Текст книги "Под обломками (СИ)"

Автор книги: Кэти Андрес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Глава 12

Настоящее время. 30 октября

Я стягиваю хирургическую маску, чувствуя, как она цепляется за щетину на подбородке, и бросаю её в контейнер для отходов. Пять часов в операционной – пять часов, где мир сужается до скальпеля, мониторов и ритма дыхания пациента. Мои плечи ноют, пальцы в перчатках слегка дрожат от усталости, но я привык. Адреналин отступает, оставляя пустоту, которая въелась в меня за эти годы. Коридор клиники тихий, только гудение ламп и далёкие голоса медсестёр. Я иду к комнате отдыха, мечтая о кофе, но не успеваю сделать и пары шагов, как слышу голос за спиной.

– Артём, – зовёт Макс, его шаги отдаются по кафельному полу. – Не хочешь ассистировать на следующей операции?

Я останавливаюсь, поворачиваюсь. Он стоит, скрестив руки, с растрёпанной светлой шевелюрой и помятым халатом. Его голос лёгкий, с привычной насмешливой искрой, но глаза выжидающие, будто он знает что-то, чего не знаю я. Ассистировать? Макс редко просит меня о таком – у него своя команда, а я не лезу в чужие операции без причины. Мои брови приподнимаются, но я молчу, не находя слов. Что-то в его тоне заставляет меня напрячься.

Он делает шаг ближе, и его губы растягиваются в лёгкой ухмылке.

– Думал, ты захочешь присутствовать на операции той, кого привёл, – добавляет он, и его голос становится тише, будто он проверяет мою реакцию. – Видимо, ошибся.

Он разворачивается, собираясь уйти, но я успеваю схватить его за локоть.

– Елена? – вырывается у меня, хрипло, тяжелее, чем я хотел.

Макс останавливается, смотрит через плечо и кивает, его ухмылка становится шире, почти дразнящей.

– Ага, она самая,

– Что с ней? – спрашиваю, и в груди сжимается что-то тяжёлое. Я стараюсь держать голос ровным, но внутри всё бурлит. Елена. Я не видел её толком уже две недели. С того вечера в баре, когда она сидела напротив, сжимая стакан, и её тёмные глаза, полные страха и решимости, смотрели на меня так, будто я мог всё исправить.

Мы сталкивались пару раз в коридорах клиники, когда она приходила на перевязки – уже не ко мне, к другому хирургу – или на приёмы к Максу. Её взгляд, быстрый, почти случайный, каждый раз ускользал. Мы обменивались парой фраз – «Как нога?», «Заживает», «Погода дерьмо, да?» – и всё. Она держалась на расстоянии, как будто не хотела, чтобы я приближался. И я понимал. Видел этот страх в ней, эту стену, которую она выстраивала, и не хотел давить. Не хотел быть ещё одним, кто заставляет её чувствовать себя уязвимой. Но, чёрт возьми, это было тяжело. Каждый раз, когда она проходила мимо, хромая чуть меньше, чем в прошлый раз, я чувствовал, как что-то во мне рвётся. Хотел спросить, как она, что сказал Макс, но останавливал себя. Она не готова.

Друг смотрит на меня, его ухмылка смягчается, но он не спешит отвечать. Он опускает взгляд к планшету в руках, будто проверяет что-то, и я чувствую, как моё терпение трещит.

– Ну? – выдавливаю я, резче, чем нужно. – Что с ней?

Он вздыхает, проводит рукой по волосам, и его лицо становится серьёзнее.

– Мы разобрались, – говорит он, и его тон теперь профессиональный – Провели обследования, анализы, нейрофизиологические тесты. У неё повреждение нервных окончаний во влагалище – вероятно, из-за старой травмы или хронического воспаления, которое никто раньше не заметил. Это влияет на чувствительность, полностью блокирует сигналы. Психологический фактор, конечно, тоже есть, но основная проблема – в нервах. Это можно исправить. Операция, довольно тонкая, но выполнимая. Восстановим проводимость нервов, уберём рубцовую ткань. Запланировал на следующую неделю.

