Текст книги "Под обломками (СИ)"

Автор книги: Кэти Андрес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Глава 17

Прошлое. Кахраманмараш, Турция. Февраль 2023 года

Я открываю глаза, и темнота подвала душит, как бетон над головой. Голова тяжёлая, будто налита песком, горло пересохло, пыль скрипит на зубах. Луч фонарика дрожит, высвечивая обломки, разбросанные коробки и ржавую арматуру, торчащую из стены. Боль в ноге пульсирует, но уже не раздирает, как раньше – тугая повязка, которую наложил Артём, держит. Он спас мою ногу, резал её, пока я кричала, несмотря на свою боль, несмотря на кровь, которая текла из него самого. Но теперь я смотрю на него, и сердце замирает.

Артём привалился к стене, бледный, как смерть. Его губы посинели, глаза полузакрыты, серые, как грозовые тучи, но тусклые, будто свет в них гаснет. Его рука, холодная и липкая от крови, слабо сжимает мою. Дыхание рваное, едва слышное, каждый вдох – как борьба. Кровь пропитала его рубашку, тёмное пятно на боку расползается, как чернила, и арматура в его бедре торчит, как ржавый гвоздь, пригвоздивший его к этому аду. Он умирает. Я вижу это. Он уже потерял слишком много крови, и продолжает терять. Я не могу позволить ему уйти.

– Артём, – шепчу я, и голос срывается, хрипит. – Артём, держись. Пожалуйста, не оставляй меня.

Его глаза медленно открываются, фокусируются на мне с трудом. Он пытается улыбнуться, но это больше похоже на гримасу боли. Его пальцы слабо сжимают мои, и я чувствую, как дрожь проходит по его телу.

– Лен, – хрипит он, голос тонкий, как шёпот ветра. – Ты... очнулась. Хорошо.

– Хорошо?! – кричу я, и слёзы жгут глаза, текут по щекам. – Ты умираешь! Артём, скажи, что делать! Что мне сделать?

Он кашляет, и его лицо искажается, рука сильнее прижимается к боку, но кровь сочится между пальцами, капает на бетон. Паника сдавливает моё горло, как тогда, когда потолок рухнул. Но я не могу поддаться. Не теперь. Не когда он смотрит на меня так, будто я – его единственный шанс.

– Лен, – говорит он, и его голос, слабый, всё ещё твёрдый, как хирургический скальпель. – У меня... у меня похоже внутреннее кровотечение. Я потерял... слишком много крови. Без... переливания... я не протяну долго.

– Возьми мою – мой голос дрожит.

Он закрывает глаза, собираясь с силами, потом смотрит на меня. Его взгляд цепкий, несмотря на слабость, и я вижу в нём ту решимость, что была, когда он резал мою ногу.

– У меня первая, резус плюс. Какая у тебя?

Я замираю, сердце колотится. Я знаю свою группу – мама заставляла меня запомнить её ещё в детстве, когда я попала в больницу с аппендицитом.

– Первая, резус плюс, – шепчу, и мои глаза расширяются. – Такая же.

Он кивает, слабо, но в его глазах вспыхивает искра надежды.

– Черт – шепчет он и издает звук подобие смеха – Проделки дьявола или бога?

– Вот, вообще не до шуток Артем – цежу сквозь зубы.

– Тогда... можем попробовать. Прямое переливание. Найди... катетеры. Две иглы. Трубку. Антисептик. И... жгут.

Я киваю, хотя страх сковывает меня, как лёд. Переливание крови? Здесь, в подвале, среди пыли и обломков? Я не врач, я репортер, я пишу истории, а не втыкаю иглы в вены! Но я смотрю на него – на его бледное лицо, на кровь, которая не останавливается, – и понимаю: у меня нет выбора. Я должна. Ради него.

– Держись, Артём, – шепчу я, сжимая его руку. – Я найду. Я сделаю.

