Текст книги "Под обломками (СИ)"

Автор книги: Кэти Андрес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

– Куда привезли, Макс? – спрашиваю, наклоняясь ближе, будто это может вытрясти из него ответ. – Куда его привезли? Он в Южном Судане? Или... здесь?

Макс молчит. Его губы сжимаются в тонкую линию, он отводит взгляд, глядя куда-то в сторону, на хрустальную люстру, которая бросает блики на белую скатерть. Его молчание – как удар, острый и холодный, и я чувствую, как внутри всё сжимается, как будто кто-то выдернул из меня воздух.

– Макс, – повторяю я, и мой голос дрожит, несмотря на попытку звучать твёрже. – Говори. Где он? Что с ним?

Он вздыхает, проводит рукой по волосам, которые и без того торчат во все стороны, и наконец смотрит на меня. В его глазах – смесь сожаления и чего-то, что я не могу разобрать, может, страха за друга или неуверенности, как сказать мне правду.

– Лен, – начинает он тихо, и его голос, обычно лёгкий и насмешливый, теперь тяжёлый, как будто он несёт на плечах груз. – Я не знаю всех деталей. Лизок звонила, сказала, что Артём заболел. Сильно. Там, в Судане, условия... сам понимаешь, жара, инфекции, переутомление. Он, как всегда, гнал себя в хлам, спасал всех, кроме себя. – Макс делает паузу, его пальцы нервно теребят край скатерти. – Три дня назад его состояние ухудшилось. Они... они эвакуировали его. Но я не знаю, куда точно. Лизок сказала, что связь пропала, и она сама ждёт новостей.

Я чувствую, как кровь отливает от лица, и в ушах начинает звенеть. Эвакуировали. Это слово бьёт, как молоток, раскалывая все мои попытки держаться. Я представляю Артёма – его серые глаза, его тёплую улыбку, его руки, которые спасали жизни, а теперь, может быть, не могут даже держать телефон. Он там, где-то, больной, возможно, умирающий, а я сижу здесь, в этом уютном ресторане, с вином и пастой, и ничего не могу сделать.

– Почему ты не сказал сразу? – выдавливаю я, и мой голос срывается, звуча резче, чем я хотела. – Почему ты молчал, Макс? Неделю! Он не писал неделю, а ты знал и молчал?

Макс вздрагивает, как будто я ударила его, но его взгляд не отводится. Он наклоняется ближе, его голос становится тише, но твёрже.

– Лен, я не хотел тебя пугать, пока не узнаю точно, – говорит он, и в его тоне есть что-то, что заставляет меня замолчать. – Лизок обещала связаться, как только будут новости. Я ждал. Думал, он уже в порядке, что это просто переутомление, как всегда. Артём – он же как танк, ты знаешь. Но... – он замолкает, сглатывая, и я вижу, как его челюсть напрягается. – Я не хотел, чтобы ты сходила с ума, пока мы не знаем, что происходит.

Аня кладёт руку на мою, её пальцы тёплые, но я едва это чувствую. Мой взгляд прикован к Максу, к его лицу, которое теперь кажется старше, чем несколько минут назад. Я хочу кричать, требовать, чтобы он нашёл Артёма, чтобы позвонил кому-то, сделал что-то, но я знаю, что он и так делает всё, что может. Я знаю, потому что Макс – друг Артёма, и я видела, как он переживает за него, даже когда прячет это за своими шутками.

– Где он может быть? – спрашиваю я, и мой голос теперь почти шёпот, потому что я боюсь услышать ответ. – Если его эвакуировали... это в какую-то больницу? Здесь, в Питере? Или... за границей?

Макс качает головой, и его глаза полны беспомощности, которую он так старается скрыть.

– Не знаю, Лен, – говорит он, и его голос ломается. – Лизок сказала, что его отправили в ближайший крупный госпиталь, но где это – в Найроби, в Стамбуле, или, может, они успели довезти его до Европы – она не уточнила. Связь там рвётся, ты же знаешь, как это бывает в таких местах. Я пытаюсь выяснить, но... – он замолкает, сжимая кулаки. – Я пытаюсь.

Я киваю, хотя внутри всё рушится. Мои пальцы дрожат, и я ставлю бокал на стол, чтобы не уронить. Аня сжимает мою руку сильнее, и я слышу её голос, мягкий, но настойчивый.