Я замираю, чувствуя, как кровь стучит в висках. Повреждение нервов. Операция. Мои кулаки сжимаются, и я заставляю себя разжать их, чтобы Макс не заметил.

– Она знает?

– Да, – кивает он. – Объяснил ей всё вчера. Она… держится. Но, знаешь, она не из тех, кто легко открывается. – Он смотрит на меня, и его глаза снова выжидающие. – Поэтому я подумал, что ты захочешь быть в операционной. Но, похоже, ты не в деле.

Я молчу, глядя на него. В голове крутится слишком много. Елена. Операция. Она согласилась, значит, решилась. Хочет бороться. Но почему не сказала мне? Почему я узнаю от Макса?

– Я буду, – говорю, и голос звучит твёрже, чем я чувствую.

Максим приподнимает бровь, но его ухмылка возвращается, теперь без насмешки, с чем-то похожим на одобрение.

– Вот это другой разговор, – говорит он, хлопая меня по плечу. – Вторник, семь утра. И, Артём… – он делает паузу, глядя мне в глаза. – Вы же не...

– Нет – опережаю его – Просто старые знакомые. Как то давно обещал помочь, и на долгое время потеряли контакт друг с другом, недавно вот встретились снова.

Он кивает.

– Понял. Ну тогда проблем нет. Увидимся.

Глава 13

22 сентября 2021 года. Кахраманмараш, Турция

Я умерла. Это первое, что приходит в голову, когда сознание вспыхивает, как слабая искра в темноте. Ничего нет – ни звуков, ни света, только пустота, тяжёлая, как бетон, придавивший грудь. Я пытаюсь вдохнуть, но воздух вязкий, пыльный, он царапает горло, как наждачка. Мои веки дрожат, но открыть их – как поднять каменную плиту. Я умерла. Иначе почему всё так тихо, так темно, так… неправильно?

Голова пульсирует, боль раскалывает виски, будто кто-то вбивает гвозди прямо в череп. Я стону, и звук моего собственного голоса – хриплый, чужой – возвращает меня к реальности. Или это не реальность? Может, это ад? Или что-то между? Я пытаюсь пошевелиться, но тело не слушается, оно тяжёлое, как будто налито свинцом. Нога… Господи, нога. Она горит, боль острая, рвущая, будто кость раскололась и режет мышцы изнутри. Я пытаюсь дотянуться до неё, но рука цепляется за что-то холодное, шершавое. Бетон? Камень? Я не понимаю.

Глаза наконец открываются, но темнота почти не отступает. Тусклые лучи света, тонкие, как нитки, пробиваются где-то сверху, разрезая мрак. Пыль витает в воздухе, оседает на губах, забивает ноздри. Я кашляю, и каждый спазм отдаётся болью в рёбрах, в голове, в ноге. Где я? Что это за место? Я моргаю, пытаясь разобрать хоть что-то в этом полумраке. Очертания – неровные, угловатые. Обломки. Куски бетона, торчащие прутья арматуры, что-то, похожее на разбитую мебель. Потолок… или то, что от него осталось, висит низко, угрожающе, как будто готов рухнуть в любой момент. Я всё ещё в больнице. Или под ней.

Паника накатывает, как волна. Сердце колотится так сильно, что кажется, оно сейчас разорвёт грудь. Я не умерла. Но, может, было бы лучше, если бы умерла? Я пытаюсь вдохнуть глубже, но пыль забивает лёгкие, и я снова кашляю, хватаясь за горло. Боль в ноге становится невыносимой, и я наконец смотрю вниз. Джинсыintre: Джинсы порваны, ткань пропитана пылью и кровью. Моя нога… она выглядит неправильно. Опухшая, кожа натянута, багровая, как будто готова лопнуть. Я касаюсь её пальцами, и боль пронзает, как удар током. Перелом. Точно перелом. Я стону, прижимая руку к бедру, но это не помогает – боль пульсирует, заглушая всё остальное.