Я выпускаю его руку, и это кажется предательством. Моя нога горит при каждом движении, но я ползу, цепляясь за бетон, луч фонарика дрожит в моей руке. Пыль забивает горло, я кашляю, но роюсь в обломках, среди коробок с красными крестами. Я нахожу два катетера в стерильных упаковках, две иглы, гибкую пластиковую трубку – тонкую, как для капельницы. Жгут – резиновый, потрёпанный, но целый – лежит рядом с бутылкой антисептика и одеяло. Я хватаю всё, возвращаюсь к нему, мои руки дрожат, когда я раскладываю находки на бетоне.

– Артём, – говорю я, и мой голос дрожит. – Я нашла. Катетеры, иглы, трубку, жгут, антисептик. Что дальше?

Он смотрит на меня, его глаза полузакрыты, дыхание ещё слабее, но он всё ещё здесь. Он кивает, едва заметно.

– Молодец, – шепчет он. – Теперь... соедини иглы с трубкой. Туго. Антисептик... на всё. На иглы, на трубку, на мою руку... на свою. Вена... на сгибе локтя.

Я киваю, укрываю его одеялом и разрываю упаковки катетеров. Мои пальцы дрожат, но я заставляю их двигаться. Я соединяю иглы с трубкой, проверяю, чтобы ничего не протекало. Лью антисептик на иглы, на трубку, на его руку, на свою. Жидкость холодит кожу, запах режет нос. Артём морщится, когда я обрабатываю его руку, но не издаёт ни звука. Я смотрю на его бок – кровь всё ещё сочится, несмотря на повязку, и на арматуру в бедре, которая не даёт ему двигаться.

– Теперь, Лен, – хрипит он, и его голос слабеет. – Жгут... на свою руку. Выше локтя. Туго. Чтобы вена... выступила. Потом... игла в твою вену. Потом в мою. Прямо... в сгиб локтя. Глубоко, но аккуратно.

Я киваю, хотя страх сжимает горло. Я беру жгут, обматываю его вокруг своей руки, затягиваю, пока кожа не начинает покалывать. Вена на сгибе локтя набухает, и я вижу её, тёмную под кожей. Я беру иглу, соединённую с трубкой, и мои руки дрожат так, что я едва не роняю её. Я не могу. Я не врач. Но я смотрю на Артёма, на его угасающие глаза, и понимаю: я должна.

– Прости, Артём, – шепчу я, и слёзы текут по щекам. – Если я... если я сделаю что-то не так...

– Ты сделаешь всё правильно, Лен, – шепчет он, и его голос, хоть и слабый, твёрдый. – Я верю в тебя. Дыши. Ты можешь.

Я делаю глубокий вдох, стараясь унять дрожь. Свет фонарика дрожит, освещая мою руку. Я приставляю иглу к вене, как он сказал, и нажимаю. Боль резкая, но я стискиваю зубы, проталкивая иглу глубже.

– Слишком глубоко – говорит он. – Еще раз.

И я пытаюсь еще. И еще. Незнаю сколько раз я тыкала, сколько раз промахивалась и вот...

Кровь появляется в трубке, тёмная, живая. Я выдыхаю, а Артем кивает. Закрепляю иглу, как могу, куском бинта. Затем беру вторую иглу, соединённую с трубкой, и наклоняюсь к Артёму. Его рука холодная, вена едва видна под бледной кожей. Я обрабатываю её антисептиком, мои пальцы дрожат, но я нахожу вену и вставляю иглу, медленно, аккуратно, как он сказал и попадаю с первого раза.

– Почти профессионально – хрипит он. – Теперь... сними жгут. Пусть... течёт.

Я развязываю жгут на своей руке, и кровь начинает течь по трубке, от меня к нему. Я вижу, как она движется, тёмная, густая, и моё сердце колотится. Я сделала это. Я даю ему свою кровь. Но страх не уходит – что, если я сделала что-то не так? Что, если этого не хватит?

– Артём, – шепчу я, держа трубку, чтобы она не выскользнула. – Скажи, что это работает. Пожалуйста.

Он смотрит на меня, и его глаза чуть ярче, хотя всё ещё тусклые.

