Текст книги "Под обломками (СИ)"

Автор книги: Кэти Андрес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 10

22 сентября 2021 года. Кахраманмараш, Турция

Я сижу в своей палатке, скрестив ноги на тонком спальном мешке, который пахнет пылью и потом. Сквозь тонкую ткань стен доносится далёкий гул вертолётов и редкие выкрики спасателей. Лагерь затихает – большинство выживших уже эвакуировали, и теперь здесь только те, кто всё ещё роется в обломках, да волонтёры, которые не могут остановиться. Моя рука, забинтованная Артёмом вчера, ноет, особенно когда я пытаюсь держать ручку. Блокнот лежит на коленях, но я не пишу. Вместо этого я смотрю на пустую страницу и злюсь. Злюсь так, что хочется кричать, но я стискиваю зубы, чтобы не разбудить тех, кто спит в соседних палатках.

Артём Волков. Чёрт возьми, что за человек? Занозчивый, высокомерный, отвратительный тип. Думает, что может рычать на всех, будто он тут царь и бог, только потому, что умеет держать скальпель. Его грубость вчера – этот взгляд, эти слова, "вали отсюда, пока я добрый" – до сих пор жгут меня, как раскалённый уголь. И этот момент, когда он схватил меня за волосы, этот его взгляд, от которого всё внутри перевернулось… Я сжимаю кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, даже через бинт. Какого чёрта? Он не имеет права так себя вести. Не имеет права смотреть на меня так, будто я – что-то, что он хочет, но не позволяет себе. И я ненавижу себя за то, что до сих пор думаю об этом. За то, что его запах – смесь антисептика и чего-то тёплого, мужского – всё ещё в моей голове.

– Самодовольный придурок, – бормочу, царапая ручкой по бумаге, выводя бессмысленные линии. – Думает, что весь мир крутится вокруг него. Спаситель, герой, да? А на деле просто грубиян с комплексом бога.

Я фыркаю, откидываясь назад, и тут же морщусь – рука отзывается резкой болью. Проклятье. Я смотрю на бинт, аккуратно наложенный его руками. Даже это бесит. Он сделал это так уверенно, так профессионально, будто я – просто ещё одна задача в его списке. А потом этот его вопрос: "Зачем ты здесь?" Как будто я не имею права быть тут, помогать, делать свою работу. Да кто он такой, чтобы судить меня? Я сжимаю ручку сильнее, почти ломая её, и в груди кипит смесь злости и чего-то ещё, чему я не хочу давать имя.

Я бросаю блокнот на спальник и встаю, чувствуя, как кровь стучит в висках. Хватит. Я не могу сидеть здесь и пережёвывать его слова, его взгляд, его проклятые руки. У меня есть работа. История, которую я должна рассказать. Люди, которые ждут, чтобы их услышали. Я хватаю свою сумку, проверяю, что камера и диктофон на месте, и выхожу из палатки. Утро в лагере серое, воздух тяжёлый от пыли и сырости. Несколько волонтёров сидят у костра, их лица усталые, но в глазах ещё горит искра. Я направляюсь к ним, решая, что начну с их историй. Артём Волков подождёт. Пусть катится к чёрту.

Я сижу на перевёрнутом ящике, напротив пожилого мужчины в оранжевом жилете. Его зовут Мехмет, он местный, бывший учитель, который теперь разносит воду и еду выжившим. Его руки дрожат, когда он говорит, но голос твёрдый, полный боли и гордости. Я записываю каждое его слово, кивая, пока он рассказывает, как потерял дом, но не потерял веру. Рядом с ним – молодая девушка, Айлин, волонтёрка, которая приехала из Анкары. Её глаза покраснели от слёз, но она улыбается, когда говорит о том, как спасла ребёнка из-под обломков. Их истории – это то, ради чего я здесь. Не ради какого-то самодовольного хирурга, который думает, что может прогнать меня одним взглядом.

