Текст книги "Под обломками (СИ)"

Автор книги: Кэти Андрес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Глава 6

Настоящее время. 17 октября

Бар воняет пивом, сигаретами и чем-то кислым, что я не хочу даже пытаться опознать. Тусклые лампы над стойкой отбрасывают пятна света на потёртые столы, и из угла хрипит старый динамик – какая-то тоскливая мелодия, которую я уже слышал тысячу раз. Я сижу в углу, сжимая стакан с виски, и чувствую, как смена в больнице всё ещё давит на плечи, как бетонная плита. Десять часов в операционной, запах крови, крики, которые не заглушить, и её лицо. Вчера она настояла, чтобы я делал ей перевязку. Её глаза, полные упрямства и чего-то ещё, что я не могу разгадать, не дают мне покоя.

Макс сидит напротив, лениво крутит бутылку пива, сдирая этикетку ногтем. Он всегда так делает, когда думает. Гинеколог, а ведёт себя, как будто тащит на себе весь мир. Мы с ним встречаемся здесь почти каждый вечер после работы – ритуал, чтобы вытряхнуть из головы больничный ад. Виски обжигает горло, но не прогоняет холод внутри. Я откидываюсь на спинку стула, деревянный скрип режет уши, и думаю о ней. Елена. Вчера, когда я снимал её бинты, она смотрела на меня, как будто искала что-то в моём лице.

– Дерьмовый день? – Макс кивает на мой стакан, его голос хриплый от сигарет.

– Как обычно, – бурчу, отпивая глоток. – Ещё один не вытянул. Слишком поздно привезли.

Он качает головой, не отвечая. Мы оба знаем, что слова тут бесполезны. Я смотрю на его пальцы, которые всё ещё теребят этикетку, и внезапно выпаливаю:

– Слушай, если девушка ничего не чувствует во время секса, это к тебе или к сексологу?

Он замирает, бутылка замирает в его руке, и я чувствую, как его взгляд буравит меня. Чёрт, я сказал это слишком резко. Его губы растягиваются в ухмылке, но не в той, что обычно, а в какой-то любопытной, как будто я выдал секрет.

– Это ты о ком? – спрашивает он, прищурившись. – Пациентка? Или кто-то ближе?

– Не твоё дело, – огрызаюсь я, но голос звучит слабее, чем хотелось бы. – Просто ответь.

Макс отпивает пива, ставит бутылку на стол и откидывается назад, скрестив руки. Его лицо становится серьёзным, как будто он в кабинете, а не в этом вонючем баре.

– Зависит, – говорит он, его голос ровный, профессиональный. – Если физически всё в порядке, но она ничего не чувствует, причин может быть куча. Начнём с гинекологии: повреждение тазовых нервов, например, после травмы, аварии или операции. Это может блокировать ощущения. Проблемы с кровоснабжением тоже – если кровоток к органам малого таза слабый, чувствительность падает. Гормоны – ещё один вариант. Низкий эстроген, тестостерон или проблемы со щитовидкой могут всё притупить. Я бы сделал УЗИ, проверил гормоны, осмотрел. Если там всё чисто, тогда неврология – проверить проводимость нервов, нет ли нейропатии или защемлений. Но чаще всего, – он делает паузу, глядя на меня, как будто знает, что я скрываю, – дело в психологии. Стресс, травма, депрессия, плохой опыт в прошлом. Тогда да, сексолог или психотерапевт. Но без обследования не скажешь. Так кто она, Волков?

Я хмыкаю, отводя взгляд. Его вопрос бьёт точно, и я ненавижу себя за это. Почему я вообще об этом думаю? Она – просто пациентка, журналистка, которая влезла мне в голову два года назад в Кахраманмараше и теперь снова появилась, как призрак. Я вспоминаю её вчера – бледную, с синяками под глазами, но всё ещё упрямую.

– Никто, – говорю, допивая виски. Жидкость обжигает, но не заглушает её образ. – Просто любопытно.

Макс ухмыляется, его глаза блестят в тусклом свете.

– Любопытно, значит, – тянет он, как будто знает, что я вру. – Ну, если эта твоя "никто" захочет провериться, пусть ко мне. А потом, если надо, к психам. Но ты, Волков, не заливай про любопытство. Я тебя знаю.

Я закатываю глаза, но внутри всё сжимается. Он прав. Это не просто любопытство. Я не хочу думать о ней, о её глазах, о том, как она пыталась казаться сильной, даже когда её руки дрожали. Но я думаю. И это бесит. Я отталкиваю стакан, жестом подзывая бармена за ещё одним.

