Текст книги "Под обломками (СИ)"

Автор книги: Кэти Андрес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Под обломками
Кэти Андрес

Глава 1

Настоящее время. 14 октября

Я сжимаю руль, пока дождь хлещет по лобовому стеклу. Санкт-Петербург встречает меня хмуро: серые улицы, тусклые фонари, прохожие, прячущиеся под зонтами. Неделю назад я переехала сюда из своего маленького городка на юге – тихого, душного места, где все знают друг друга, а возможности заканчиваются на местной фабрике или в кафе у реки. Я хотела двигаться дальше, расти, видеть мир за пределами тех же лиц и улиц. Редакция «Городского вестника» предложила мне место ведущего репортера – шанс, от которого не отказываются. Но родители были против: мама плакала, говорила, что большой город меня сломает, папа молчал, но его взгляд был тяжелым, как будто я предаю семью. А я? Я не хотела оставлять подругу Аню, с которой мы делили секреты с детства, и маленькую сестру Катю, которая смотрит на меня как на героя. «Ты нас бросаешь», – сказала она, и это кольнуло сильнее, чем я ожидала. Но я не могла остаться. Там я задыхалась, чувствовала себя в ловушке, как будто жизнь проходит мимо. Здесь, в Питере, я надеюсь найти себя – или хотя бы притвориться, что нашла.

Утро начинается сумбурно. Я опаздываю на встречу с источником – каким-то чиновником, обещающим сдать компромат на строительную компанию. Мой редактор назвал это "билетом в большой репортаж". Я включаю радио, чтобы отвлечься от мыслей о семье, но вместо музыки слышу предупреждение: "Сильный дождь, осторожнее на дорогах". Фыркаю. Как будто я не умею водить.

Перекресток впереди переключается на зеленый. Я жму на газ, но из ниоткуда вылетает грузовик. Его фары слепят меня сквозь пелену дождя, он слишком близко, слишком быстро. Я резко кручу руль влево, но поздно – металл скрежещет о металл, моя машина подпрыгивает, как будто ее подбросили, стекло водительской двери трескается паутиной трещин, а кузов сминается с оглушительным грохотом. Мир вертится: небо, асфальт, вспышки фар – все сливается в вихрь. Голова ударяется о подголовник, подушка безопасности хлопает, как взрыв, и на миг все темнеет. Я чувствую толчок, запах жженой резины и бензина, но боли нет – только оглушающий шум в ушах и вкус крови на губе от прикушенного языка.

Когда прихожу в себя, я уже в больнице. Яркий свет ламп режет глаза, вокруг суета: белые халаты, тележки с инструментами, запах антисептика. Сижу на кушетке в приемном покое, кто-то сует мне под нос фонарик.

– В порядке, – бормочу я, отмахиваясь. – Я в порядке.

Шок еще держит меня, адреналин пульсирует в венах, и я не чувствую ничего, кроме раздражения. Все обошлось – царапины, синяки, ничего серьезного. Нужно просто уйти, вернуться к работе, не тратить время на эту ерунду.

Я встаю, ноги слегка дрожат, но держат. Медсестра хватает меня за руку:

– Подождите, вы ранены! Нужно осмотреть.

– Я сказала, я в порядке! – кричу, выдергивая руку. Голос срывается, эхом отдается в коридоре. – Отпустите меня, мне некогда! У меня встреча!

Она смотрит на меня как на сумасшедшую, зовет коллегу – парня в форме, который пытается усадить меня обратно.

– Да сядьте же, у вас может быть сотрясение. И ногу, скорее всего нужно зашивать.

– Какая нога? – огрызаюсь, но когда смотрю вниз, вижу: джинсы на бедре порваны, и сквозь ткань проступает кровь. Я не замечала ее раньше – шок заглушил боль, но теперь она накатывает волной, острая, как нож. Я морщусь, но упрямо продолжаю вырываться. – Это ерунда, я сама разберусь!