– Работает, Лен, – шепчет он. – Ты... даёшь мне время.

Я улыбаюсь сквозь слёзы, но замечаю, что его дыхание всё ещё слабое, его рука дрожит в моей. Кровь течёт, но я знаю, что это не панацея. Он потерял слишком много. Я наклоняюсь ближе, держа его руку, и начинаю говорить, чтобы он не закрывал глаза.

– Артём, помнишь, как ты сказал, что мы выберемся? – шепчу я. – Ты был прав. Мы выберемся. Вместе. Расскажи мне... почему ты стал хирургом?

Он смотрит на меня, и уголок его рта дёргается в слабой улыбке.

– Хотел... спасать, – хрипит он. – Как мой отец. Он... тоже военный хирург. Всегда говорил... что жизнь – это борьба. А я... не хотел проигрывать.

– Ты военный хирург? – переспрашиваю я, и мой голос дрожит, не только от страха, но и от удивления.

Он кивает, слабо, почти незаметно. Его дыхание рваное, каждый вдох – как борьба, но он заставляет себя говорить, и я цепляюсь за его голос, как за спасательный круг.

– Был, – хрипит он, и уголок его рта дёргается в горькой улыбке. – Сирия... три года. Полевые госпитали. Там... я был полезнее, чем в больнице. Там я... чувствовал себя живее.

Я сглатываю, держа трубку с кровью, чтобы она не выскользнула. Мои руки дрожат, но я не отпускаю. Его слова – о том, как он чувствовал себя живее в хаосе войны, – бьют, как молния. Я хочу, чтобы он продолжал говорить, чтобы его глаза не закрывались, чтобы он остался со мной.

– Живее? – шепчу я, наклоняясь ближе. – Как это? Расскажи, Артём. Почему ты... пошёл туда?

Он кашляет, и его лицо искажается от боли. Его рука, холодная и липкая, слабо сжимает мою, и я сжимаю её в ответ, как будто могу передать ему свою силу.

– В больнице... всё рутина, – хрипит он, и его голос слабый, но в нём есть огонь, который не гаснет. – Чёткие протоколы, чистые операционные, всё под контролем. А там... там хаос. Взрывы, крики, кровь. Нельзя паниковать. Нельзя... терять голову. Я умел... держать эмоции. Не каждый может. Там я спасал людей, которые... умирали у меня на руках. И я чувствовал... что это моё место. Что я... нужен.

Я смотрю на него, и слёзы жгут глаза. Его слова – о хаосе, о спасении, о том, как он чувствовал себя нужным, – эхом отдаются в этом подвале. Он здесь, истекая кровью, но всё ещё тот же человек, который резал мою ногу, чтобы спасти меня, который держал меня, когда я кричала от страха. Я хочу, чтобы он продолжал говорить, чтобы он не отключался.

– Артём, – шепчу я, сжимая его руку сильнее. – Ты нужен. Здесь. Мне. Не смей закрывать глаза. Расскажи... почему ты ушёл из Сирии? Почему приехал сюда?

Его глаза полузакрыты, но он заставляет себя смотреть на меня.

– Устал, Лен, – шепчет он. – Слишком много смертей. Детей, солдат... я не мог... смотреть на это вечно. Вернулся домой. Думал... найду покой. А потом... землетрясение. Я не мог остаться в стороне. Здесь... тот же хаос. И я... снова жив.

Его голос затихает, и я чувствую, как паника сдавливает горло. Его дыхание становится ещё слабее, и я кричу, не в силах сдержаться:

– Артём! Не смей! Открывай глаза! Говори со мной!

Его глаза медленно открываются, и он смотрит на меня, слабо улыбаясь.

– Упрямая, – шепчет он. – Лен... я давно не спал толком, дай поспать.