– Лен, – говорит она, и её зелёные глаза смотрят прямо в мои. – Он сильный. Ты сама рассказывала, какой он. Он выкарабкается. А мы найдём его, слышишь? Мы с тобой, и Макс тоже. Мы выясним, где он, и всё будет в порядке.

Я хочу верить ей, хочу цепляться за её слова, как за спасательный круг, но страх – липкий, холодный – заползает под кожу. Я вспоминаю Артёма в том подвале в Кахраманмараше, его бледное лицо, его слабую улыбку, его слова, которые держали меня, даже когда я думала, что мы не выберемся. Он тогда не сдался. Он не может сдаться и сейчас. Но что, если он слишком устал? Что, если он отдал всё, что у него было, тем детям, тем людям, которых спасал?

– Макс, – говорю я, и мой голос звучит твёрже, чем я ожидала. – Найди его слышишь. Я его уже раз потеряла, на два года. Найди его.

Он смотрит на меня, и в его глазах мелькает что-то – решимость, может быть, или чувство вины за то, что не сказал раньше. Он кивает, коротко, но уверенно.

– Обещаю, Лен, – говорит он, и его голос теперь твёрдый, как будто он сам себе даёт приказ. – Я свяжусь с Лизок, с координаторами «Врачей без границ», с кем угодно.

Я киваю, но внутри всё ещё буря. Я представляю Артёма где-то в больничной палате, под капельницей, с его серыми глазами, которые, может, сейчас закрыты. Или он всё ещё в Южном Судане, в какой-то палатке, где нет даже нормального света? Я не знаю, и это незнание разрывает меня на части.

Глава 22

18 сентября 2021 года. Кахраманмараш, Турция

Я боюсь пошевелиться, боюсь, что всё оборвётся. Его рука холодная, липкая от пота, но я сжимаю её, чтобы он не отключился, чтобы не оставил меня одну.

Мой голос дрожит, но я продолжаю говорить. Только что я рассказала про Виктора, про свою сломанность, про тело, которое молчит, когда должно кричать. Слова вырвались, и теперь я чувствую себя обнажённой, будто содрала кожу. Но его дерзкое условие, слабая улыбка – они не дают мне утонуть в стыде. Он держится, несмотря на боль, и я не могу быть слабее.

Я сглатываю, наклоняюсь ближе, чтобы видеть его глаза в тусклом свете. Он дышит тяжело, грудь вздымается рвано, но он здесь, со мной. Надо держать его здесь.

– Артём, – мой голос хриплый, чужой. – А ты? Расскажи что-нибудь. У тебя... есть кто-то? Девушка? Жена? – пытаюсь улыбнуться, чтобы это звучало легко, но внутри всё сжимается. Зачем я спрашиваю? Может, чтобы отвлечь его. Может, потому что хочу знать, кто он, этот человек, который шутит, истекая кровью.

Он смотрит на меня, и его глаза темнеют, как будто я задела что-то запретное. Губы дёргаются в горькой усмешке, и он отводит взгляд в темноту.

– Никого. Ни девушки, ни жены. Никого.

Я жду продолжения, но он молчит, и тишина становится тяжёлой, как этот воздух.

– Почему? – спрашиваю мягче, чем хотела. – Сложно представить, что такой как ты может оказаться один.

Он тихо усмехается.

– Это какой Лен?

– Ну... – протянула я, чувствуя как лицо заливается краской и если бы не темнота вокруг, сгорела бы со стыда. – Ну ты, симпатичный, веселый, добрый и уверенный в себе.

Он закрывает глаза, и я пугаюсь, что он отключится, но его пальцы всё ещё держат мои. Когда он открывает глаза, в них что-то новое – не холод, не насмешка, а старая боль, которую он не хочет трогать.

– Была одна, много лет назад, я тогда только начинал работать. Ее звали Маша. Мы были вместе два года. Я думал, это серьёзно. Она была... яркая, живая. Всегда смеялась, даже в самые паршивые дни. Работала в той же больнице, медсестрой. Я думал, мы всё сделаем правильно – дом, семья, всё как надо.

Я молчу.