Я заканчиваю интервью, благодарю их и встаю, чувствуя, как усталость накатывает волной. Но злость всё ещё бурлит внутри, и я знаю, что не успокоюсь, пока не добью его. Артём Волков. Он думает, что может отмахнуться от меня, как от назойливой мухи? Ошибается. Я репортер, чёрт возьми. Я умею добывать истории, даже из самых упрямых людей. И я заставлю его говорить. Хочу я того или нет, его история – часть этой катастрофы, часть того, что я должна показать миру. А ещё, если быть честной с собой, я хочу доказать ему, что я не просто "хрупкая девушка", как он сказал. Я сильнее, чем он думает.

Я сжимаю ремень сумки и иду к больнице. Лагерь почти опустел – вертолёты увезли последних раненых, и теперь здесь только те, кто заканчивает работу. Пыль оседает на моих кедах, воздух пахнет гарью и антисептиком. Я стискиваю зубы, собирая всю свою решимость. Он не прогонит меня снова. Не сегодня.

Внутри больницы тишина почти оглушает. Коридоры, ещё вчера забитые людьми, теперь пусты, только редкие шаги медсестёр нарушают тишину. Я подхожу к одной из них – молодой женщине с усталым лицом и тёмными кругами под глазами. Её платок чуть сбился, открывая прядь чёрных волос.

– Артём Волков – спрашиваю я, стараясь звучать уверенно. – Где могу его найти?

Она смотрит на меня, хмурится, качает головой. Я понимаю, что она не говорит по-русски. Проклятье. Я перехожу на английский, повторяя вопрос, но её взгляд остаётся пустым. Она пожимает плечами, бормоча что-то на турецком, и я чувствую, как раздражение снова подступает к горлу. Неужели так сложно найти одного человека?

– Доктор Волков? – раздаётся тонкий голос за моей спиной, и я оборачиваюсь. Передо мной стоит девочка, лет двенадцати, худенькая, с большими тёмными глазами и длинной косой, которая спускается до пояса. На ней потрёпанный свитер, слишком большой для неё, и джинсы, покрытые пылью. Её лицо бледное, но глаза яркие, живые, будто она не замечает хаоса вокруг. Она говорит по-русски с лёгким акцентом, и я невольно удивляюсь.

– Да, – киваю я, стараясь скрыть растерянность. – Ты знаешь, где он?

Она улыбается, чуть застенчиво, и указывает в конец коридора.

– Он там, в кабинете. Последняя дверь. Но… он, наверное, спит. Он почти не спал, – добавляет она тихо, и в её голосе мелькает что-то вроде восхищения.

Я киваю, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Даже эта девочка говорит о нём с уважением. Конечно, он же герой. Спаситель. Фыркаю про себя, но благодарю её и иду в указанном направлении. Мои шаги гулко отдаются в пустом коридоре, и я чувствую, как решимость начинает дрожать, как тонкая нить. Что я вообще собираюсь ему сказать? "Расскажи мне свою историю, или я не отстану"? Или просто кинуть в него этот проклятый блокнот и уйти?

Я толкаю дверь в конце коридора, и она открывается с тихим скрипом. Внутри полумрак, только слабый свет от разбитого окна падает на три стула, составленные вместе в подобие кровати. На них лежит он – Артём Волков. Его глаза закрыты, дыхание ровное, глубокое. Он спит. Его тёмные волосы растрепались, одна прядь упала на лоб, и я невольно замираю, глядя на него. Чёрт возьми, он красив. Даже сейчас, в этом хаосе, в грязном халате, с пятнами крови на рукавах. Его лицо, резкое, холодное, сейчас смягчено сном. Высокие скулы, тёмные брови, лёгкая щетина, которая делает его ещё более… настоящим. Я ненавижу себя за то, что замечаю это. За то, что моё сердце сбивается с ритма, пока я смотрю на него.

Я тихо опускаюсь на пол, прислонившись к стене, и достаю блокнот. Не буду его будить. Не сейчас. Он выглядит таким уставшим, таким… человеческим. Я усмехаюсь про себя. Молчит, наконец-то. Без его язвительного тона, без этого взгляда, который режет, как нож. Я открываю блокнот и начинаю писать вопросы, которые хочу ему задать. "Почему ты здесь?" – пишу я, повторяя его собственные слова. "Что тобой движет? Ты правда такой холодный, каким хочешь казаться? Или это просто маска?" Ручка скользит по бумаге, но я то и дело поднимаю глаза, глядя на него. Его грудь медленно поднимается и опускается, и я ловлю себя на том, что слежу за этим, как заворожённая. Господи, Елена, соберись.