– Помогите, – шепчу я, но голос слабый, теряется в тишине. Никто не слышит. Никто не придёт. Я одна. Или… не одна? Я замираю, прислушиваясь. Где-то вдалеке – звуки. Крики? Нет, не крики. Гул, низкий, механический. Экскаваторы? Спасатели? Надежда вспыхивает, но тут же гаснет. Сколько времени я здесь? Минуты? Часы? Я не знаю. Голова кружится, мысли путаются, как будто я тону в этой темноте. Я пытаюсь пошевелиться, но каждый дюйм движения отзывается болью. Что-то тёплое течёт по руке – кровь? Я не вижу, но чувствую липкость на пальцах. Бинт, который наложил Артём, наверное, разошёлся. Или это новая рана? Я не знаю. Я ничего не знаю.

– Артём, – шепчу, и имя звучит как мольба. Где он? Он бежал впереди, кричал, чтобы все выходили. Он успел выбраться? Или он тоже здесь, под этими обломками, где-то в темноте? Я пытаюсь позвать громче, но горло сжимает спазм, и выходит только хрип. Пыль оседает на языке, горькая, как смерть. Я закрываю глаза, потому что смотреть на эти тени, на эти куски бетона, слишком страшно. Что, если это всё? Что, если я останусь здесь навсегда?

Я умерла. Эта мысль возвращается, липкая, как кровь на моей руке. Но если я умерла, почему так больно? Почему я всё ещё чувствую, как нога пульсирует, как голова раскалывается, как сердце бьётся, будто хочет вырваться? Я пытаюсь вспомнить, что было до того, как всё стало чёрным. Больница. Коридор. Артём. Его голос, резкий, как нож: «На улицу, живо!» Пол, дрожащий под ногами. Треск потолка. Его глаза, серые, полные чего-то, что я не успела понять. А потом – тьма.

Я стону, и звук моего голоса эхом отскакивает от стен, от обломков. Я жива. Но это не приносит облегчения. Жива – значит, я заперта здесь, в этой могиле из бетона и пыли. Я пытаюсь двигаться, но нога не даёт – боль вспыхивает, как молния, и я кричу, не сдерживаясь. Никто не слышит. Или слышит? Где-то вдалеке – шорох. Шаги? Нет, это просто моё воображение. Или нет? Я моргаю, вглядываясь в тонкие лучи света. Что-то шевелится в темноте? Тень? Человек? Я не знаю. Мои глаза щиплет от пыли, от слёз, которые я не замечаю, пока они не катятся по щекам.

– Не кричи, – голос, слабый, хриплый, едва пробивается сквозь гул в ушах, но я узнаю его мгновенно. Артём. Он где-то рядом, но темнота глушит всё. Мое сердце замирает, потом бьётся быстрее, будто цепляясь за этот звук, как за спасательный круг.

– Артём? – шепчу я, и голос дрожит, ломается от пыли и страха. – Где ты?

– Здесь, – отвечает он, так же тихо, как будто боится, что громкий звук обрушит на нас остатки потолка. – Ты ранена?

Я сглатываю, пытаясь собраться. Боль в ноге пульсирует, как живое существо, но его голос – он держит меня, не даёт соскользнуть обратно в панику. Я касаюсь бедра, пальцы скользят по липкой ткани, и я морщусь, чувствуя, как кожа горит под пальцами.

– Нога, – выдавливаю я. – Кажется, сломала.

Он молчит, и в этой тишине я слышу его тяжёлое дыхание, прерывистое, как будто каждый вдох даётся ему с трудом. Мой желудок сжимается от нового страха – не за себя, за него.

– Добраться до меня можешь? – спрашивает он, и в его голосе нет привычной властности, только усталость и что-то ещё, что я не могу разобрать. Надежда? Боль?

Я оглядываюсь, хотя в темноте почти ничего не видно. Лучи света сверху дрожат, пыль плавает в воздухе, как туман. Я пытаюсь пошевелиться, опираюсь на руки, но нога взрывается болью, и я шиплю, закусывая губу. Могу ли я? Я не знаю. Всё тело ноет, голова кружится, а бетон вокруг кажется живым, готовым сомкнуться и раздавить меня. Но его голос – он как маяк, и я не могу просто сидеть и ждать.