– Заткнись, Макс, – говорю, без злобы, просто устало. – Пей своё пиво.

Он смеётся, поднимая бутылку, как будто салютуя, и я чувствую, как его взгляд всё ещё цепляется ко мне. Мы сидели не долго, как в принципе и всегда, а после разошлись по домам.

Утро в больнице начинается с привычного ритма: звяканье инструментов, торопливые шаги, обрывки разговоров за дверью. Я толкаю дверь своего кабинета, вешаю пальто на крючок и переодеваюсь в белый медицинский халат, завязывая пояс быстрым движением. За окном Петербург заливает дождём, капли стучат по стеклу, но я не отвлекаюсь. Проверяю карманы – ручка, стетоскоп, блокнот. Всё на месте. Пора работать.

Дверь скрипит, и в кабинет входит Лариса, моя медсестра. Ей за сорок, но она всё ещё выглядит моложе своего возраста: русые волосы стянуты в аккуратный пучок, голубые глаза цепкие, с лёгкими морщинками в уголках. На ней тёмно-зелёный медицинский костюм, поверх которого накинут белый халат, а на шее висит стетоскоп. Лариса – человек, на которого можно положиться: в операционной она как машина, всё делает чётко и без лишних слов.

– Доброе утро, Артём Сергеевич, – говорит она, листая планшет с расписанием. Её голос спокойный, с лёгкой хрипотцой от утреннего кофе. – Плановая операция в двенадцать, аппендэктомия, ничего сложного. Если без эксцессов, до обеда вы свободны.

Я киваю, поправляя воротник халата.

– Понял. Что в приёмном покое?

– Пока тихо, – отвечает она, не отрываясь от планшета. – Пара ушибов, один с подозрением на трещину в запястье. Ничего срочного.

Она замолкает, её пальцы замирают на экране, и я вижу, как она хмурится, будто хочет что-то добавить. Я прищуриваюсь.

– Что там, Лариса? Говори.

Она вздыхает, качая головой, и её губы кривятся в лёгкой усмешке.

– Опять эта сумасшедшая заявилась, – говорит она, понизив голос. – Та, что вчера требовала вас на перевязку. Сидит в третьем кабинете, говорит, без вас не уйдёт. Упёртая, как танк.

Я невольно улыбаюсь. Елена. Конечно, это она. Кто ещё будет так настойчиво требовать меня, игнорируя медсестёр и расписание? Лариса замечает мою улыбку, но не комментирует, только смотрит с лёгким любопытством.

– Где, говоришь? – спрашиваю, стараясь звучать нейтрально.

– Третий кабинет, – отвечает она, кивая в сторону коридора. – Но если это не срочно, я могу отправить её к медсестре.

– Не надо, – говорю, направляясь к двери. – Я разберусь.

Коридор встречает запахом антисептика и гулом голосов. Я толкаю дверь третьего кабинета и вижу её – Елена сидит на кушетке, чуть сгорбившись, пальцы теребят край одежды. На ней тёмно-синяя юбка-карандаш, до колен, с аккуратным разрезом сбоку, через который виднеется край бинта на бедре. И я усмехаюсь. Юбка, конечно, так удобнее. Поверх – светло-голубая блузка с длинными рукавами, слегка приталенная, но натянутая на ее идеальной груди. Тёмные волосы собраны в низкий хвост, несколько прядей выбиваются, падая на бледное лицо. Она выглядит уставшей, но её зелёные глаза горят упрямством.

Поднимает голову, замечая меня, и её пальцы замирают.

– Артём, – говорит она тихо, но твёрдо. – Мне нужна перевязка.

Я закрываю дверь, подхожу к кушетке и сажусь на стул напротив, ставя на стол набор для перевязки. Мой голос смягчается, хотя я стараюсь держать его профессиональным.

– Лен, – говорю, глядя на неё. – Ты могла бы просто пойти к медсестре. Зачем опять меня дёргать?

Она сглатывает, её щёки чуть розовеют, но она не отводит взгляд.

– Я не только за перевязкой, – отвечает она, её голос дрожит, но в нём есть решимость. – Мне нужно… спросить кое-что. Не о ране.

Я киваю, надевая перчатки, и беру антисептик, чтобы снять старый бинт.