Я не знаю, сколько проходит времени – минут десять, может, полчаса. Мои пальцы ноют от бинта, но я продолжаю писать, пока не чувствую на себе взгляд. Тяжёлый, почти осязаемый. Я замираю, медленно поднимая глаза. Он смотрит на меня. Его серые глаза, даже в полумраке, острые, как лезвия, но в них нет той злости, что была вчера. Вместо этого – что-то мягкое, почти ласковое, от чего моё сердце снова сбивается с ритма.

– Что ты тут делаешь? – спрашивает он тихо, его голос хриплый от сна, но спокойный, без привычной резкости. Он не двигается, только слегка поворачивает голову, чтобы лучше видеть меня.

Я открываю рот, но слова застревают. Его взгляд, его голос – всё это сбивает меня с толку. Я сжимаю блокнот, будто он может спасти меня от этого момента.

– Я… – начинаю, но мой голос дрожит, и я ненавижу себя за это. – Хотела поговорить. О тебе. Для репортажа.

Он смотрит на меня ещё секунду, потом медленно садится, стулья скрипят под его весом. Его глаза не отрываются от моих, и я чувствую, как жар заливает щёки. Почему он так смотрит? Почему я не могу просто встать и уйти?

– Репортаж, – повторяет он, и в его голосе мелькает лёгкая усмешка, но она не злая. – Ты не сдаёшься, да?

Я сглатываю, пытаясь собрать остатки решимости.

– Нет, – отвечаю , и мой голос звучит твёрже, чем я ожидала. – Не сдаюсь.

Он кивает, будто ожидал этого, и в его глазах мелькает что-то – уважение? Интерес? Я не знаю. Но он не прогоняет меня. И это, чёрт возьми, уже победа.

– Встань, бетон холодный, – говорит он, его голос всё ещё хриплый, но с лёгкой заботой, которая сбивает меня с толку. – Провизии и так мало, чтобы ещё и тебя лечить.

Я фыркаю, закатывая глаза, но встаю, оглядываясь в поисках, куда бы сесть. Пустой кабинет – только эти три стула, на которых он спал, и старый стол, заваленный бумагами. Мой взгляд возвращается к нему, и он хлопает по стулу рядом с собой, будто это само собой разумеющееся. Я замираю, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Сесть рядом с ним? Так близко? Мои щёки начинают гореть, но я стискиваю зубы, прогоняя неловкость, и иду к нему. Сажусь, стараясь не смотреть в его сторону, но чувствую его тепло, его присутствие, как что-то тяжёлое, осязаемое. Мой блокнот лежит на коленях, пальцы сжимают ручку чуть сильнее, чем нужно.

Он откидывается назад, скрестив руки, и смотрит на меня, его серые глаза чуть прищурены, как будто он оценивает меня. Тишина между нами тянется, и я уже готова сказать что-нибудь резкое, чтобы разрядить напряжение, но он опережает меня.

– Я отвечу на твои вопросы, – говорит он спокойно, но в его голосе есть твёрдость, как будто он уже решил всё за нас двоих. – Но без видео и фотографий. И без упоминания моего имени. Если согласна – задавай свои вопросы.

Я открываю рот, чтобы возразить. Без имени? Без фото? Какой тогда смысл? Моя работа – показывать людей, их лица, их истории. Но его взгляд, этот холодный, но твёрдый взгляд, заставляет меня замолчать. Я вижу, что он не шутит. Это его условие, и он не отступит. Я сглатываю, чувствуя, как злость борется с любопытством. Мне нужна его история. Даже без имени, даже без фото – его слова могут стать той самой искрой, которая сделает мой репортаж живым. Я киваю, неохотно, но решительно.

– Ладно, – говорю, стараясь звучать уверенно. – Согласна.