– А потом... – он сглатывает, сжимает мою руку так, что мне больно, но я не выдергиваю. – Потом узнал, что она врала. Постоянно. Встречалась с кем-то ещё, пока я был на сутках. Я думал, она только моя, а она... – он замолкает, и его челюсть дрожит. – А потом она забеременела. Сказала, что ребёнок мой. Я снова поверил. Хотел этого ребёнка, хотел всё исправить, а оказалось, что и это вранье.

Его голос ломается, и он отворачивается, глядя в темноту. Мои глаза жгут слёзы, но я не даю им вырваться. Его боль – как зеркало моей собственной, и я хочу сказать что-то, но слова кажутся пустыми.

– Артём, – шепчу, и мой голос дрожит. – Ты не заслужил этого.

Он качает головой, слабо, еле заметно.

– Никто не заслуживает, Лен. Плевать. У меня было всё, что мне нужно в этой жизни. И, знаешь... – он делает паузу, и его пальцы слабеют в моей руке, – если это всё, то я в порядке. Я... в порядке.

Его слова звучат как прощание, как будто он готовится отпустить не только меня, но и всё, что держало его здесь. Моя грудь сжимается, и я чувствую, как паника подступает к горлу. Он не может уйти. Не сейчас. Не так.

– Артём, – я сжимаю его руку сильнее, почти до боли, и мой голос становится резче. – Не смей. Ты не в порядке, и я не в порядке, пока ты не держишься. Ты понял? Продолжай говорить, шути, злись – что угодно, только не сдавайся.

Он открывает рот, чтобы ответить, но вдруг где-то вдалеке раздаётся шум – глухой, низкий скрежет, как будто камни трутся друг о друга. Я замираю, прислушиваясь, и моё сердце бьётся быстрее. Это не обвал, не новый удар, а что-то другое. Шаги? Техника? Я вглядываюсь в темноту, но вижу только тени. А потом – голоса. Далёкие, приглушённые, но живые. Кто-то кричит на турецком, слова сливаются в гул, но я различаю движение, шорох. Свет фонарей прорезает тьму, тонкие лучи пробиваются сквозь щели в завалах.

– Артём, – шепчу я, и мой голос дрожит от надежды. – Слышишь? Они здесь. Нас нашли.

Я поворачиваюсь к нему, и моё сердце замирает. Его глаза закрыты, голова слегка наклонена набок, а рука, которая только что сжимала мою, обмякла, пальцы безвольно лежат в моей ладони.

– Артём, – голос дрожит. – Артём! – громче, но он не реагирует.

Я трясу его руку, прижимаю пальцы к его запястью, ищу пульс, но он такой слабый, такой далёкий.

– Артём, держись, пожалуйста, – мой голос срывается в крик, и я не замечаю, как слёзы текут по щекам. – Они здесь, слышишь? Они пришли за нами!

Я поворачиваюсь к пробивающимся лучам света и кричу, надрывая горло:

– Мы здесь! Сюда! Помогите! – Мой голос эхом отскакивает от стен, и я кричу снова, пока горло не начинает гореть. – Сюда! Пожалуйста!

Свет становится ярче, голоса ближе, и я слышу, как камни отодвигают, как кто-то зовёт по-турецки, по-английски: «Есть кто живой?» Я кричу в ответ, не переставая, пока не вижу фигуры, их фонари ослепляют, и я щурюсь, но не отпускаю руку Артёма.

– Здесь! – кричу я. – Он ранен, ему нужна помощь, скорее!

Спасатели подходят ближе, я вижу, как они оценивают ситуацию, как один из них кричит что-то в рацию. Они подбираются к нам, отодвигая обломки, и я цепляюсь за Артёма, пока кто-то не кладёт руку мне на плечо.

– Девушка, мы заберём его, – говорит мужчина с сильным акцентом – Отпустите его руку, мы поможем.

Киваю, но пальцы не слушаются, я не могу разжать их.

Спасатели осторожно поднимают Артёма, его тело кажется таким хрупким, таким неподвижным. Вижу, как они проверяют его пульс, как один из них качает головой, и моё сердце падает.

Я молюсь, молюсь так, как никогда в жизни, без слов, без мыслей, только с одним отчаянным желанием: чтобы он жил. «Пожалуйста, – шепчу я про себя, – пожалуйста, пусть он выживет. Он должен жить. Он не может уйти».