И тут я слышу его голос. Низкий, спокойный, но с той властной ноткой, которая врезается в память, как нож.

– Что за крики? – говорит он и ширма открывается.

Я замираю. Поднимаю глаза. Господи. Быть этого не может. Он стоит передо мной, в белом халате, с мокрыми от дождя волосами. Артём Волков. Его глаза, серые, как грозовые тучи, смотрят на меня так, будто я – единственное, что имеет значение. Я не видела его два года, но его лицо – как старая рана, которая никогда не заживает.

– Ты... – шепчу я, голос срывается, но он буддто этого не слышит.

– Что у нас тут? – говорит он и наклоняется ко мне.

Его пальцы, прохладные и точные, касаются моей головы, проверяя, нет ли ушибов. Я вздрагиваю – не от боли, а от того, что этоон. Артём Волков. Его лицо, его голос – всё как тогда, два года назад, врезается в память, как осколок стекла. Я смотрю на него, ожидая хоть малейшего признака узнавания, но его глаза, серые и холодные, как петербургское небо, остаются бесстрастными. Он осматривает меня так, будто я просто очередной пациент, случай в его смене. Неужели он не помнит? Или я для него – никто, просто имя в истории болезни?

– Голова цела, – говорит он ровным, профессиональным тоном, словно зачитывает диагноз. – А вот нога... – Он опускается на одно колено, осматривая мое бедро. Его движения быстрые, отточенные, без тени эмоций. – Рана глубокая. Нужно зашить. Немедленно.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но слова вязнут в горле. Его равнодушие бьёт сильнее, чем боль в ноге. Два года назад он смотрел на меня так, будто я была центром его мира. Или мне это привиделось? Может, всё, что я помню – его голос, его руки, его обещания, – было лишь моим воображением, рожденным отчаянием? Я сглатываю, пытаясь взять себя в руки.

– Я справлюсь, – выдавливаю, но голос дрожит. – Это не так серьёзно.

– Не серьёзно? – Он поднимает взгляд, но в нём нет ничего, кроме холодной оценки. – Вы теряете кровь. Сядьте и не усложняйте работу иначе я вам вколю успокоительное.

Медсестра, стоящая рядом, кивает, будто он озвучил приказ. Я стискиваю зубы, но сажусь обратно на кушетку. Не потому, что согласна, а потому, что ноги подкашиваются, а боль в бедре теперь жжёт, как раскалённый металл. Артём делает знак медсестре, и она приносит набор для швов. Он надевает перчатки, и я невольно слежу за его движениями – такими же уверенными, как тогда, когда я видела его в последний раз. Но теперь в них нет тепла, нет того, что я чувствовала раньше. Только холодная точность хирурга.

– Как вас зовут? – спрашивает он, разрезая мои джинсы.

Я смотрю на него, ошеломлённая. Он не знает? Или притворяется?

– Елена, – отвечаю тихо, надеясь, что он не услышит дрожь в моём голосе.

Он кивает, не глядя на меня, и начинает обрабатывать рану антисептиком. Холод жидкости обжигает кожу, и я морщусь, но молчу. Его руки двигаются быстро, игла входит в кожу, и я закусываю губу, чтобы не вскрикнуть. Он работает молча, сосредоточенно, и я не могу отвести от него взгляд. Неужели он правда меня не помнит? Или это я запомнила его слишком хорошо, а он забыл ту неделю, те слова, тот подвал?

– Почему вы здесь? – вырывается у меня. – В Питере?

Он не смотрит на меня, продолжая сою работу.

– Работаю, – отвечает он тем же ровным тоном. – А вы? Что привело вас сюда?

Я не хочу отвечать. Не хочу говорить, как сбежала из маленького городка, где всё напоминало мне о моей неполноценности. О том, как задыхалась там, среди знакомых улиц, где каждый знал мою историю. Я уехала, чтобы доказать себе, что могу быть больше, чем мои страхи. Но теперь, сидя здесь, под его взглядом, я чувствую себя той же потерянной девушкой.