Открываю блокнот, пальцы слегка дрожат, когда я листаю страницы, ищу те вопросы, что нацарапала полчаса назад. Достаю диктофон из сумки, проверяю, что он работает, и нажимаю кнопку записи. Красный огонёк мигает, и я чувствую, как моё сердце бьётся быстрее. Это мой шанс. Я смотрю на него, его лицо всё ещё спокойное, но в глазах мелькает что-то – ожидание? Я глубоко вдыхаю и задаю первый вопрос.

– Почему ты здесь, Артём? – мой голос звучит тише, чем я хотела, но я продолжаю. – Что заставляет тебя работать в таком месте, где всё рушится?

Он открывает рот, чтобы ответить, но в этот момент пол под нами вздрагивает. Лёгкая дрожь, почти незаметная, но она отдаётся в моих костях, как далёкий гул. Я замираю, не понимая, что это. Мои глаза встречаются с его, и я вижу, как его лицо меняется – спокойствие исчезает, заменяется резкой, почти звериной настороженностью. Пол дрожит снова, сильнее, и теперь я слышу низкий рокот, как будто земля под нами оживает.

– На улицу живо – кричит Артём, вскакивая со стула. Его голос режет воздух, как нож, и он бросается к окну, распахивая его с такой силой, что стекло звенит. – Бегом.

Я сижу, парализованная, мой блокнот падает на пол, диктофон всё ещё мигает красным. Землетрясение? Нет, это не может быть. Не снова. Мой разум отказывается верить, но тело уже реагирует – сердце колотится, кровь стучит в висках, и я вскакиваю к окну, к его голосу, который кажется единственным якорем в этом хаосе. И только я собираюсь выпрогнуть как Артем выбегает из кабинета, его шаги тяжёлые, быстрые, как будто он знает, что делать, даже когда мир рушится.

– Куда ты?! – кричу, но мой голос теряется в нарастающем гуле. Я ругаю себя – дура, какого чёрта ты стоишь? – и бегу за ним, спотыкаясь о разбросанные бумаги, которые падают со стола. Коридор уже оживает: медсёстры, волонтёры, несколько оставшихся пациентов – все бегут, кричат, толкаются. Артём впереди, его голос гремит, перекрывая шум.

– На выход! Hızlı! Get out now! – он кричит на трёх языках, его фигура мелькает в полумраке коридора, и я пытаюсь не потерять его из виду. Пол под ногами трясётся, стены скрипят, где-то вдалеке раздаётся треск, как будто ломаются кости земли. Мой страх – липкий, холодный, как пот на спине – захлёстывает меня, но я бегу, потому что он бежит, потому что я не могу остановиться.

Мы почти у выхода, когда здание издаёт низкий, ужасающий стон. Потолок над нами трескается, штукатурка сыпется, как снег, и я слышу, как кто-то кричит – высокий, пронзительный звук, полный ужаса. Я спотыкаюсь, моя нога цепляется за трещину в полу, которая раскрывается, как пасть. Пол уходит из-под ног, и я падаю, мои ладони скользят по бетону, бинт на руке намокает от крови, но я не чувствую боли – только панику, которая сжимает горло. Вокруг хаос: люди кричат, что-то рушится, пыль забивает лёгкие, и я кашляю, задыхаясь, пытаясь встать.

Я поднимаю глаза, и в этом месиве пыли и падающих обломков вижу его. Артём стоит в нескольких метрах, его серые глаза находят мои, и в них – не страх, не паника, а что-то другое. Решимость? Отчаяние? Я не знаю. Он делает шаг ко мне, его губы шевелятся, но я не слышу слов – только рёв земли и треск потолка, который рушится над нами. Последнее, что я вижу, – его взгляд, прикованный ко мне, полный чего-то, что я не успеваю понять. А потом потолок обрушивается, и мир становится чёрным.