– А если не проснёшься? А если ты... – мой голос ломается, слёзы текут по щекам, и я сжимаю его руку так сильно, что боюсь сделать ему больно. Его лицо бледное, почти прозрачное, глаза полузакрыты, дыхание такое слабое, что я едва различаю движение его груди. Трубка, по которой моя кровь течёт к нему, дрожит в моих руках, жгут на его бедре туго сдавливает кожу выше арматуры, а одеяло, которым я укрыла его, кажется таким тонким против холода, что пробирает его тело. Я не могу потерять его. Не теперь, когда он заставил меня поверить, что мы выберемся. Вместе.

Артём смотрит на меня, и его слабая улыбка, почти незаметная, разрывает мне сердце.

– Лен, – хрипит он, голос тонкий, как нить, готовая оборваться. – Я... не уйду. Просто... устал. Но ты... не давай мне спать. Будешь... моим командиром, да?

Я киваю, глотая слёзы, и сжимаю его руку ещё сильнее. Его шутка, слабая, как его дыхание, заставляет меня улыбнуться сквозь страх. Командир. Я, которая боится собственной тени, должна держать его в сознании, держать его жизнь. Моя кровь, питательный раствор, жгут – всё это даёт ему время, но я вижу, как он угасает.

– Хорошо, солдат, – шепчу я, стараясь звучать твёрже, чем чувствую. – Никакого сна. Расскажи мне... про Сирию. Ты сказал, там ты чувствовал себя живее. Что ты имел в виду? Почему там?

Он кашляет, и его лицо искажается от боли, но он заставляет себя говорить. Его рука, холодная и липкая, слабо сжимает мою, и я держу её, как будто могу удержать его жизнь.

– Там... всё на грани, – хрипит он. – Взрывы, пули, кровь. Нет времени думать. Только действовать. Я... умел держать эмоции. Не паниковать. Видел парня... с оторванной ногой, кричал, а я... сшивал его. Спас. Видел мать... с ребёнком на руках, оба ранены. Спас... её. Ребёнок... не выжил. Но я... был нужен. Там я... чувствовал себя живым. Здесь... то же самое, Лен. Хаос. Но я... полезен.

Его слова бьют, как осколки. Он прав: не каждый может. Я бы сломалась. Но он – нет. И теперь он здесь, в этом подвале, и я должна быть такой же сильной для него.

– Ты полезен, Артём, – шепчу я, наклоняясь ближе, чтобы он видел мои глаза. – Мне. Ты нужен мне. Не смей засыпать. Слышишь? Расскажи... что было самое трудное там?

Его глаза полузакрыты, но он кивает, слабо, и продолжает, голос едва слышный.

– Самое трудное... выбор. Кого спасать первым. Был день... двое солдат. Один... без руки, кричал. Другой... тихо умирал, внутреннее кровотечение. Я выбрал... второго. Первый... не простил. Кричал, что я... предатель. Но я... сделал, что мог.

Я сглатываю, чувствуя, как его слова врезаются в меня. Выбор. Он жил с этим, а теперь я выбираю – держать его здесь, с собой. Я проверяю трубку с кровью – она всё ещё на месте, моя кровь течёт к нему, но я чувствую, как моё тело слабеет. Жгут на его бедре держит, но кровь всё ещё сочится из-под повязки на боку. Я поправляю одеяло, но он дрожит, и я понимаю: этого мало.

– Артём, – шепчу я, и мой голос дрожит. – Ты холодный. И... кровь всё ещё идёт. Что ещё? Скажи, что мне делать!

Он смотрит на меня, и его взгляд, хоть и тусклый, цепкий.

– Мои ноги... подними их. На коробку, на что угодно. Выше... сердца. Это... улучшит кровоток. И... бок. Проверь повязку. Если... течёт сильно, прижми сама, сильно, как будто хочешь сломать мне ребра. И... говори со мной. Не давай мне... отключиться.