– Работа, – коротко бросаю я. – Репортер. "Городской вестник".

Он кивает, заканчивая швы.

– Работа опасная, – говорит, снимая перчатки. – Никаких репортажей пару дней. Отдыхайте.

Я хочу возразить, но его тон, холодный и властный, заставляет меня замолчать. Он встаёт, отходит к раковине, моет руки. Никаких намёков на узнавание, никакого тепла. Я смотрю на него, и в груди что-то сжимается. Неужели я для него – никто? Просто пациентка с разодранной ногой? Или он играет со мной, скрывая что-то за этой маской профессионализма?

– Я могу идти? – спрашиваю, стараясь звучать твёрже.

– После осмотра невролога, – отвечает он, не оборачиваясь. – Я распоряжусь.

Он уходит, не взглянув на меня, и я остаюсь сидеть, чувствуя, как боль в ноге смешивается с чем-то более глубоким. Он не помнит меня.

Глава 2

17 сентября 2021 года

Я стою в кабинете своего босса, сжимая кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Редакция «Южного вестника» – тесная комната с обшарпанными стенами, пропитанная запахом старой бумаги и кофе. За окном – пыльный городок, где время замерло, а жизнь проходит мимо. Передо мной – Виктор Лебедев, мой начальник, мой бывший, человек, которого я две недели назад вычеркнула из своей жизни. Он сидит за столом, небрежно откинувшись на стуле, и его тёмные глаза смотрят на меня с той ленивой уверенностью, которая когда-то казалась мне притягательной. Виктор красив – слишком красив для этого захолустья. Высокий, с резкими скулами, густыми чёрными волосами, слегка растрёпанными, и лёгкой щетиной, подчёркивающей его наглую привлекательность. Его белая рубашка расстёгнута на верхнюю пуговицу, и я ненавижу себя за то, что всё ещё замечаю это. Он знает, как действует на людей, и использует это как оружие. Но я больше не поддаюсь.

– Ты серьёзно, Виктор? – мой голос дрожит от ярости. – Отправить меня в зону землетрясения? Это не репортаж, это самоубийство!

Он пожимает плечами, и его губы кривятся в той ухмылке, которую я теперь ненавижу.

– Елена, не драматизируй, – говорит он, постукивая ручкой по столу. – Это твой шанс. Большая история. Спасатели, волонтёры, разрушенный город. Ты же хотела чего-то серьёзного, да?

– Серьёзного, а не смертельного! – я шагаю ближе, упираясь руками в его стол. – Там дома рушатся, люди гибнут, а ты хочешь, чтобы я снимала это для твоих поганых новостей?

Он наклоняется вперёд, и его взгляд становится острым, как лезвие.

– А ты думала, наша работа – это ярмарки и свадьбы? – его голос понижается, становится почти интимным, и я чувствую, как внутри всё сжимается. – Ты сама хотела быть в центре событий, Елена. Вот тебе центр.

Я отшатываюсь, будто он ударил меня. Он знает, как задеть. Знает, потому что я позволила ему узнать меня слишком хорошо. Два месяца назад я думала, что у нас что-то есть – настоящие чувства, связь. Но для Виктора я была не девушкой, а игрушкой. Он звонил мне посреди ночи, приезжал, когда ему было удобно, и исчезал, когда я начинала говорить о чём-то большем. "Не усложняй, Лена", – говорил он, целуя меня так, будто это могло всё исправить. Я бросила его две недели назад, когда поняла, что для него я – не больше, чем тело, которое он использует, пока оно ему интересно. И самое больное – я ненавижу себя за это. За то, что не могу чувствовать так, как другие. За то, что моё тело молчит там, где должно петь.

– Это не о репортаже, – цежу я сквозь зубы, глядя ему прямо в глаза. – Это месть, да? Ты злишься, потому что я тебя бросила, и теперь отправляешь меня в эту мясорубку!

Его улыбка становится шире, но в ней нет тепла, только холодная насмешка. Он откидывается на стуле, скрестив руки.