– Спрашивай, – говорю я, мой тон становится теплее, почти нежным. – Но сначала давай с раной разберёмся. Подними юбку, Лен, мне нужно посмотреть.

Она краснеет, но не спорит, осторожно приподнимая край юбки, чтобы открыть бинт. Разрез на юбке чуть разъезжается, и я сосредоточиваюсь на ране, стараясь не замечать, как близко она сидит. Мои пальцы касаются её кожи, снимая старый бинт, и я чувствую, как она вздрагивает, от чего мое сердце делает кульбит.

– Болит? – спрашиваю, осматривая рану. Она заживает нормально, без признаков воспаления.

– Терпимо, – отвечает она тихо. – Артем, ты меня ненавидишь?

Я улыбаюсь, но головы не поднимаю.

– С чего ты это взяла?

Она вздыхает и ее нога слегка дергается, когда я начинаю обрабатывать швы.

– Чувствую так. – запинается, но тут же берет себя в руки – Кажется.

– Если кажется креститься надо – говорю и она тут же перекрещивается, от чего вызывает у меня смешок.

– Серьезно? – говорю и вглядываюсь в ее глаза, она пожимает плечами и улыбается.

– Раз ты так сказал.

Я заканчиваю обрабатывать швы, стараясь сосредоточиться на ране, но её слова всё ещё звучат в голове. Её голос, тихий, с лёгкой дрожью, пробивает мою защиту, как пуля. Я накладываю новый бинт, аккуратно разглаживая края, и чувствую, как её взгляд прожигает мне затылок.

– Я не ненавижу тебя, Лен, – говорю, наконец поднимая глаза. Мой голос мягкий, но твёрдый, как будто я сам себя убеждаю. – Как можно ненавидеть человека, который тебя спас?

Она замирает, её зелёные глаза расширяются, и я вижу, как её пальцы сильнее сжимают край кушетки. Её щёки всё ещё розовые, но теперь в её взгляде появляется что-то новое – смесь удивления и осторожной надежды.

– Я… не знаю, – отвечает она тихо, её голос едва слышен. Она отводит взгляд, теребя край юбки. – В прошлую нашу встречу мне показалось, что ты злишься на меня. Будто...

– Лен, послушай, – перебиваю я, снимая перчатки и бросая их на стол. – Я хирург. У меня бывают паршивые дни. Усталость, крики, кровь – это всё накапливается. В такие моменты я хочу одного: сделать свою работу как можно лучше, быстрее и пойти отдыхать. Это не про тебя. Это про меня.

Она смотрит на меня, её губы чуть приоткрываются, как будто она хочет что-то сказать, но не решается. Я киваю, стараясь смягчить тон.

– А сегодня ты… отдохнувший? – спрашивает, и в её голосе появляется лёгкая, почти игривая нотка. – В хорошем настроении?

Я невольно улыбаюсь, глядя на неё. Её глаза блестят, и в них мелькает что-то тёплое, что я не видел с Кахраманмараша. Это обезоруживает, и я чувствую, как напряжение в груди чуть отпускает.

– Да, – отвечаю, и моя улыбка становится шире. – Сегодня я в порядке.

Она кивает, её пальцы перестают теребить юбку, и она выпрямляется, будто решившись на что-то. Её взгляд встречается с моим, и в нём – решимость, смешанная с чем-то уязвимым.

– Тогда… может, выпьем кофе? – говорит она, и её голос звучит тише, но увереннее. – После твоей смены?

Я замираю, её предложение застаёт меня врасплох. Кофе? Я смотрю на неё, пытаясь понять, что кроется за этими словами. Её лицо открытое, но в глазах – лёгкая тревога, как будто она боится, что я откажусь. Часть меня хочет сказать "нет", захлопнуть эту дверь, не дать прошлому снова ворваться в мою жизнь. Но другая часть – та, что помнит её голос в том подвале, её руки, её упрямство – не даёт мне отвернуться.

– Кофе? – переспрашиваю я, поднимая бровь, но уголки губ всё ещё тянутся вверх. – Хорошо. После смены, в шесть. Если планы не поменяются.

Её лицо озаряется лёгкой улыбкой, почти незаметной, но от неё в груди становится теплее.

– Я буду ждать, – говорит она, и её голос звучит твёрже, чем раньше. – У больницы, в шесть.