Глава 11

Настоящее время. 16 октября

Я сижу на том же продавленном диване в своей съёмной квартире, утро серое, как и вчера, дождь за окном всё ещё барабанит по подоконнику. В руках телефон, экран светится, но я не могу заставить себя нажать на кнопку вызова. Имя «Максим Валерьевич» смотрит на меня из сообщения, которое Артём отправил вчера в баре. «Лучший специалист, которого я знаю», – сказал он. Я сжимаю телефон так сильно, что пальцы начинают ныть, а в груди будто ком застрял – тяжёлый, липкий, мешающий дышать. Позвонить. Просто позвонить. Это же не сложно, Елена, ты репортер, ты берёшь интервью у чиновников и спасателей, ты была в эпицентре землетрясения. Но сейчас я сижу, уставившись на экран, и чувствую себя той же девчонкой, которая боялась сказать Виктору «нет».

Вчерашний вечер в баре всё ещё крутится в голове, как заевшая пластинка. Его голос, низкий, хриплый. Его рука на моём бедре, твёрдая, но осторожная, и то, как моё тело отреагировало – жар, дрожь, что-то, чего я не ожидала. И потом его слова, резкие, как пощёчина: «Если ты посмотришь на меня с разочарованием – это меня убьёт». Я до сих пор не знаю, что чувствую – злость, смущение, благодарность? Он видит меня, видит мою проблему, и вместо того, чтобы отмахнуться, как Виктор, он хочет помочь. Но я не знаю, готова ли я к этому. К тому, чтобы снова копаться в себе, в том, что я так старательно прятала.

Я откидываюсь на спинку дивана, закрывая глаза. Дождь за окном звучит как белый шум, но он не заглушает мысли. Я вспоминаю, как Артём смотрел на меня в баре – его серые глаза, в которых мелькало что-то тёплое, несмотря на его холодную маску. Он помнит меня. Помнит Кахраманмараш, помнит тот подвал, те слова, которые я шептала в темноте, когда думала, что мы не выберемся. И теперь он здесь, в Питере, и предлагает мне помощь. Но что, если это ничего не изменит? Что, если я снова почувствую себя пустой, сломанной, как тогда, с Виктором? Или, хуже, что, если я начну чувствовать слишком много с Артёмом, и это раздавит меня?

Телефон в моих руках кажется тяжёлым, как кирпич. Я открываю глаза, заставляю себя разблокировать экран. Номер Максима всё ещё там, ждёт. Я прокручиваю в голове все отговорки: «Я слишком занята», «Это не так важно», «Я справлюсь сама». Но я знаю, что это ложь. Работа не спасёт меня от этого. Переезд в Питер не спас. И Артём, с его проклятым взглядом, который видит меня насквозь, тоже не спасёт, если я сама не сделаю шаг.

Я сглатываю, горло сухое, как наждачка. Мои пальцы дрожат, когда я нажимаю на номер. Гудки звучат, как удары сердца, и я почти надеюсь, что никто не ответит. Но на третьем гудке раздаётся голос – лёгкий, чуть насмешливый, но тёплый.

– Клиника «Северная», Лебедев Максим Валерьевич, – говорит он, и я замираю, не ожидая, что он сам ответит. – Кто это?

Я открываю рот, но слова застревают. Господи, Елена, соберись. Ты же репортер.

– Это… Елена, – выдавливаю я, и мой голос звучит тише, чем хотелось бы. – Артём… доктор Волков дал мне ваш номер. Сказал, вы можете помочь.

На том конце линии короткая пауза, и я слышу, как он хмыкает, будто улыбается.

– А, ты та самая Елена, – говорит он, и в его голосе мелькает что-то игривое, как будто он знает больше, чем я хотела бы. – Артём предупреждал, что ты можешь позвонить. Что ж, давай запишу тебя. Сегодня в обед, в 13:00, устроит?

Моё сердце сжимается. Сегодня? Так скоро? Я ожидала, что мне дадут пару дней, чтобы подготовиться, собраться с духом. Но я не могу отступить, не теперь, когда Артём уже всё устроил.

– Да, – говорю, стараясь звучать уверенно. – Устроит.

– Отлично, – отвечает он, и я слышу, как он что-то печатает. – Приходи в клинику на Невском, третий этаж, кабинет 312. И не опаздывай, я не люблю ждать.