– Месть? – он смеётся, коротко и резко. – Елена, не переоценивай себя. Это просто работа. Ты лучшая, вот и едешь. Не всё крутится вокруг тебя.

Но я знаю, что он лжёт. Я вижу это в его глазах – в том, как они темнеют, когда он говорит. Он хочет наказать меня. За то, что я посмела уйти. За то, что отказалась быть его игрушкой. Я сжимаю кулаки сильнее, чувствуя, как гнев кипит в груди.

– Не ври мне, Виктор, – говорю я, и мой голос становится тише, но твёрже. – Ты делаешь это назло. Потому что я сказала тебе "нет".

Он встаёт, обходит стол и подходит слишком близко. Я чувствую запах его одеколона – тот же, что преследовал меня в те ночи, когда я ещё верила в нас.

– Думай, что хочешь, – говорит он, и его голос становится мягче, но в нём нет искренности. – Но ты поедешь, Елена. Потому что ты не можешь отказаться. Это твой билет из этой дыры, разве не так?

Я отступаю, чувствуя, как щёки горят от злости и унижения. Он прав, и я ненавижу его за это. Я хочу вырваться из этого городка, где каждый день напоминает мне о моей неполноценности. Где мама смотрит на меня с жалостью, папа – с молчаливым укором, а Катя, моя младшая сестра, всё ещё верит, что я могу всё. Где Аня, моя лучшая подруга, обнимает меня и говорит, что я должна идти за мечтой, даже если это разрывает мне сердце. Я хочу доказать им всем – и себе, – что я больше, чем мои страхи. Но Виктор использует это, как рычаг, и я ненавижу его ещё сильнее за это.

– Я не твоя марионетка, – говорю я, стараясь держать голос ровным. – Найди кого-нибудь другого.

– Никого другого нет, – отвечает он, и его тон становится холодным, как сталь. – Ты едешь, Елена. Завтра утром. Билеты на твоём столе.

Я смотрю на него, и в груди кипит смесь ярости и бессилия. Он знает, что я не откажусь. Не потому, что он мне приказал, а потому, что я не могу позволить себе остаться здесь, в этой ловушке. Но я клянусь себе: если я вернусь из этой поездки, я уеду из этого города навсегда. И от Виктора. И от всего, что напоминает мне о том, кем я не хочу быть.

Я разворачиваюсь и иду к двери, чувствуя его взгляд на своей спине.

– Удачи, Лена, – бросает он мне вслед, и я слышу в его голосе насмешку.

Сижу у иллюминатора, прижавшись лбом к холодному стеклу. Самолёт гудит, готовясь к взлёту, а мои пальцы сжимают ремень безопасности, будто он может удержать не только моё тело, но и мои мысли. Аэропорт Ростова-на-Дону остался позади, и я лечу в Кахраманмараш, Турция – город, который вчера разорвало землетрясением. Вчерашние сводки всё ещё крутятся в голове: магнитуда 7.8, тысячи погибших, целые кварталы в руинах. Самое разрушительное землетрясение в Турции за последние десятилетия. А я, Елена Морозова, репортер из захолустного городка, лечу туда, чтобы показать историю – о спасателях, о выживших, о боли. Виктор, конечно, знал, куда меня отправить. Назло. Его ухмылка до сих пор стоит перед глазами, и я стискиваю зубы, чтобы не дать гневу вырваться наружу.

Я смотрю на облака за окном, но вижу другое – мамины слёзы вчера вечером. Она стояла на кухне, сжимая полотенце, пока я собирала сумку. "Лена, зачем тебе это? – повторяла она, её голос дрожал. – Это опасно, ты же знаешь!" Папа молчал, как всегда, но его тяжёлый взгляд говорил больше слов.