Они закрепляют его на носилках, кровь всё ещё сочится из его бедра, и я вижу, как они торопятся, как их движения становятся резче, когда они понимают, сколько у него времени. Я хочу бежать за ними, но чьи-то руки держат меня, тянут назад.

– Нет! – кричу, вырываясь, мои ноги скользят по пыльному полу. – Пустите! Я должна быть с ним! Артём! – Мой голос срывается, и я бьюсь, как птица в клетке, пока спасатель не обхватывает меня крепче.

– Ему помогут. – говорит он. – Вам тоже нужна помощь. Идёмте.

Я вижу, как носилки с Артёмом исчезают в туннеле света, как его бледное лицо растворяется в пыли и тенях. Мои колени подгибаются, и я падаю, но меня подхватывают, уводят, а я всё ещё кричу его имя, будто могу докричаться до него, будто мой голос может удержать его в этом мире. Слёзы текут по моему лицу, смешиваясь с пылью, и я шепчу, молюсь, умоляю: «Живи, Артём. Пожалуйста, живи».

Солнце бьёт в глаза.

Меня кладут на носилки, и я сама не понимаю, почему сопротивляюсь. Мне же больно. Мне очень больно.

– Где он? – шепчу, задыхаясь. – Где Артём?

Мужчина, который нёс меня, что-то говорит на турецком девушке в белом халате. Она кивает, её движения быстрые, деловые, и я вижу, как она набирает шприц. «Они хотят усыпить меня?» – мысль бьёт, как молния, и паника захлёстывает снова.

– Скажите, пожалуйста, – хриплю, хватая мужчину за рукав. Он говорил со мной по-русски, я знаю, он понимает. – Только скажите, он жив? Он будет жить?

Он смотрит на меня какое то время и наконец кивает.Потом говорит что-то в рацию. Ответ приходит быстро.

– За его жизнь борются, – говорит тихо, и его слова – как тонкая нить надежды, за которую я цепляюсь.

Хочу спросить ещё, хочу кричать, но резкая боль пронзает плечо – укол. И мир начинает плыть.

Глава 23

Настоящее время. 30 декабря

Открываю глаза, и мир кажется размытым. Свет режет, словно скальпель, и я щурюсь, пытаясь понять, где я. Лампы гудят тихо, но назойливо, как мухи. Запах – резкий, стерильный, с ноткой хлорки, которая въедается в ноздри. Больница. Но это не палатка в Южном Судане, не потрёпанный брезент, не гул генераторов и крики на арабском. Это что-то другое. Где я, чёрт возьми?

Пытаюсь вспомнить. Операция. Двое суток без сна, без еды, только кофе, который Лиза совала мне в руки. Девочка, лет десяти, с раздавленной ногой – обломки стены, кровь, её глаза, полные страха, но живые, цепкие. Я боролся за неё, пока сердце не начало колотиться в висках, а руки не дрожали от усталости. Помню, как закончил, как Лиза хлопнула меня по плечу и сказала: «Ты сделал это, Волков». А потом… жар. Липкий, обволакивающий, как будто кто-то поджёг меня изнутри. А потом… что?

Я моргаю, пытаясь сфокусировать взгляд. Трубки тянутся от моей руки к капельнице, стоящей у кровати. Пульс стучит в ушах. Пытаюсь пошевелиться, но тело словно налито свинцом. Что со мной?

Я поворачиваю голову, и тут чувствую давление. Чья-то рука сжимает мою. Тёплая, мягкая. Я медленно скольжу взглядом вниз и вижу её. Елена. Она сидит на стуле, привалившись головой к краю кровати, её тёмные волосы рассыпались по простыне. Её рука держит мою, пальцы переплетены с моими. Мое сердце сжимается, и я невольно улыбаюсь, несмотря на слабость, несмотря на боль, которая начинает проступать в теле.

Она шевелится, словно почувствовав мой взгляд, и медленно поднимает голову. Её зелёные глаза, усталые, но яркие, встречаются с моими. Она замирает на секунду, а потом вскакивает на ноги, чуть не опрокинув стул.

– Артём! – её голос дрожит, полный страха и облегчения. – Как ты?

Я хочу ответить, но горло сухое, как пустыня. Вместо этого я хриплю, пытаясь улыбнуться шире:

– Я умер?

Её лицо меняется – страх сменяется возмущением, и она наклоняется ближе, её глаза сверкают.