Я киваю, чувствуя, как страх и решимость сливаются в одно. Я оглядываюсь, нахожу пластиковую коробку среди обломков, подтаскиваю её ближе. Моя нога горит, но я игнорирую боль, осторожно приподнимаю его ноги – стараясь не задеть арматуру – и кладу их на коробку. Он шипит от боли, но кивает. Затем я проверяю повязку на его боку – она пропиталась кровью, тёмной, почти чёрной. Складываю остатки бинтов в ком, прижимаю к ране и наваливаюсь всем весом. Он стонет, и этот звук режет меня, как нож, но я не отпускаю.

– Прости, Артём, – шепчу, слёзы текут по щекам. – Я знаю, это больно. Но ты должен держаться.

– Всё... нормально, – хрипит он, и его рука слабо касается моей. – Ты... делаешь правильно. Лен... расскажи... про себя. Почему... репортер?

Я улыбаюсь сквозь слёзы, держа бинты, держа трубку, держа его жизнь. Я начинаю говорить, чтобы он не закрывал глаза.

Глава 18

Настоящее время. 4 ноября

Я просыпаюсь, и мир кажется чуть чётче, хотя всё ещё будто подёрнуто дымкой. Свет в палате мягкий, не режет глаза, но запах антисептика всё ещё витает, въедаясь в лёгкие. Писк монитора – ровный, монотонный – звучит как метроном, отсчитывающий мою жизнь. Моя голова тяжёлая, но мысли яснее, чем раньше. Я чувствую своё тело – не полностью. Получилось ли?

Я поворачиваю голову, и шея отзывается лёгкой болью, но терпимой. Палата почти пустая: белые стены, капельница у кровати, монитор, который следит за моим сердцем. За окном – серое петербургское небо, дождь стучит по стеклу, как будто хочет пробиться внутрь. Я слышу шаги в коридоре – быстрые, уверенные, и приглушённые голоса. Кто-то говорит: «Пациентка в четвёртой стабильна, проверь через час». Другой голос, женский, отвечает: «Я займусь, скажи Волкову, что она очнулась». Его имя бьёт, как разряд, и я чувствую, как сердце ускоряется. Артём. Он был здесь, я помню его голос, его руку, сжимающую мою, его слова перед тем, как я провалилась в темноту анестезии. «Я хочу почувствовать, как твоя киска дрожит под моими пальцами…» Эти слова жгут, и я чувствую, как щёки горят, несмотря на слабость.

Дверь тихо скрипит, и я открываю глаза. Это он.

Артём входит, его фигура в белом халате кажется слишком большой для этой маленькой палаты. Его волосы всё ещё растрёпаны, тени под глазами глубже, чем я помню, но его взгляд – серый, как петербургский дождь – цепляет меня, как крючок. Он смотрит так, будто видит меня всю, до самых костей, до тех страхов, которые я прячу даже от себя.

– Елена – говорит он, и его голос – низкий, чуть хриплый – обволакивает, как тёплое одеяло. Он подходит ближе, садится на стул у кровати, и я замечаю, как его пальцы сжимаются, будто он сдерживает себя. – Как ты?

Я пытаюсь улыбнуться, но губы дрожат.

– Как будто после операции. Все получилось?

Его глаза смягчаются, и уголок рта дёргается в лёгкой улыбке.

– Да. Ольга Сергеевна сделала все что могла и даже больше. Так что... дальше дело времени.

Я киваю, и слеза скатывается по щеке. Я не хочу плакать, но не могу остановиться. Это не просто про нервы, не просто про операцию. Это про то, что я, возможно, смогу стать целой. Смогу почувствовать то, что он обещал, то, от чего моё тело горело, несмотря на страх перед операцией. Я смотрю на него, и его слова из операционной снова всплывают, дерзкие, обжигающие, и я чувствую, как жар поднимается к лицу.

– Ты… сказал, – начинаю и мой голос дрожит, – перед операцией… про то, что хочешь… Это было… чтобы отвлечь?

Он замирает, его глаза сужаются, но в них мелькает что-то тёмное, почти хищное, и я чувствую, как моё сердце пропускает удар. Он наклоняется ближе, так близко, что я чувствую тепло его дыхания, и его голос становится ниже, почти рычащим.