– Не знаю, – шепчу я, и мой голос звучит жалко, почти по-детски. – А ты?

Он кашляет, звук резкий, сдавленный, а потом стонет – низко, глухо. Мое сердце сжимается сильнее.

– Я точно нет, – говорит он, и я слышу, как он силится держать голос ровным. – Поранился… немного.

– Немного? – переспрашиваю я, и в моём голосе больше паники, чем я хочу показать. – Артём, что с тобой?

Он снова кашляет, и я слышу, как он дышит – медленно, тяжело, будто каждый вдох – это борьба.

– Ничего страшного, – отвечает он, но я слышу ложь в его словах.

Я стискиваю зубы, чувствуя, как слёзы жгут глаза. Он ранен. Хуже, чем я. Но он всё ещё говорит со мной, всё ещё пытается держать себя в руках.

– Я попробую, – говорю, и мой голос дрожит, но я заставляю себя звучать решительно. – Говори со мной, Артём. Я найду тебя.

– Хорошо, – отвечает он, и в его голосе мелькает что-то тёплое, несмотря на боль. – Просто… не торопись. Осторожно. Здесь всё может рухнуть.

Я киваю, хотя он меня не видит, и опираюсь на руки, стараясь не думать о боли в ноге. Я ползу, медленно, цепляясь пальцами за шершавый бетон, обходя куски арматуры, которые торчат, как ловушки. Каждый дюйм – это борьба, каждый рывок отзывается болью, но я заставляю себя двигаться. Его голос – мой единственный ориентир в этой тьме.

– Говори, – шепчу я, когда тишина становится слишком тяжёлой. – Артём, говори, пожалуйста.

– Я здесь, – отвечает он, и его голос ближе, но всё ещё слабый. – Ты спрашивала, почему я здесь. Потому что я лучший, и если кто и мог справиться со всем этим дерьмом, то это только я.

Я фыркаю, несмотря на боль, и это почти похоже на смех.

– А ты самоуверенный, да?

Он хмыкает, и я слышу, как он пытается сдержать стон.

– Что есть, то есть.

Я ползу дальше, ориентируясь на его голос. Пыль забивает горло, кровь течёт по руке, но я не останавливаюсь. Лучи света становятся чуть ярче, и я вижу тень – нечёткую, но реальную. Это он? Я щурюсь, пытаясь разглядеть, но пыль и темнота мешают.

– Артём, – зову я, и мой голос ломается.

– Да, – отвечает он, и теперь я слышу его яснее. – Я вижу тебя.

Моё сердце сжимается от того, как он произносит моё имя – мягко, почти нежно, несмотря на боль. Я стискиваю зубы и ползу дальше, игнорируя, как нога кричит от каждого движения. Бетон царапает ладони, пыль щиплет глаза, но я вижу его – тень становится чётче, и я наконец различаю его фигуру. Он сидит, облокотившись о стену из обломков, и то, что я вижу, заставляет моё сердце остановиться.

Артём выглядит как призрак. Из его правой ноги торчит ржавый прут арматуры, пробивший бедро насквозь, кровь пропитала ткань его брюк, тёмная, почти чёрная в тусклом свете. Его лицо бледное, покрытое пылью, кровь течёт из раны на лбу, стекая по виску и щеке, заливая его серые глаза, которые теперь кажутся ещё более тусклыми. Его левая рука прижата к боку, пальцы сжимают ткань рубашки, где проступает тёмное пятно – ещё одна кровоточащая рана. Он дышит тяжело, каждый вдох – как борьба, но его глаза, несмотря на всё, находят мои, и в них нет паники, только усталое упрямство.

Я ахаю, горло сжимается, и я подползаю ближе, игнорируя боль в своей ноге. Мои руки дрожат, когда я касаюсь его плеча, пытаясь убедиться, что он реальный, что он всё ещё здесь.

– Немного? – вырывается у меня, голос дрожит от ужаса и гнева. – Ничего страшного?

Он смотрит на меня, и уголок его губ едва заметно приподнимается, как будто он пытается улыбнуться, несмотря на всё.