Самолёт вздрагивает, выруливая на взлётную полосу, и моё сердце сжимается. Я не боюсь полётов, но этот – другой. Я лечу в место, где земля буквально пожирает людей, где дома рушатся, как карточные домики. Я представляю себе Кахраманмараш – город, который я видела только на фотографиях: узкие улочки, мечети, шумные рынки. Теперь там хаос, крики, пыль. И я должна идти туда с блокнотом и камерой, искать истории, которые тронут сердца, пока другие ищут своих близких под обломками. Виктор знал, что это опасно. Он хотел, чтобы я сломалась. Чтобы доказать, что я не могу без него. Но я не сломаюсь. Не ради него.

Я закрываю глаза, и воспоминания накатывают, как волны. Тот вечер, когда я сказала Виктору, что всё кончено. Его лицо – смесь удивления и злости, будто я посмела нарушить его правила. "Ты не знаешь, чего хочешь, Лена", – бросил он, и я ушла, не обернувшись. Но он был прав в одном: я не знаю, чего хочу. Я хочу быть нормальной, чувствовать то, что чувствуют другие женщины, когда их любят. Но моё тело молчит, и это молчание – как стена между мной и миром. Я пыталась рассказать об этом Виктору однажды, но он лишь отмахнулся, сказал, что мне просто нужно расслабиться. Как будто это так просто. Как будто я не пробовала.

Самолёт набирает высоту, и мои уши закладывает. Я открываю глаза, глядя на пустое небо. Почему я согласилась на эту поездку? Потому что Виктор прав – это мой шанс вырваться. Не только из городка, но и из той Елены, которая боится, что никогда не будет целой. Я хочу доказать себе, что могу больше. Что я не просто девушка, которую он использовал, пока она ему не надоела. Но страх всё равно грызёт меня изнутри. Что, если я не справлюсь? Что, если Кахраманмараш станет не началом, а концом?

Я достаю из сумки блокнот и перечитываю заметки, которые наспех накидала перед вылетом. Имена местных волонтёров, контакты спасателей, вопросы для интервью. Я должна найти историю, которая заставит людей плакать, думать, чувствовать. Но всё, о чём я могу думать, – это как не дать страху победить. Я представляю, как стою среди развалин, как слышу крики, как пыль оседает на моём лице.

Стюардесса проходит мимо, предлагая воду, но я качаю головой. Я не хочу воды. Я хочу, чтобы этот самолёт развернулся и унёс меня обратно. Но я знаю, что не могу вернуться. Не сейчас. Не после того, как я пообещала себе, что докажу – я сильнее, чем они думают. Сильнее, чем я сама думаю.

Я прижимаюсь лбом к иллюминатору и шепчу, почти неслышно:

– Я справлюсь.

Но в глубине души я не уверена, кому я это говорю – себе или тому, кто ждёт меня там, в разрушенном городе.

Глава 3

Настоящее время. 14 октября

Я сижу в своём кабинете, тёмном, кроме света настольной лампы, который режет глаза. Пальцы трут переносицу, пытаясь унять пульсирующую боль в висках. Больница затихла, только где-то вдалеке гудит оборудование да слышны шаги медсестёр. Но тишина не помогает. Она здесь. Елена. Её лицо, её голос – всё, что я думал, что похоронил два года назад, снова передо мной. Я узнал её мгновенно, как только отодвинул ширму в приёмном покое. И всё же сделал вид, что она – никто. Просто пациентка. Просто ещё одна рана, которую нужно зашить.

Когда я вошёл туда, шум её криков резанул слух. Она спорила с медсестрой, её голос срывался от шока и упрямства. Я замер на пороге, не веря своим глазам. Елена Морозова. Она сидела на кушетке, растрёпанная, с пятнами грязи на щеках, но всё та же. Те же длинные тёмные волосы, которые она всегда заправляла за ухо, когда нервничала. Те же острые скулы, бледная кожа, будто выточенная из фарфора, и глаза – зелёные, как лес после дождя, полные огня, даже когда она напугана. Её джинсы были разорваны, кровь пропитала ткань на бедре, но она всё равно пыталась встать, упрямо отмахиваясь от помощи. Та же Елена, которая два года назад смотрела на меня так, будто видела насквозь. И я чуть не выдал себя. Чуть не назвал её по имени, не схватив её за плечи, чтобы убедиться, что она реальна.