Я киваю, встаю и отхожу к раковине, чтобы вымыть руки. Вода шумит, давая мне секунду, чтобы собраться с мыслями. Кофе с Еленой. Это просто кофе, ничего больше. Но почему тогда моё сердце бьётся быстрее, чем должно? Я вытираю руки, бросаю взгляд на неё – она всё ещё сидит на кушетке, поправляя юбку, её движения чуть неловкие, но в них есть что-то знакомое, что-то, что я не могу забыть. И, чёрт возьми, я не уверен, хочу ли забывать.

– Не опаздывай, – говорю, уже у двери, и мой голос звучит легче, чем я ожидал.

Она улыбается, на этот раз шире, и кивает.

– Не опоздаю.

Глава 7

Настоящее время. 17 октября

Я сижу на краю кровати, сжимая в руках кружку с остывшим чаем. В квартире тихо, только дождь за окном шуршит, как старый радиоприёмник, который не ловит волну. Петербург не даёт мне передышки – серый, мокрый, холодный, как будто хочет, чтобы я пожалела о переезде. Но сейчас мои мысли не о городе. Они об Артёме. Через пару часов я встречусь с ним. Кофе. Просто кофе. Тогда почему моё сердце колотится так, будто я бегу марафон?

Я ставлю кружку на тумбочку, но руки дрожат, и она чуть не падает. Чёрт. Я встаю, хожу по комнате, стараясь не задеть бинт на бедре. Юбка, которую я надела в больнице, аккуратно сложена на стуле – я выбрала её специально, чтобы было проще с перевязкой, чтобы не чувствовать себя такой уязвимой, как в тот первый раз. Но сейчас я жалею, что вообще упомянула кофе. Нужно было позвать выпить, или поужинать. Кофе? Господи, ну кто пьет кофе вечером? Дура.

Я смотрю на своё отражение в зеркале. Бледная, с тёмными кругами под глазами, волосы падают на плечи, потому что я так и не собрала их в хвост. Я выгляжу ужасно. Может все отменить? А как? У меня даже номера его нет.

Телефон на кровати оживает, вибрируя так громко, что я вздрагиваю. Экран светится – Аня. Моя лучшая подруга, мой якорь, которая всегда знает, когда мне нужно вытащить из собственной головы. Я хватаю телефон, как спасательный круг, и отвечаю, прижимая его к уху.

– Лен, ты жива? – её голос, тёплый, с лёгкой хрипотцой, звучит так, будто она улыбается. – Я уже третий день тебе пишу, а ты молчишь, как партизан. Что там у тебя в этом Питере творится?

Я выдыхаю, опускаясь обратно на кровать. Её голос – как глоток воздуха после долгого погружения.

– Ань, я… в агонии, – говорю, и мой голос звучит тише, чем я хотела.

– Что случилось, мышонок? – спрашивает она, и в её голосе появляется тревога. У меня сжимается горло.

Мышонок. Только Аня меня так называет. Это прозвище родилось ещё в школе, на первом уроке биологии в седьмом классе. Мы сидели за одной партой, и я, как обычно, теребила в руках карандаш, пока учительница рассказывала про пищевые цепочки. Аня тогда шепнула, что я похожа на мышку – вечно копошусь, что-то жую или кручу в руках, но при этом такая тихая, что никто не замечает, пока я не "прогрызу" себе путь к чему-то большому. А потом, когда я случайно уронила учебник и весь класс обернулся, она хихикнула и сказала: "Вот, мышонок шухер поднял!" С тех пор это прилипло ко мне – прикольное, но такое тёплое, как её улыбка. Даже сейчас, когда я сижу в этой холодной квартире, это слово греет, как старое одеяло.

– Артем Волков – произношу я и подруга на том конце охает.

– Твою мать – протягивает она – Ты нашла его.

Я киваю, хотя она меня не видит, и тереблю край одеяла.

– Да, Ань. Он здесь, в Питере. Хирург в больнице. Я попала в аварию, и он… он меня зашивал.

– Стоп. Чего? Какая авария? – её голос взлетает, и я слышу, как она шлёпает ладонью по столу, будто требуя объяснений.

– Успокойся, всё хорошо, ничего серьёзного, просто ногу поранила немного, – я стараюсь звучать небрежно, но внутри всё сжимается. – Но я сейчас не об этом.

– Ну и как? Вы… – она запинается, тщательно подбирая слова. – Он рад был тебя видеть?

Я замираю, её вопрос бьёт прямо в сердце. Рад ли он? Я вспоминаю его холодные серые глаза, его ровный голос, когда он спрашивал моё имя, будто мы чужие.