– Покажи ногу, – говорит он, игнорируя мои слова, его голос хриплый, но всё ещё властный, как будто он всё ещё хирург, а не человек, истекающий кровью.

Я фыркаю, почти истерически, и сажусь рядом, опираясь на ту же стену, что и он. Моя нога пульсирует, опухшая, багровая, но я не могу отвести взгляд от него – от арматуры, от крови, от его бледного лица.

– Ногу покажи, – повторяет он, и в его голосе появляется раздражение, как будто я пациент, который спорит с врачом.

Я качаю головой, чувствуя, как слёзы жгут глаза. Его раны – они хуже, намного хуже, чем мои. Но он сидит, смотрит на меня, и его глаза требуют, чтобы я подчинилась. Я сглатываю, отворачиваю взгляд и вытягиваю ногу, морщась от боли. Джинсы разорваны, кожа вокруг раны натянута, багровая, и я знаю, что это плохо, но рядом с ним мои травмы кажутся пустяком.

Он наклоняется чуть ближе, насколько может, и осматривает мою ногу, его взгляд становится холодным, профессиональным, несмотря на кровь, текущую по его лицу. Он морщится, и я вижу, как его рука, сжимающая бок, дрожит.

– Это плохо, – говорит он, и его голос твёрдый, несмотря на слабость. – Если срочно не снизить давление, ты потеряешь ногу. А учитывая, что мы тут… – он делает паузу, кашляет, и я вижу, как его лицо искажается от боли, – ты умрёшь раньше, чем тебе её отрежут.

Я замираю, его слова бьют, как молот. Умру? Я смотрю на него, на его раны, на арматуру, торчащую из его ноги, и чувствую, как паника снова накатывает. Он говорит о моей смерти, но сам выглядит так, будто в шаге от неё.

– Артём, – шепчу я, и мой голос ломается. – А ты? Что с тобой?

Он откидывается обратно на стену, закрывает глаза на секунду, как будто собирает силы.

– Не о том думаешь, – отвечает он, и его голос тише, но всё ещё твёрдый. – Сосредоточься. Нам нужно продержаться, пока нас не найдут.

Я хочу кричать, хочу сказать ему, что он врёт, что он не в порядке, что я не могу потерять его, но его взгляд заставляет меня замолчать. Он смотрит на меня, и в его глазах – не страх, не боль, а что-то, что я не могу разобрать. Решимость? Надежда? Я не знаю. Но я киваю, потому что другого выбора нет. Мы здесь, под обломками, и всё, что у нас есть, – это мы, друг у друга.

Глава 14

Настоящее время. 29 октября

Я снова сижу на том же жёстком стуле в кабинете Максима, вцепившись пальцами в край свитера, будто это может удержать меня от того, чтобы не развалиться на части. Воздух в комнате тяжёлый, несмотря на открытое окно, через которое врывается влажный петербургский холод. Пахнет антисептиком и чем-то сладковатым, как будто кто-то разлил сироп. Мужчина сидит напротив, его голубые глаза, обычно искрящие лёгкой насмешкой, сейчас серьёзны, почти неподвижны. Его пальцы лежат на планшете, но он не смотрит на экран – смотрит на меня, и этот взгляд, прямой и внимательный, заставляет моё сердце колотиться быстрее, чем я хочу.

– Елена, – начинает он, и его голос, обычно лёгкий, с оттенком шутки, теперь твёрдый, как будто он хочет, чтобы я услышала каждое слово. – Мы закончили обследования. Я знаю, почему ты ничего не чувствуешь.

Я замираю. Его слова повисают в воздухе, тяжёлые, как бетон, под которым я когда-то лежала. Знает? Мои пальцы сильнее сжимают свитер, и я чувствую, как ногти впиваются в ладони даже через ткань. Я ждала этого момента с того дня, как вошла сюда две недели назад, но теперь, когда он наступил, я не уверена, хочу ли слышать дальше. Что, если это что-то, что я не смогу исправить? Что, если это я сама – сломанная, неправильная, как я всегда боялась?