– Отвлечь? – повторяет он, и его улыбка – острая, как лезвие. – Лен, я сказал это, потому что хочу. Я это говорил тогда и говорю сейчас. Я хочу тебя, так сильно, что это сводит меня с ума. – он на секунду закрывает глаза, – Но тебе нужно поправиться. А потом… – он замолкает, его взгляд скользит по моему лицу, и я чувствую, как моё тело, несмотря на слабость, отзывается.

Я сглатываю, не в силах отвести взгляд.

– Артём, – шепчу я, и мой голос ломается. – Что я тогда ответила?

Он усмехается, его глаза темнеют, но он не отстраняется.

– Отдыхай. Тебе нужно стать сильнее, чтобы я мог выполнить это обещание.

– Мечтай Волков.

Он отстранился и рассмеялся.

– Два года Лен прошло, а ты все такая же – говорит он смеясь, – Но ни чего страшного, я терпеливый, очень терпеливый.

Настоящее время. 28 ноября

Я сижу за маленьким деревянным столом в своей съёмной квартире, окружённая запахом свежесваренного кофе и лёгкой сырости, которая, кажется, навсегда пропитала стены этого петербургского дома. Окно открыто, несмотря на холод, – мне нужно чувствовать воздух, пусть даже он сырой и колючий. Прошло три недели с операции, и моё тело постепенно возвращается ко мне, хотя всё ещё кажется чужим. Я могу ходить без костылей, но каждый шаг напоминает о шрамах – не только на теле, но и где-то глубже.

Мой ноутбук открыт, экран светится текстом недописанного репортажа. "Городской вестник" дал мне второй шанс после той злополучной аварии – я снова в деле, хотя пока работаю из дома. Ковалёв, конечно, пытался присвоить мой материал о строительной компании, но редактор настоял, чтобы я вернулась к нему, как только смогу. "Ты не из тех, кто сдаётся, Елена", – сказал он, и я цепляюсь за эти слова, как за спасательный круг. Пишу о коррупции, о тендерах, о том, как городские власти закрывают глаза на нарушения.

Телефон вибрирует на столе, и я вздрагиваю. На экране сообщение от Артёма. Он уехал две недели назад – в Южный Судан, в какой-то полевой госпиталь в рамках миссии "Врачей без границ". Когда он сказал мне об этом перед отъездом, я почувствовала, как сердце сжалось. "Опять в пекло?" – спросила я, стараясь скрыть страх за лёгкой насмешкой. Он улыбнулся, той самой улыбкой, от которой у меня до сих пор перехватывает дыхание, и ответил: "Не совсем пекло, Лен. Там нет войны, только жара, болезни и дети, которым нужна помощь. Я справлюсь". Его слова успокоили меня, но не до конца. Я знаю, что он создан для этого – для хаоса, для спасения жизней в самых экстремальных условиях. Но когда он уехал, я стала ловить себя на том, что проверяю телефон чаще, чем нужно.

Открываю сообщение. Это фотография: Артём, в выцветшей футболке и с усталой улыбкой, стоит рядом с группой детей. Их лица светятся, несмотря на пыль и худобу, а один мальчик, лет семи, держит его за руку и показывает в камеру кривую улыбку с выбитым зубом. Подпись гласит: "Малышу зашили рану на ноге. Он уже бегает. Напоминает мне о тебе – такой же упрямый". Я невольно улыбаюсь, чувствуя, как тепло разливается в груди. Гордость. За него. За то, что он там, среди пыли и жары, делает то, что умеет лучше всего – спасает. Я представляю, как он склоняется над пациентом, его руки, такие уверенные, несмотря на усталость, сшивают чью-то жизнь. И я горжусь им так сильно, что это почти больно.

Я пишу в ответ: "Ты герой, Волков. Но не забывай про себя. И про меня". Отправляю и тут же жалею, что добавила последнее – звучит слишком отчаянно. Но он отвечает почти сразу: "Как забудешь? Ты в моей голове 24/7, Лен. Созвонимся, когда будет связь". Я перечитываю его слова, и моё сердце бьётся быстрее. Мы переписываемся почти каждый день, когда у него есть интернет, и иногда созваниваемся. Его голос, хриплый от усталости, но тёплый, как будто он рядом, – это то, что держит меня в самые тяжёлые моменты.