– Не знаю, – шепчу я, и мой голос дрожит. – Он… он был такой холодный. Я предложила ему выпить кофе сегодня вечером, и он согласился. Чувствую себя как школьница, которая готовится к первому свиданию с парнем.

– А это свидание? – Аня спрашивает с лукавой ноткой, и я слышу, как она сдерживает смех.

– Нет, – говорю резче, чем хотела. – Просто кофе.

– Ну-ну, мышонок, лишь бы это вечернее кофе не переросло в утреннее, – хихикает она, и я представляю, как она подмигивает, сидя на своём старом диване.

Я снова вздыхаю, чувствуя, как жар заливает щёки.

– Ну а какой смысл? Чтобы снова разочароваться?

Аня перестаёт смеяться, и её голос становится серьёзнее.

– Не надо всех мужиков под одну гребёнку. Если с одним не получилось, это не значит, что и с другими будет то же самое. Просто это был не твой человечек.

– С одним? – переспрашиваю я, и в горле снова ком.

Она хмыкает.

– Ну, ты поняла меня.

И я действительно её поняла, но это не значит, что она права.

В динамике раздаётся звук, предупреждающий о второй линии, и я перевожу взгляд на экран. Незнакомый номер. Сердце пропускает удар.

– Ань, у меня вторая линия, подожди пару минут, – говорю я и переключаюсь, не давая ей возразить.

– Лен, перенесём встречу на восемь, у меня операция, – голос Артёма, низкий, резкий, как скальпель, врывается в мои мысли, и у меня моментально перехватывает дыхание.

Я замираю, пальцы стискивают телефон так сильно, что костяшки белеют.

– Ты тут? – его голос звучит чуть мягче, но всё ещё деловой, как будто он в операционной, а не говорит со мной.

– Откуда у тебя мой номер? – спрашиваю, наконец выйдя из оцепенения, и мой голос звучит выше, чем я хотела.

– В твоей истории болезни был, – отвечает он спокойно. – Не хотел, чтобы ты лишние два часа ждала, поэтому пришлось поискать.

– Хорошо, – выдыхаю я, пытаясь собраться. Мой мозг кричит: "Он смотрел мою историю болезни? Он думал обо мне?"

– И да, кофе отменяется, – добавляет он, и моё сердце падает. – Выпьем чего-нибудь покрепче. Ты же всё ещё пьёшь, или всё-таки бросила? – в его голосе появляется лёгкая усмешка, и я представляю, как уголок его губ приподнимается.

– Я в процессе, – бурчу, нахмурившись, и чувствую, как щёки горят. Почему он всегда заставляет меня чувствовать себя так, будто я снова в том подвале, растерянная и уязвимая?

Он смеётся, коротко, но тепло, и этот звук пробирает меня до мурашек.

– Отлично. Я заеду за тобой, не приходи сама, могу задержаться.

Я молча киваю, хотя он меня не видит, и он отключается. Гудки бьют по ушам, как метроном, и я сижу, глядя на телефон, пытаясь понять, что только что произошло. Не кофе. Это… что? Свидание?

Мои мысли мечутся, как мышка в лабиринте, и я переключаюсь обратно на Аню.

– Кто звонил? – её голос звучит встревоженно.

– Артём, – говорю тихо, всё ещё в прострации. – Перенёс встречу на восемь. У него операция.

– О, – тянет Аня, и я слышу, как она вскакивает с дивана. – Что наденешь?

Я закатываю глаза и подхожу к своему небольшому гардеробу, в котором пара юбок, джинсы и футболки. Я не фанатка шопинга, и моя одежда всегда удобная и практичная. Я перебираю вешалки, но всё кажется каким-то… не тем. Тёмно-зелёный свитер, который я выбрала раньше, теперь выглядит слишком простым. Джинсы? Слишком буднично. Юбка? Слишком старательно. Я вздыхаю, чувствуя, как паника снова подбирается к горлу.

– Ань, у меня ничего нет, – жалуюсь я, бросая взгляд на кучу одежды на кровати. – Всё какое-то… обычное. А он сказал, что кофе отменяется, будем пить что-то покрепче. И он заедет за мной. Это вообще что значит?

– Мышонок, это значит, что он хочет произвести впечатление, – хихикает Аня, и я слышу, как она делает глоток чего то. – Слушай, не парься. Ты же не из тех, кто наряжается, как на подиум. Надень что-то, в чём ты чувствуешь себя собой. Тот свитер, который ты всегда таскаешь, зелёный, да? Он тебе идёт, делает глаза ярче. И джинсы, те, что облегающие. Простенько, но со вкусом. И не забудь свои кеды – они твоя фишка.