– Что… – мой голос срывается, и я кашляю, пытаясь скрыть дрожь. – Что это значит?

Максим откидывается на спинку кресла, его лицо остаётся спокойным, но в глазах мелькает что-то – не жалость, а скорее понимание, как будто он знает, как сильно я боюсь. Он кладёт планшет на стол, скрещивает руки и начинает говорить, его голос ровный, профессиональный, но с лёгкой теплотой, которая не даёт мне утнуть в панике.

– У тебя повреждение нервных окончаний, – говорит он, и каждое слово звучит как приговор, но он продолжает, не давая мне времени провалиться в свои страхи. – Скорее всего, из-за старой травмы или хронического воспаления, которое не заметили раньше. Это влияет на чувствительность в области таза, блокирует сигналы от нервов к мозгу. Поэтому ты ничего не чувствуешь – физически. Но это не психологическое, Елена, и не что-то, что делает тебя "неправильной". Это физиология, и мы можем это исправить.

Я моргаю, пытаясь осознать его слова. Повреждение нервов. Исправить. Мой разум цепляется за эти слова, но они скользят, как вода сквозь пальцы. Я открываю рот, чтобы спросить что-то, но вместо этого шепчу:

– Травма? Какая травма?

Максим смотрит на меня, и его бровь слегка приподнимается, как будто он ожидал этого вопроса.

– Не обязательно что-то очевидное, – отвечает он, его голос всё ещё спокойный, но теперь чуть мягче. – Это могла быть микротравма, которая со временем усугубилась. Иногда это случается из-за воспалений, инфекций, даже неправильного лечения в прошлом. Ты упоминала, что была у врачей, но они ничего не нашли. Скорее всего, они просто не копали достаточно глубоко. У нас есть результаты нейрофизиологических тестов и МРТ – всё подтверждает диагноз.

Я киваю, хотя в голове пусто. МРТ, тесты, нервы – всё это звучит как что-то из медицинского сериала, а не из моей жизни. Я вспоминаю, как ходила к гинекологу в своём городке, как сидела в холодном кабинете, пока женщина в белом халате равнодушно листала мои анализы и говорила: «Всё в порядке, просто расслабьтесь». Расслабьтесь. Как будто это было так просто. Я сжимаю кулаки сильнее, чувствуя, как злость – на тех врачей, на себя, на Виктора, который отмахнулся от моих слов – смешивается с облегчением. Это не я. Не моя вина. Это то, что можно починить.

– Исправить… как? – спрашиваю, и мой голос звучит тише, чем хотелось бы. Я поднимаю глаза на Максима, и он отвечает сразу, без паузы, как будто ждал этого вопроса.

– Операция, – говорит он, и его тон становится ещё твёрже, но не пугающим, а уверенным. – Довольно тонкая, но выполнимая. Мы удалим рубцовую ткань, которая сдавливает нервы, и восстановим их проводимость. Это не гарантирует мгновенного результата – восстановление может занять время, и потребуется реабилитация. Но шансы высоки. Очень высоки.

Операция. Слово бьёт, как молот, и я невольно касаюсь своего бедра, где всё ещё ноет рана от аварии. Ещё одна операция. Ещё один шов. А теперь – это. Я смотрю на свои руки, на пальцы, которые всё ещё дрожат, и пытаюсь представить, каково это – чувствовать. Не просто боль, страх или гнев, а что-то ещё. То, чего у меня никогда не было. То, что, может быть, сделает меня целой.

– А если… не сработает? – выдавливаю, и мой голос дрожит, выдавая страх, который я так старалась спрятать.

Максим смотрит на меня, и на секунду его лицо смягчается, уголок губ едва заметно приподнимается, возвращая тень той мальчишеской улыбки, которую я видела в наш первый день.

– Елена, – говорит он, и его голос теперь тёплый, почти успокаивающий. – Я не обещаю чудес. Но я хороший врач, и я видел достаточно, чтобы знать: шансы у тебя есть. И они хорошие. Мы сделаем всё, что нужно, чтобы ты получила свой результат. А дальше – дело времени и твоей работы над собой. Психолог тоже поможет, потому что, знаешь, тело и разум – они работают вместе.