– Если бы ты умер, я бы тебя убила.

Я пытаюсь рассмеяться, но выходит только кашель. Боль простреливает грудь, и я морщусь. Елена тут же хватает стакан воды со столика, подносит к моим губам. Её руки дрожат, но она старается держаться. Делаю глоток, холодная вода обжигает горло, и я наконец могу говорить.

– Где я?

– В Москве – говорит она тихо, садясь обратно, но не отпуская мою руку. – Перевезли сюда четыре дня назад. Инфекция… какая-то тропическая лихорадка. Врачи сказали, ты был на грани. – Её голос срывается, и она отводит взгляд, сжимая губы.

Я смотрю на неё, и в груди что-то сжимается. Её лицо бледное, под глазами тёмные круги, но она здесь. Она держит мою руку. Воспоминания о Кахраманмараше всплывают, как обломки: её голос, её тепло, её упрямство, которое не дало мне отключиться в том подвале. И вот она снова здесь, как будто судьба не может нас разлучить.

– Ты… приехала за мной?

– Дурак. Думаешь, я бы тебя отпустила? После всего?

Я сжимаю её руку.

– Лен… – начинаю, но она перебивает, наклоняясь ближе.

– Молчи. Ты должен жить. Я не для того тебя вытаскивала из того подвала, чтобы ты вот так… – Она замолкает, сглатывая, и я вижу, как её губы дрожат.

Я хочу сказать ей всё – как она снилась мне в лихорадочном бреду, как её лицо держало меня, когда я думал, что не выкарабкаюсь. Но вместо этого я просто смотрю на неё, на её острые скулы, на её зелёные глаза, которые горят, как тогда, в темноте.

– Я не собираюсь умирать, – хриплю и уголок моего рта дёргается в улыбке. – Слишком упрямый. И… я обещал тебе кое-что.

Её брови взлетают, и я вижу, как она краснеет, но не отводит взгляд.

– Ты невыносим, Волков. Сначала поправишься. А потом… посмотрим.

Я улыбаюсь шире, хотя это отнимает силы. Она здесь. Я жив. И, чёрт возьми, я сделаю всё, чтобы выполнить то обещание.

– Еще думаешь?

– Еще думаю.

31 декабря. Москва

Лежу на больничной койке, и свет в палате кажется слишком ярким, несмотря на то, что за окном уже темнеет. Москва засыпает под снегом, и где-то там, за этими белыми стенами, люди готовятся к Новому году – шампанское, гирлянды, смех. А я здесь, с трубкой капельницы в руке, но живой. Чёрт возьми, живой. «Вам повезло, Артём Сергеевич. Очень повезло». – качает головой доктор, поправляя очки. Он говорил о лихорадке, о том, как инфекция чуть не сожрала меня изнутри, о том, как вовремя меня эвакуировали из Южного Судана. Но я не слушаю его, не совсем. Мои глаза прикованы к ней – к Лене, которая стоит у окна, скрестив руки на груди, её тёмные волосы падают на плечи, а зелёные глаза смотрят куда-то в заснеженную ночь.

«Ох, как повезло», – думаю я, глядя на неё, и уголок моего рта сам собой тянется в улыбке. Не потому, что я выжил – хотя это, конечно, тоже неплохо, – а потому, что она здесь. Она, упрямая, острая, как лезвие, но такая живая, такая моя.

– Артём, вы меня слушаете? – голос седовласого врача в очках возвращает меня в реальность. Он стоит у двери, поправляя очки, его лицо серьёзное, но с лёгкой усталой улыбкой.

– Слушает он, – отвечает за меня Елена, и её голос резкий, с той самой насмешливой ноткой, которую я обожаю. Она поворачивается ко мне, её брови приподняты. – Правда, Волков?

Я киваю, не в силах отвести от неё взгляд.

– Думаю, вы у нас задержитесь ещё ненадолго, – продолжает доктор, листая планшет с моими анализами. – Ещё пара дней наблюдения, и, если всё будет в порядке, выпишем вас. Лечение продолжите дома.

– На больничном, – добавляет Елена, – На «долгом» больничном.

– Согласен.