Я смотрю на свитер, который уже вытащила, и улыбаюсь. Аня права – я не из тех, кто тратит часы на макияж и платья.

– Думаю, ты права. Это же просто встреча старых знакомых, ничего более, – говорю я и улыбаюсь отражению в зеркале.

– Ну-ну, – хмыкает она. – Ладно, я побежала. Завтра позвоню, расскажешь, как всё прошло.

– Хорошо, – киваю и отключаюсь.

Я кладу телефон на кровать и смотрю на своё отражение. Улыбка всё ещё держится, но внутри всё равно дрожит. Просто встреча старых знакомых. Тогда почему я чувствую себя так, будто стою на краю пропасти?

Беру тёмно-зелёный свитер и облегающие джинсы, как советовала Аня, и достаю свои старые чёрные кеды – потёртые, но любимые. Это моё. Это я. Я не буду притворяться кем-то другим, даже ради Артёма. Я смотрю на часы – полшестого. Два с половиной часа до встречи. Я поправляю волосы, собирая их в небрежный пучок, и делаю глубокий вдох. Артём заедет за мной. И, чёрт возьми, я не буду бояться.

Глава 8

20 сентября 2021 года. Кахраманмараш, Турция

Я стою в импровизированной операционной, пропахшей кровью, потом и антисептиком. Свет ламп над головой мигает, будто готов вот-вот погаснуть, но я не могу позволить себе отвлекаться. Скальпель в моих руках движется чётко, несмотря на то, что пальцы дрожат от усталости. Пациент – молодой парень, лет двадцати, с раздробленной ногой, которую уже не спасти. Ампутация. Я ненавижу это слово, но здесь, среди обломков Кахраманмараша, оно звучит слишком часто. Землетрясение не щадит никого – ни дома, ни людей, ни надежды. Я стискиваю зубы, делая последний надрез, и передаю инструменты медсестре. Она кивает, её лицо под маской серое от усталости, но руки работают быстро. Турецкие коллеги, Ахмет и Фатма, берутся за завершение процедуры – зашивать, обрабатывать, стабилизировать. Я отхожу назад, снимая перчатки, и чувствую, как спина ноет, будто по ней прошлись катком.

– Артём, иди, – говорит Ахмет, не поднимая глаз от пациента. Его голос хриплый, как у человека, который не спал столько же, сколько я. – У тебя двадцать минут, пока следующего не привезли.

Я киваю, хотя он этого не видит, и выхожу. Воздух снаружи тяжёлый, пропитанный пылью и запахом горелого. Кругом хаос: крики, плач, гул генераторов, шаги спасателей, которые таскают носилки. Люди всё прибывают и прибывают – из-под завалов, из разрушенных домов, из соседних деревень. Обещали прислать ещё врачей, но их всё нет, и мы, те, кто здесь, работаем на последнем издыхании. Мои турецкие коллеги держатся, как машины, хотя я вижу, как их глаза стекленеют от усталости. Они работают даже больше меня – это их страна, их люди, их боль. Но я не могу остановиться. Если я остановлюсь, я подведу их. И себя.

Я пробираюсь через толпу, чувствуя, как ноги подкашиваются. Голова гудит, веки тяжёлые, как свинец. Три дня без сна, только короткие перерывы на кофе и пару глотков воды. Еда? Я почти забыл, как она пахнет. В желудке пустота, но усталость сильнее голода. Я нахожу пустую кушетку в углу медицинского лагеря, рядом с ящиками медикаментов. Она скрипит под моим весом, но мне плевать. Поесть или поспать? Еда подождёт. Сон – нет. Я ложусь, затылок касается жёсткой поверхности, и закрываю глаза. Двадцать минут. Если повезёт, я успею провалиться в забытьё, прежде чем кто-то снова позовёт.

– Артём Волков? – женский голос, тихий, но настойчивый, врезается в мои мысли, как гвоздь.

Я стискиваю зубы, не открывая глаз. Раздражение накатывает волной, горячей и тяжёлой. Только не сейчас. Неужели нельзя оставить меня в покое на эти чёртовы двадцать минут?

– Нет, – рявкаю, надеясь, что она уйдёт.

Она не уходит. Я слышу, как она делает шаг ближе, и её голос становится твёрже.