Я киваю, чувствуя, как ком в горле становится чуть меньше. Его уверенность заразительна, и, хотя страх всё ещё грызёт меня изнутри, я цепляюсь за его слова, как за спасательный круг. Есть шансы. Это не конец. Это не приговор. Я сглатываю, пытаясь собрать мысли.

– Когда?

– На следующей неделе, – отвечает Максим, беря планшет и делая пометку. – Я запланирую операцию на вторник, утром. Мы проведём ещё пару тестов перед этим, чтобы всё перепроверить. И, Елена… – он делает паузу, глядя мне прямо в глаза, – ты не одна в этом. Мы разберёмся.

Я киваю, чувствуя, как слёзы жгут глаза, но я не позволяю им пролиться. Не здесь, не перед ним. Его слова – «ты не одна» – эхом отдаются в голове, и я невольно вспоминаю Артёма, его хриплый голос в баре: «Ты не должна проходить через это одна». Я сжимаю губы, чтобы не дать эмоциям вырваться наружу. Максим прав. Артём прав. Но я всё равно боюсь – не операции, не боли, а того, что будет после. Что, если я всё равно останусь пустой? Или, хуже, что, если я начну чувствовать слишком много, и это раздавит меня?

– Спасибо, – шепчу, и мой голос дрожит, но я заставляю себя посмотреть на него. – За… всё.

Максим улыбается, теперь уже шире, и в его глазах снова мелькает та озорная искра.

– Не за что, – говорит он, вставая и указывая на дверь. – Иди домой, Елена. Отдыхай. И не гугли симптомы, ладно? Это только хуже делает.

Я фыркаю, почти невольно, и встаю. Я иду к двери, но перед тем, как выйти, оборачиваюсь.

– Максим Валерьевич… Артём будет там? На операции? – спрашиваю, и моё сердце замирает, ожидая ответа.

Он смотрит на меня, и его улыбка становится чуть хитрее, как будто он знает больше, чем говорит.

– А ты хочешь, что бы был?

Я чувствую, как щёки начинают гореть, и быстро отворачиваюсь, чтобы он не заметил.

– Ни чего не подумайте Максим Валерьевич, я уверена вы прекрасный специалист, но... – запинаюсь и сглатываю, а после поварачиваюсь к нему – Я ему доверяю, как ни кому другому.

Максим кивает и улыбается.

– Если тебе будет так спокойнее, то да, он будет.

4 ноября. День операции

Я лежу в операционной, где свет такой яркий, что кажется, он выжигает всё внутри. Тонкая простыня холодит кожу, а запах антисептика такой резкий, что перехватывает дыхание. Мои руки дрожат, и я сцепляю их, чтобы медсестра, возящаяся с капельницей, не заметила. Сердце бьётся так, будто хочет выпрыгнуть из груди, и я не могу его успокоить. Я готова – я повторяла себе это всю ночь, лёжа в темноте своей квартиры, глядя в потолок, пытаясь убедить себя, что всё будет хорошо. Но здесь, в этой стерильной комнате, страх накатывает, как цунами, и я тону в нём. Что, если операция не поможет? Что, если я останусь такой же – пустой, неполной? Или хуже – что, если я не проснусь? Я закрываю глаза, пытаясь дышать ровно, как учил психолог, но вместо этого вижу Кахраманмараш: тьму, пыль, Артёма, его голос, который держал меня, не давал упасть в пропасть. Тогда я выжила. Но сейчас всё кажется таким хрупким.

Дверь операционной с хлопком открывается, и я вздрагиваю, открывая глаза. Максим входит, в зелёном хирургическом костюме, маске и шапочке, но его голубые глаза над маской искрятся той же насмешливой энергией, что всегда. Он останавливается, упирает руки в бока и оглядывает комнату, как будто это его личная сцена.

– Ну что, Елена, готова стать звездой нашей операционной? – говорит он, и его голос, даже через маску, звучит с лёгкой насмешкой, но доброй, почти дружеской. – Не волнуйся, я сегодня в ударе. Даже кофе успел выпить, так что руки не дрожат.