Но я не мог. Не мог показать, что её лицо всё ещё живёт в моей голове, что её голос до сих пор эхом звучит в моих снах. Я заставил себя говорить ровно, холодно, как с любым пациентом. "Что у нас тут?" – сказал я, и мой голос не дрогнул, хотя внутри всё горело. Я осматривал её голову, её бедро, накладывал швы, а пальцы едва не дрожали. Она смотрела на меня, и я знал, что она ждёт – ждёт, что я узнаю её. Но я не мог. Не сейчас. Не после всего.

Я откидываюсь на стуле, закрывая глаза. Её образ всё ещё стоит передо мной. Она изменилась, но не сильно. Похудела, кажется, стала резче, угловатее. Её глаза всё такие же – они всегда были её оружием, острые, как ножи, но полные уязвимости, которую она так отчаянно прячет. Я видел эту уязвимость тогда, в том подвале, где мы были ближе, чем я мог себе позволить. И сегодня, когда она шепнула "Ты...", я чуть не сломался. Чуть не сказал ей, что помню каждое слово, каждый взгляд. Но вместо этого я спросил её имя. Как будто она – чужая. Как будто она не та, кто перевернул мою жизнь.

Я открываю глаза и смотрю на свои руки. Они всё ещё пахнут антисептиком, но я чувствую её – тепло её кожи, когда я касался её бедра, накладывая швы. Это было профессионально, конечно. Я хирург, я делаю это каждый день. Но с ней всё иначе. С ней всё всегда было иначе. Я не должен был её встретить снова. Не здесь, не в Питере, не после того, как я пытался забыть. Но она здесь, и я не знаю, что с этим делать.

Почему она в Питере? Она сказала – работа, репортер. Та же упрямая Елена, которая лезет туда, где опасно. Я сказал ей, что её работа опасна, и это была не просто фраза. Я знаю, на что она способна. Знаю, как она бросается в огонь, чтобы доказать что-то – себе, другим. И я ненавижу это. Ненавижу, что она снова может исчезнуть, как тогда. Ненавижу, что не могу просто уйти и оставить её в прошлом.

Я тру переносицу сильнее, будто это может выгнать её из моей головы. Но она там, въелась в мои мысли, как пыль в лёгкие. Я притворился, что не помню её, потому что иначе... иначе я не знаю, что бы сделал. Сказал бы ей всё? Схватил бы её и не отпустил? Нет, я не могу. Не сейчас. Не пока я не разберусь, что она значит для меня. И что я значу для неё.

Я встаю, подхожу к окну. За стеклом – мокрый Петербург, дождь стучит по карнизу. Где-то там она, Елена. Может, уже дома, может, всё ещё в больнице, ждёт осмотра невролога. Я сказал, что распоряжусь. И я распорядился. Я прослежу, чтобы она была в порядке. Но я не могу подойти к ней. Не могу показать, что узнал её. Потому что если я это сделаю, я не смогу остановиться.

Дверь кабинета скрипит, и я оборачиваюсь. Входит Макс, мой друг и коллега, с привычной лёгкой ухмылкой. Он выглядит, как всегда, чуть растрёпанный, будто только что выскочил из операционной: светлые волосы торчат в разные стороны, голубые глаза блестят, а белый халат слегка помят. Высокий, худощавый, с той мальчишеской энергией, которая делает его похожим на студента, хотя он давно перевалил за тридцать. Макс – из тех, кто всегда знает, как разрядить обстановку, но сегодня я не в настроении.

– Артём, ты смену закончил? – спрашивает он, прислонившись к косяку и скрестив руки. Его голос лёгкий, но в глазах мелькает любопытство.

Я киваю, возвращаясь к столу и опускаясь в кресло.