– Я знаю, что это вы, – говорит она. – Не могли бы вы…

– Не могу, – рычу, всё ещё не открывая глаз. Я чувствую, как кровь стучит в висках, как усталость превращается в злость. – Вы, стервятники сенсаций, хоть имеете каплю совести? Я не спал трое суток, у меня пара свободных минут, а ты тут как тут. Исчезни. И не появляйся у меня на глазах.

Я жду, что она ответит что-то резкое или начнёт спорить, как делают журналисты, которые лезут сюда за своими историями. Но она молчит. Тишина становится такой тяжёлой, что я всё-таки открываю глаза. Она стоит передо мной – молодая, с длинными тёмными волосами, заправленными за ухо, и зелёными глазами, которые смотрят на меня с какой-то странной смесью обиды и упрямства. На ней пыльная куртка, джинсы в грязи, в руках блокнот и ручка. Конечно. Ещё одна, кто хочет "человеческую историю" для своей газеты, пока мы тут рвёмся на части, чтобы спасти хоть кого-то.

– Я не… – начинает она, но её голос дрожит, и она замолкает, сжимая блокнот сильнее. Её глаза блестят, но не от слёз – от чего-то другого. Упрямства? Злости? Я не знаю, и мне, честно говоря, плевать. Я слишком устал, чтобы разбираться.

– Уходи, – повторяю я, уже тише, но с той же сталью в голосе. – Найди кого-нибудь другого.

Она смотрит на меня ещё секунду, её губы сжимаются в тонкую линию, и я вижу, как её пальцы дрожат. Но она не спорит. Разворачивается и уходит, её шаги растворяются в гуле лагеря. Я откидываюсь назад, закрывая глаза, но облегчения нет. Её лицо – эти зелёные глаза, этот упрямый взгляд – впечатывается в мою голову, как фотография. Сука. Вскакиваю и всматриваюсь в оживленный коридор. Ушла. Ну и отлично.

Сон накрывает меня моментально.

21 сентября 2021 года. Кахраманмараш, Турция

Я стою в операционной, где воздух пропитан кровью, антисептиком и чем-то тяжёлым, гниющим, что оседает в горле. Свет лампы над головой мигает, отбрасывая рваные тени на потрескавшиеся стены. Мои руки, в перчатках, липких от крови, двигаются автоматически: скальпель, зажим, тампон. Пациент – женщина лет пятидесяти, с рваной раной на животе, куда вонзился кусок арматуры, когда её дом рухнул. Её дыхание слабое, глаза закрыты, но пульс ещё держится. Я стискиваю зубы, делая надрез, чтобы вытащить осколок. Кровь сочится, заливая перчатки, и Фатма, медсестра, молча подставляет лоток. Её лицо – маска усталости, но руки не дрожат. Мы все здесь на пределе, но останавливаться нельзя. Здесь каждая секунда – чья-то жизнь.

За разбитым окном слышен гул вертолётов, вывозящих самых тяжёлых. Их лопасти режут воздух, как крик города, молящего о спасении. Спасатели перекрикиваются на турецком, их голоса тонут в рёве экскаваторов, роющих завалы. Но здесь, в операционной, мир сужается до этой раны, этого осколка, этого боя за жизнь.

– Тампон, – говорю, не поднимая глаз. Фатма подаёт, её движения чёткие, отточенные. Арматура выходит с влажным звуком, кровь хлещет, но я успеваю зажать сосуд. Сердце колотится, руки не подводят. Никогда не подводят. Я зашиваю, стежок за стежком, пока женщина не стабилизируется. Её лицо серое, но она дышит. Жива. Пока жива.

– Следующий, – бормочу, сбрасывая перчатки в переполненный контейнер и надевая новые. Но Фатма качает головой, её тёмные глаза встречаются с моими.

– Пока всё, Артём, – говорит она хрипло, как будто кричала весь день. – Тяжёлых забрали вертолёты. Остальные в коридорах, но… тише стало.

Я киваю, чувствуя, как напряжение в плечах чуть отпускает. Тише. Слово звучит чуждо в этом аду, но она права. Коридоры, вчера забитые телами и криками, пустеют. Вертолёты увезли тех, у кого ещё есть шанс, в Стамбул или Анкару. Остальные ждут – на матрасах, в палатках, на голом полу. Ждут врачей, лекарств, надежды. Я выхожу из операционной, вытирая пот рукавом халата. Кровь на нём засохла коркой, её запах стал частью меня, как вторая кожа.