Я невольно фыркаю, хотя страх всё ещё сжимает горло. Его лёгкость, его шутки – они как спасательный круг, вытаскивают меня из паники, пусть и на секунду. Я хочу ответить что-то остроумное, но губы дрожат, и выходит только слабое:

– Постарайтесь не напортачить, ладно?

Он смеётся, коротко и звонко, и его глаза прищуриваются.

– Обижаешь, Морозова, – говорит он, подмигивая. – Я, между прочим, мастер своего дела. А теперь расслабься, пока я тут готовлю свой шедевр.

Он отходит к столику с инструментами, перебрасываясь парой слов с медсестрой, и я чувствую, как его энергия немного успокаивает меня, хотя страх всё ещё грызёт изнутри. Я сжимаю простыню, пытаясь сосредоточиться на дыхании, но мысли путаются, возвращаясь к тому, что ждёт меня после. Смогу ли я? Изменится ли что-то? Или я останусь такой же – сломанной?

Дверь открывается снова, и моё сердце пропускает удар. Артём. Он входит, тоже в хирургическом костюме, высокий, с той же уверенной осанкой, но его движения медленнее, чем у Максима, будто он несёт что-то тяжёлое. Его глаза, серые, как петербургское небо перед грозой, находят мои, и я замираю. В них нет холодной отстранённости, как в тот первый день в приёмном покое. Есть что-то тёплое, почти осязаемое, и я чувствую, как жар поднимается к щекам, несмотря на холод операционной.

Он подходит, его шаги мягкие, но решительные, и наклоняется ко мне, так близко, что я чувствую тепло его дыхания через маску. Его глаза не отрываются от моих, и я вижу в них что-то, от чего моё сердце бьётся ещё быстрее – не страх, не жалость, а что-то личное, интимное, как будто он видит меня всю, до самого дна.

– Елена, – шепчет он, его голос низкий, хрипловатый, предназначенный только для меня, и он наклоняется ещё ближе, так что он почти касается моего уха. – После этого я хочу почувствовать, как твоя киска дрожит под моими пальцами, когда ты наконец-то ощутишь всё, что я могу с тобой сделать. Мне остаться тут или уйти?

Я замираю, его слова бьют, как разряд, и жар заливает меня от макушки до кончиков пальцев. Мои щёки горят, дыхание сбивается, и я чувствую, как моё тело, несмотря на страх, отзывается на его голос, на его близость. Это пошло, дерзко, но в его тоне нет насмешки – только желание, которое обжигает, как огонь. Я сглатываю, пытаясь найти голос, и шепчу, так тихо, что только он может услышать:

– Нет… останься.

Он отстраняется чуть-чуть, и я вижу, как уголки его глаз прищуриваются – он улыбается под маской, и эта улыбка обещает больше, чем я готова осознать. Он наклоняется снова, его голос становится ещё ниже, почти рычащим:

– Хорошо. Тогда, когда ты проснёшься, я буду рядом, а когда поправишься, покажу тебе, каково это – чувствовать.

Я ахаю, тихо, почти неслышно, и жар в груди становится невыносимым. Его слова – они как обещание, как вызов, и я не знаю, хочу ли я кричать от страха или от того, что его голос делает со мной. Мои пальцы сжимают простыню сильнее, и я не могу отвести взгляд от его глаз, которые смотрят на меня с такой интенсивностью, что кажется, он уже сейчас раздевает меня взглядом.

Артём отстраняется, но его взгляд задерживается на мне ещё на секунду, прежде чем он отходит к Максиму, и я слышу, как они тихо переговариваются, но слов не разбираю. Медсестра наклоняется ко мне, её голос мягкий:

– Сейчас введём анестезию, Елена. Считай до десяти, хорошо?

Я киваю, но мой взгляд всё ещё прикован к Артёму. Я закрываю глаза, чувствуя, как холодная жидкость течёт по венам, и начинаю считать.

– Раз… два…

Мир плывёт, голоса затихают, но последнее, что я ощущаю, – это жар его слов, как обещание, которое я несу с собой в темноту.