– Да, закончил, – отвечаю коротко, стараясь звучать ровно.

Он хмурится, оглядывая меня.

– Что-то ты не в себе, – говорит он, шагнув ближе. – Что случилось? Пациент какой-то сложный?

Я качаю головой, отмахиваясь.

– Просто устал. Длинный день.

Макс смотрит на меня пару секунд, будто пытается поймать ложь, но потом пожимает плечами.

– Ну, раз устал, пошли пропустим по стаканчику, – говорит он, ухмыляясь шире. – В "Тёмной лошадке" сегодня не так шумно. Сбросишь напряжение.

Я колеблюсь. В голове всё ещё её глаза, голос, упрямство. Но сидеть здесь, в этом кабинете, где этот образ преследует меня, ещё хуже. Может, пара глотков виски заглушат этот шум в моей голове. Хотя бы на час.

– Ладно, – говорю, вставая и хватая пальто с вешалки. – Пошли.

Макс хлопает меня по плечу, и мы выходим из кабинета. Дождь за окном не прекращается, и я знаю, что она где-то там, в этом городе. Но я не могу думать об этом. Не сейчас. Я должен держать себя в руках.

18 сентября 2021 года

Я стою в импровизированной операционной, которую мы соорудили в холле больницы Кахраманмараша. Воздух тяжёлый, пропитан запахом пыли, крови и антисептика. Землетрясение разорвало этот город пару дней назад, и всё вокруг – как поле боя. Стены больницы покрыты трещинами, в некоторых коридорах потолок обвалился, а свет мигает, потому что генераторы на последнем издыхании. Снаружи доносятся крики, вой сирен и скрежет экскаваторов, роющих завалы. Внутри – хаос: медсёстры снуют с носилками, пациенты стонут, кто-то плачет, кто-то молчит, уставившись в пустоту. Я на ногах уже шестнадцать часов, руки липкие от крови, несмотря на перчатки. Но останавливаться нельзя. Не здесь.

Я заканчиваю зашивать разорванную артерию на ноге мужчины, которого только что вытащили из-под обломков. Его лицо серое, глаза закрыты, но пульс есть – слабый, неровный. "Живи" – бормочу я, хотя он не слышит. Передаю его медсестре, она уводит носилки, освобождая место для следующего. Их слишком много – раненых, умирающих, тех, кого мы не успеем спасти. Я стягиваю перчатки, бросаю их в переполненный контейнер и беру новые. Пальцы дрожат от усталости, которая въелась в кости, но я стискиваю зубы и заставляю себя двигаться дальше. Слабость – не вариант. Не сейчас, когда каждая секунда – это чья-то жизнь.

Оглядываюсь. Холл больницы больше похож на склад развалин. Пол усыпан осколками стекла и штукатурки, в углу свалены мешки с медикаментами, которые утром привезли волонтёры. Врачи перекрикиваются, их голоса тонут в общем гуле. Где-то рядом женщина зовёт своего ребёнка, её голос срывается на хрип, и я заставляю себя не слушать. Не думать. Моя работа – резать, зашивать, спасать. Эмоции только мешают.

Волонтёр кричит моё имя: "Доктор Волков, перелом бедра, срочно в операционную!" Я киваю, не оборачиваясь, и иду к новому пациенту. Голова гудит, мысли путаются, но я сжимаю скальпель крепче, чтобы руки не подвели. Свет лампы над головой мигает, тени пляшут на стенах, а кровь на моём халате уже засохла коркой. Я делаю первый надрез, и мир сужается до этой раны, этого момента. Завтра не существует. Есть только сейчас – этот пациент, этот шов, этот бой за жизнь.

Я не знаю, сколько ещё смогу выдержать. Усталость тянет вниз, как свинец, но я не могу остановиться. Не могу позволить себе думать о том, как этот город будет вставать из руин. Или о том, что я сам, может, уже давно в руинах. Я просто делаю свою работу. И молюсь, чтобы мои руки не дрогнули.