серьёзные, без тени насмешки, и я чувствую, как моё сердце делает лишний удар.

– Только если ты не заставишь меня есть анчоусы, – отвечаю, и моя улыбка дрожит, но я не отвожу взгляд.

Он смеётся, тихо, хрипло, и я знаю, что останусь. Не только на сегодня.