Коридор встречает непривычной тишиной. Нет криков, нет топота, только далёкий гул вертолётов и шёпот медсестёр, проверяющих пациентов. Я иду вдоль стены, ноги подкашиваются от усталости. Пять дней без сна, без еды, без жизни. Но эта тишина – как глоток воздуха. Впервые за дни я могу вдохнуть, не чувствуя, как пыль и смерть оседают в лёгких. Я прислоняюсь к стене, закрывая глаза, и позволяю себе это хрупкое облегчение.

– Доктор Волков? – голос Айше, хриплый, с мягким акцентом, выдергивает меня из полудрёмы. Я открываю глаза. Она стоит передо мной, её седые волосы выбились из-под платка, лицо покрыто пылью, глаза усталые, но цепкие. На ней оранжевый жилет координатора, потрёпанный, с пятнами грязи. – Надо посмотреть девушку. Рука.

Я хмурюсь, выпрямляясь. Из-за её спины выглядывает она. Та самая журналистка, которую я вчера отшил. Её лицо бледное, тёмные волосы растрёпаны, правая рука перетянута окровавленным полотенцем. Кровь пропитала ткань, тёмная, густая, капает на пол, оставляя пятна. Её зелёные глаза встречаются с моими – в них боль, но и то же упрямство, которое я видел вчера. Она стоит, чуть покачиваясь, но не отводит взгляд.

– Что случилось? – спрашиваю, кивая ей, чтобы подошла. Голос выходит резче, чем хотел, усталость делает меня грубее.

Айше пожимает плечами, её взгляд тёплый, но строгий, как будто она привыкла видеть боль и не удивляется ей.

– Она помогала разгружать воду, – говорит Айше, её русский ломаный, но понятный. – Споткнулась и порезалось о стекло.

Я фыркаю, не сдержавшись.

– Мужчин не хватает разгружать? – бросаю, глядя на женщину, но мой взгляд цепляется за журналистку. Её щёки чуть розовеют, но она не отводит глаз, хотя пальцы сильнее сжимают блокнот.

– Артём, ты знаешь, – отвечает Айше, качая головой. – Любая помощь не лишняя. Она старалась.

Хмыкаю, но спорить не хочу. Она права. Здесь каждая пара рук на вес золота, даже если это руки журналистки, которая вчера не выдержала вида крови. Я киваю, указывая на кушетку в углу коридора.

– Садись, – говорю, смягчая тон. – Посмотрим.

Она опускается на кушетку, движения осторожные, будто боится пошевелить рукой. Я присаживаюсь рядом, снимая окровавленное полотенце. Рана на ладони глубокая, рваная, края неровные – стекло, чёрт возьми. Кровь сочится, но не сильно. Я беру антисептик из ящика, надеваю свежие перчатки и начинаю обрабатывать. Она морщится, но молчит, губы сжаты в тонкую линию. Её глаза следят за моими руками, и я чувствую этот взгляд, как тепло на коже.

Мои пальцы работают быстро, очищая рану от грязи и осколков.

Они шипит и я бросаю взгляд – лицо бледное, но глаза горят упрямством. Она не сдаётся, даже когда больно. Это раздражает. И, чёрт возьми, впечатляет.

– Зачем полезла разгружать? – спрашиваю, не скрывая раздражения. – Ты журналистка, не грузчик. Сидела бы в палатке, писала свои истории.

Она сглатывает, пальцы на здоровой руке сжимают кушетку.

– Хотела помочь, – говорит она, голос твёрже. – Не могу просто смотреть, как люди… – она замолкает, глядя на окровавленное полотенце. – Я должна что-то делать.

Снова хмыкаю, но внутри что-то шевелится. Я заканчиваю очищать рану, беру иглу и нить. Нужно зашивать.

– Будет больно, – предупреждаю, глядя в её глаза. – Обезбаливающий почти нет, так что... держись.

Она кивает, губы сжимаются сильнее, но взгляд не отводит. Я начинаю шить, игла входит в кожу, и её лицо искажается от боли, но она не издаёт ни звука. Только пальцы впиваются в кушетку, костяшки белеют. Я работаю быстро, стежок за стежком, стараясь не думать, как близко она сидит, как её прерывистое дыхание звучит в тишине. И твою ж... как вкусно она пахнет.

– Почему ты здесь? – спрашиваю вдруг, не отрываясь от работы. – Это место не для хрупкой девушки.