– Не опоздаю, – отвечаю, и мой голос звучит твёрже, чем я чувствую. – Спасибо.

– Пока не за что, – говорит он, и я почти вижу его ухмылку. – До встречи, Елена.

Он кладёт трубку, а я сижу, уставившись на телефон, будто он может мне объяснить, что я только что сделала. Я записалась. На приём. К врачу, которого мне порекомендовал Артём. Мои руки дрожат, и я кладу телефон на диван, чтобы не уронить его. В груди смесь страха и облегчения, как будто я только что прыгнула с обрыва и ещё не знаю, приземлюсь ли.

Встаю, хромая к окну. Рана на бедре всё ещё ноет, но терпимо. Я смотрю на серый город, на прохожих, прячущихся под зонтами, и пытаюсь представить, что будет дальше. Что я скажу этому Максиму? Как объясню то, что сама не до конца понимаю? И что, если Артём будет там, в клинике, со своим холодным взглядом и тёплыми руками, которые я до сих пор чувствую на своей коже?

Я прижимаюсь лбом к холодному стеклу, закрывая глаза. «Ты не должна проходить через это одна», – сказал он вчера. И я хочу верить ему. Хочу верить, что он не просто врач, не просто человек из моего прошлого. Но я боюсь. Боюсь, что откроюсь, а он снова уйдёт, оставив меня с пустотой, которую я так старательно заполняла работой, переездами, ложью самой себе.

Отхожу от окна, беру телефон и пишу короткое сообщение Артёму: «Записалась. Сегодня в 13:00. Спасибо». Я нажимаю «отправить», прежде чем успеваю передумать, и чувствую, как что-то внутри меня ломается – но не больно, а как будто освобождающе. Может, это первый шаг. Может, я справлюсь. Или хотя бы попробую.

И вот я сижу на жёстком стуле в коридоре клиники, воздух пахнет антисептиком и чем-то сладковатым, вроде освежителя. Мои пальцы теребят край свитера, пока нога невольно дёргается в ритме, который я не могу контролировать. Кусаю ноготь на большом пальце, хотя уже давно отучила себя от этой привычки. Но сейчас нервы сильнее меня. Коридор кажется слишком узким, стены слишком белыми, а тишина – оглушающей, несмотря на приглушённые голоса из соседних кабинетов. Часы на стене показывают 12:57. Ещё три минуты. Или меньше. Я сглатываю, чувствуя, как горло сжимается, будто кто-то затягивает невидимую петлю.

Я пытаюсь отвлечься, разглядывая трещину на кафельном полу, но мысли всё равно возвращаются к Артёму. Почему он так сказал? Почему он вообще заботится? И что я скажу этому Максиму? Как объяснить, что моё тело молчит там, где должно петь, и что я устала притворяться, что меня это не ломает? Я кусаю ноготь сильнее, пока не чувствую лёгкую боль, и заставляю себя опустить руку. Хватит, Елена. Ты не ребёнок.

Дверь кабинета открывается, и я вздрагиваю, словно меня застали врасплох. Из кабинета выходит молодая девушка, лет двадцати пяти, с длинными светлыми волосами, собранными в небрежный пучок. Её лицо спокойное, даже довольное, и она обменивается с кем-то внутри лёгкой улыбкой, прежде чем уйти по коридору. Её шаги лёгкие, почти танцующие, и я невольно завидую этой непринуждённости. Она выглядит так, будто только что сбросила с плеч тяжёлый груз. А я сижу здесь, будто перед прыжком в пропасть.

Из кабинета выходит мужчина, и я замираю, вглядываясь в него. Это, должно быть, Максим Валерьевич. Он высокий, худощавый, с растрёпанными светлыми волосами, которые торчат в разные стороны. Его голубые глаза блестят, а на лице играет лёгкая, почти мальчишеская улыбка, которая делает его похожим на студента, а не на врача. Белый халат слегка помят, верхняя пуговица расстёгнута, открывая краешек голубой рубашки. Он выглядит… расслабленным, но в то же время уверенным, как человек, который знает, что делает, и не боится шутить в любой ситуации. Его энергия – полная противоположность холодной собранности Артёма, и это сбивает меня с толку. Я ожидала кого-то более строгого, похожего на него, но Максим – как солнечный луч в этом стерильном коридоре.