Доктор кивает, делает ещё пару пометок и уходит, тихо прикрыв дверь. Но не успевает тишина осесть, как дверь снова распахивается, и в палату врывается Макс – мой вечный спаситель и головная боль в одном лице. За ним следует рыжеволосая девушка, высокая, с ярко-зеленым маникюром и энергией, которая, кажется, может разнести эту больницу. Они спорят, не замечая нас, или, может, им просто плевать.

– Ань, я тебе говорил, это не просто кофе! – Макс размахивает руками, его голос громкий, как будто он выступает перед толпой. – Он был с ликёром, и я не виноват, что ты решила, что это просто эспрессо!

– Макс, ты серьёзно? – девушка закатывает глаза. – Ты налил мне ликёр в семь утра. Кто так делает?

– Кто? Я! И, между прочим, ты выпила всё до капли, императрица!

Я переглядываюсь с Еленой, и она фыркает, пряча улыбку. Макс и Аня наконец замечают нас, и их спор обрывается, как будто кто-то выключил звук.

– О, Волков! – Макс шагает к кровати, его ухмылка шире, чем обычно. – Живой, чертяка! Я уж думал, придётся тебя из Судана в чемодане тащить!

Аня подходит следом, её зелёные глаза прищуриваются, когда она смотрит на меня, будто оценивая.

– А он и правда красавчик, – ухмыляется она – Я думала ты опять преувеличиваешь, как это любишь делать, но... – она наклоняется ко мне ближе – Черт, просто...

– Ну все – вклинивается Макс и оттаскивает от меня девушку – Хватит, слюной его затопишь.

Аня бросает в него злобный взгляд и отпихивает от себя руку.

– Я знал, что ты от меня без ума – говорю и Лена фыркает, отворачиваясь.

– Без ума это мягко сказано – начинает Макс и садится на мою кровать, – Она весь Питер на уши поставила, что бы найти людей, которые тебя туда отправили, а потом полетела в Судан. Лизок ели что до сих пор в себя придти не может...

– Макс – перебивает она его, а после тихо говорит – Заткнись.

Он смеется.

– И не подумаю, он должен знать. Друг, она сумасшедшая...– я нахмурился – ... в хорошем смысле этого слова. Нашла тебя за сутки, а потом всех заставила тебя перевести сюда. Им проще было согласится с ней, чем спорить, так она всех там напугала.

– Почему в Москву? – спрашиваю.

Но прежде чем она успевает ответить, дверь открывается, и в палату входит мужчина в медицинском халате. Лет тридцати пяти, высокий, с тёмными волосами и спокойной, уверенной манерой держаться. Он молча подходит к Елене и кладёт руку ей на плечо, слегка сжимая, почти интимно. Мой желудок сжимается, как от удара, когда он наклоняется и целует её в макушку.

– Выглядишь уставшей, – говорит он тихо, будто нас здесь нет. – Ты вообще спала? Дома была?

Дома? Я перевожу взгляд на Макса, который ухмыляется и подмигивает мне.

Этот мужчина, с его улыбкой и собственническим жестом, стоит рядом с ней. Предательство, старое, как рана, вспыхивает во мне снова, как тогда, с Машей. Она не говорила. Она не упоминала никого. А теперь он здесь, и её молчание режет глубже, чем любая лихорадка.

– Я в порядке, Саш, – отвечает Елена, её голос мягкий, но твёрдый. Она поворачивается ко мне, её глаза встречаются с моими, и я вижу в них что-то – извинение, может быть? – но я уже не могу разобрать. – Артём, это...

– Александр Морозов. – говорит он и протягивает мне руку.

– Это его клиника. – шепчет Макс, а я беру и пожимаю ему руку.

Александр Морозов. Её муж? Владелец клиники, где я оказался. Это из-за него меня перевезли в Москву, а не в Питер? Мои пальцы сжимаются в кулак под одеялом, но я заставляю себя дышать ровно. Макс всё ещё ухмыляется, Аня прищуривается, глядя на меня, будто видит, как во мне всё кипит.

– Приятно познакомиться, – говорю и мой голос холоднее, чем я хотел. – Спасибо за… гостеприимство.

Александр кивает, его улыбка спокойная, профессиональная. Он поворачивается к Елене, его рука снова ложиться к ней на плечо.

– Лен, тебе нужно отдохнуть. Я серьёзно. Ты не спала двое суток.

– Он прав – говорю, чувствуя как раздражение закипает – Иди. Отдохни.