Сегодня у меня очередной приём у врача. Реабилитация идёт медленно, но уверенно. В больнице мне сказали, что операция прошла успешно, но восстановление нервов – дело кропотливое. Вчера на осмотре доктор, пожилая женщина с добрыми глазами, похвалила меня: "Елена, вы молодец. Чувствительность возвращается быстрее, чем мы ожидали. Продолжайте упражнения, не перегружайте себя, и через пару месяцев сможете жить полной жизнью".

Я беру пальто и выхожу из дома, направляясь в клинику. На улице всё тот же дождь, но он уже не кажется таким угнетающим. Петербург, с его серыми улицами и мокрыми зонтами, начинает чувствоваться как дом. Я иду медленно, чувствуя, как ноги слушаются лучше, чем неделю назад. Врач прав – я иду на поправку. И это ощущение – как будто я заново учусь доверять своему телу.

Вернувшись домой, я только успеваю снять пальто, как телефон снова звонит. На экране высвечивается имя – Аня. Моя лучшая подруга из того самого маленького городка, где я задыхалась, но где остались люди, которых я люблю. Я улыбаюсь и беру трубку.

– Ленка! – её голос, звонкий и тёплый, заполняет всю квартиру, и я чувствую, как внутри всё светлеет. – Ну, как ты там, звезда репортажей? Всё ещё штурмуешь Питер?

Я смеюсь, падая на диван.

– Ань, я тут скорее выживаю, чем штурмую. Как ты? Что нового?

– Ой, да всё то же, – она хихикает, и я слышу, как она шуршит чем-то – наверное, опять ест свои любимые чипсы. – У нас тут новостей ноль, кроме того, что твоего бывшего, Виктора. Помнишь?

Я молча киваю, как будто она может увидеть.

– Уволили с позором, аж в новостях показывали.

– Серьезно? – спрашиваю и чувствую как внутри почему то все ликует. – Доигрался все таки.

– Ага. Но я не об этом! Я приеду к тебе!

Я замираю, улыбка застывает на лице.

– Приедешь? Серьёзно?

– Ага! – её голос звенит от восторга. – Хочу посмотреть на твой Питер, на твою новую жизнь. Назови адрес, я скоро буду!

– Скоро? – я хмурюсь, чувствуя, как сердце пропускает удар. – Погоди, ты уже в Питере?

Она хихикает, и я прямо вижу, как она закатывает глаза.

– Ну, скажем, я в поезде. Через пару часов буду. Так что готовь кофе и рассказы про своего загадочного хирурга!

Я смеюсь, но внутри всё замирает от шока и радости. Аня здесь. Или почти здесь. Моя Аня, которая знает все мои страхи, все мои тайны, и всё равно любит меня. Я называю ей адрес, и она обещает быть скоро, бросая трубку с привычным: "Не скучай, мышонок!" Я сижу, глядя на телефон, и чувствую, как слёзы наворачиваются на глаза – не от грусти, а от того, что я не одна. Даже здесь, в этом холодном городе, у меня есть люди. Аня, которая едет ко мне, Артём, который пишет мне из Южного Судана, и я сама – та, которая учится быть сильнее, чем вчера.

Я встаю, чтобы поставить чайник, и замечаю новое сообщение от Артёма. Ещё одна фотография: он с девочкой лет десяти, её рука в гипсе, но она улыбается, держа в здоровой руке мандарин. Подпись: "Она сказала, что хочет стать врачом, как я.". Улыбаюсь и отвечаю: "Скажи ей, что она сделает это лучше, чем ты. И возвращайся скорее, Волков".

Я отправляю сообщение и иду готовить кофе для Ани, чувствуя, как жизнь, несмотря на шрамы и дождь, начинает казаться чуть светлее.