Он замечает меня, и его улыбка становится шире, почти озорной. Он делает шаг вперёд, держа в руках планшет, и наклоняется чуть ближе, чтобы поймать мой взгляд.

– Елена, верно? – спрашивает, и его голос такой же лёгкий и тёплый, как его улыбка, но с лёгкой насмешливой ноткой, как будто он уже знает обо мне больше, чем мне хотелось бы. – Максим Валерьевич, твой спаситель на ближайшее время. – Он подмигивает, и я чувствую, как щёки начинают гореть. – Проходи, не будем заставлять твои нервы страдать дольше, чем нужно.

Я открываю рот, чтобы ответить, но слова застревают. Его непринуждённость обезоруживает, и я не знаю, как реагировать. Моя нога перестаёт дёргаться, но пальцы всё ещё сжимают край свитера, как будто это может удержать меня на месте. Я киваю, вставая, и чувствую, как рана на бедре отзывается лёгкой болью. Максим отступает в сторону, жестом приглашая меня войти, и его глаза скользят по мне – не оценивающе, а скорее с любопытством, как будто он пытается понять, кто я такая.

– Не бойся, – добавляет он, пока я прохожу мимо него в кабинет. – Я не кусаюсь. Ну, разве что в крайнем случае. – Он ухмыляется, и я невольно фыркаю, хотя внутри всё ещё бурлит.

Вхожу в кабинет, и дверь за мной тихо закрывается. Сердце колотится так, будто я бегу марафон, но я заставляю себя сделать глубокий вдох. Максим указывает на стул напротив небольшого стола, заваленного бумагами и парой кофейных кружек. Сажусь, стараясь не выглядеть такой потерянной, какой себя чувствую, и жду, что он скажет дальше. Его взгляд, тёплый, но внимательный, не отпускает меня, и я понимаю, что этот разговор будет не таким простым, как его улыбка.

Я сижу на жёстком стуле в кабинете, сжимая край свитера, пока Максим Лебедев обходит стол и садится напротив. Как только он опускается в кресло, его лицо меняется. Лёгкая, почти мальчишеская улыбка, которая светилась в коридоре, исчезает, сменяясь холодной, сосредоточенной маской профессионала. Его голубые глаза, всё ещё яркие, теперь смотрят на меня с острой внимательностью, как будто он сканирует каждую мою реакцию. Он кладёт планшет на стол, пальцы быстро пробегают по экрану, и его поза становится деловой, собранной. Никакой расслабленности, только чёткость и контроль – как у врача, который знает, что делает, и не тратит время на лишние эмоции. Это заставляет меня чувствовать себя одновременно спокойнее и напряжённее. Я перестаю теребить свитер, кладу руки на колени, но пальцы всё равно слегка дрожат.

– Рассказывайте, Елена, – говорит он, и его голос ровный, бесстрастный, с той профессиональной твёрдостью, которая не допускает возражений. – Что вас беспокоит? Опишите проблему максимально подробно. Когда началось, какие обстоятельства, что вы чувствуете или не чувствуете.

Я сглатываю, горло кажется сухим, как бумага. Его взгляд, холодный и прямой, будто придавливает меня к стулу. Я ожидала чего-то более мягкого, может, сочувствия, но Максим – это машина, настроенная на решение задач. Мои пальцы сжимаются в кулаки, я заставляю себя посмотреть на него. Это просто разговор. Просто врач. Я могу это сделать.

– Я… не чувствую ничего, – начинаю, и мой голос звучит тише, чем хотелось бы, но я продолжаю. – В интимной жизни. Вообще ничего. Не во время…, не до, не после. Как будто моё тело просто… не реагирует.

Максим кивает, его лицо остаётся неподвижным, только пальцы быстро делают пометку на планшете. Он не отводит взгляд, и это заставляет меня чувствовать себя голой, хотя я сижу в свитере и джинсах.