– А меня кто нибудь спросил, чего хочу я? – взрывается она, глядя сначала на меня потом на него – А ты чего вообще приперся? Новый год на носу, Настюха с тебя ори шкуры сдерет и права будет.

Я смотрю на все это и вообще перестаю что либо понимать.

– Сестренка не кипятись, ты же знаешь, я очень любопытный, очень хотелось взглянуть на твоего... – она замолчал и перевел взгляд на меня – Ну, на него.

– Сестрёнка?

Я смотрю на Елену, ища в её лице ответ, но она отворачивается, её щёки слегка розовеют, и я понимаю, что она злится не только на него, но и на меня за мою холодность секунду назад.

– Да, – отвечает Александр, его тон лёгкий, но с той же властной ноткой, которая, видимо, у них семейная. Он убирает руку с её плеча и делает шаг к моей кровати, его тёмные глаза оценивающе скользят по мне. – Артём Волков. Слышал о вас. Два года, слышал. И теперь, когда сестра весь Питер подняла на уши, чтобы вытащить вас из той дыры. Рад наконец то с вами познакомиться лично. И, честно, я впечатлён – не каждый удостаивается такой операции по спасению.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но слова застревают. Мой взгляд возвращается к Елене, и я вижу, как она закатывает глаза, но её губы подрагивают, будто она пытается скрыть улыбку. Она всё ещё злится, но теперь я понимаю, что её раздражение – это не про меня, а про брата, который, похоже, обожает её дразнить.

– Саш, – цедит она сквозь зубы, – ещё одно слово, и я расскажу Насте, как ты в прошлом году спрятал её новогодние подарки, чтобы по дольше подразнить. Иди домой.

Александр смеётся. Он явно знает, как довести её до белого каления, и, судя по всему, делает это с удовольствием.

– Ладно, ладно, – говорит он, поднимая руки в притворной капитуляции. – Ухожу. Но, Лен, серьёзно – поспи. Ты похожа на привидение, а Настя и без того меня заругает, если узнает, что я тебя тут оставил. – Он поворачивается ко мне, его улыбка становится чуть шире. – А вы, Волков, поправляйтесь. И не зря же сестрёнка за вас так дралась. – Он подмигивает, и я чувствую, как во мне закипает что-то – не злость, а скорее неловкость за то, что я вообще мог подумать, что он её муж.

Он уходит, закрывая дверь за собой, и в палате наступает тишина, но она тут же разрывается Максом, который, не сдерживаясь, хохочет, хлопая себя по колену.

– Ох, ты бы видел своё лицо! Ты же решил, что он её муж, да? Признайся, ты уже прикидывал, как будешь его скальпелем шинковать!

Аня фыркает, а Лена тяжело вздыхает.

– Артём. Саша – мой старший брат. Он помог мне перевезти тебя сюда, потому что у него своя клиника, и я знала, что здесь тебе окажут лучшую помощь.

Я смотрю на неё, и стыд накатывает, как волна. Я был готов обвинить её, готов был снова закрыться, как тогда, после Маши, когда предательство казалось единственной правдой. Но она не Маша. Она та, кто перевернула мир, чтобы найти меня, та, кто сидела у моей кровати, пока я был на грани.

– Прости, Лен. Я… дурак. Решил, что… – замолкаю, качая головой. – Неважно. Спасибо. За всё.

– Серьезно, ты бы видел свое лицо – на этот раз смеется она.

Макс хмыкает, вставая со стула и потягиваясь, как кот.

– Ну всё, голубки, – говорит он, подмигивая Ане. – Пойдём, императрица, найдём шампанское. Новый год всё-таки, а эти двое, похоже, разберутся без нас.

Аня ухмыляется, встаёт и театрально поправляет волосы.

– Только если ты не нальёшь мне опять свой ликёр, – бросает она, но её глаза смеются. – Лен держи его, если еще раз пропадет, я лично его найду что бы оторвать голову.

Они выходят, их голоса затихают в коридоре, и мы с Еленой остаёмся одни.

– Лен, – говорю тихо, – Я не пропаду. Не снова. Обещаю.

Она наклоняется ближе и её улыбка – как свет в этой палате.

– Держи слово, Волков. Потому что я найду тебя. Везде.

И я знаю, что она не шутит.