– Хорошо, – говорит он, его голос всё такой же ровный. – Когда это началось? Были ли какие-то изменения в вашем состоянии со временем? Например, были ли моменты, когда вы чувствовали иначе, или это всегда было так?

Я качаю головой, стараясь собрать мысли. Его вопросы такие точные, такие… клинические, что мне почти легче отвечать, как будто я просто пациент, а не женщина, которая боится признаться в своей «неполноценности».

– Всегда, – говорю я, и мой голос становится чуть твёрже. – Я думала, может, это нормально, но… с первой любви, с первого раза, ничего не было. Я ходила к врачу как то. Они проверили всё – анализы, осмотр. Сказали, что всё в порядке, никаких отклонений. Но я всё равно ничего не чувствую.

Максим делает ещё одну пометку, его глаза на секунду опускаются к планшету, но потом снова возвращаются ко мне. Его взгляд не осуждающий, не любопытный – просто внимательный, как будто он собирает пазл.

– Понял. В каком возрасте вы лишились девственности? – спрашивает он, и его тон остаётся таким же нейтральным, как будто он спрашивает о температуре или пульсе.

– В девятнадцать, – отвечаю я, стараясь не дать голосу дрогнуть. – Это было… с парнем, с которым я встречалась. Первая любовь, всё как у всех. Ничего необычного, никакого давления. Он был… нормальный. Не принуждал, не заставлял. Просто… ничего не сработало.

Максим кивает, его пальцы снова бегают по экрану планшета. Он не улыбается, не пытается смягчить момент – он полностью в роли врача, и это странным образом успокаивает. Я ожидала неловкости, но его холодный профессионализм даёт мне ощущение, что я просто случай, который можно разобрать и решить.

– Были ли какие-то травмы, физические или психологические, в тот период? – продолжает он, его голос всё такой же ровный. – Может, стресс, сложные отношения, что-то, что могло повлиять на ваше восприятие?

Я качаю головой, чувствуя, как внутри что-то сжимается.

– Ничего такого, – говорю я, и мой голос звучит тише, чем хотелось бы. – Всё было нормально. Как у всех. Школа, потом институт, друзья, парень. Никаких драм. Просто… я такая, наверное.

Максим смотрит на меня, и на секунду мне кажется, что он сейчас скажет что-то личное, но его лицо остаётся непроницаемым. Он делает ещё одну пометку, потом откладывает планшет, скрестив руки на столе.

– Хорошо, Елена, – говорит он, и его голос всё ещё холодный, но в нём появляется лёгкая твёрдость, как будто он хочет, чтобы я услышала каждое слово. – Отсутствие ощущений во время сексуальной активности может быть связано с разными факторами – физиологическими, гормональными, неврологическими или психологическими. Мы начнём с базового обследования: анализы крови на гормоны, УЗИ, возможно, МРТ, чтобы исключить физические причины. Также я рекомендую консультацию с психологом, так как эмоциональное состояние может играть большую роль. Готовы ли вы пройти эти обследования?

Я киваю, чувствуя, как напряжение в груди чуть отпускает. Его подход – чёткий, деловой, без лишних эмоций – делает всё проще. Это не допрос, не осуждение, а просто план действий. Я не знаю, найдёт ли он ответы, но его уверенность даёт мне ощущение, что я не зря здесь.

– Готова.

Максим кивает, и уголок его губ едва заметно приподнимается, возвращая тень той лёгкой улыбки, что была в коридоре, но его глаза остаются серьёзными.

– Отлично. Тогда давай приступим. – Он встаёт, указывая на ширму в углу кабинета. – Пройдём для осмотра, и я составлю список анализов. Не волнуйтесь, Елена, мы разберёмся.

Я встаю, всё ещё ощущая лёгкую дрожь в ногах, но его холодная профессиональность, лишённая намёков на жалость или неловкость, даёт мне странное чувство уверенности. Я делаю шаг к ширме, и в голове мелькает мысль об Артёме – его серых глазах, его словах в баре. Он хотел, чтобы я была здесь. И, может быть, это действительно первый шаг к тому, чтобы понять себя.