Текст книги "Под обломками (СИ)"

Автор книги: Кэти Андрес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Глава 4

Настоящее время. 15 октября

Я сижу на краю продавленного дивана в своей съёмной квартире, маленькой и тесной, где пахнет сыростью и дешёвым кофе. За окном Петербург всё ещё тонет в дожде, капли стучат по подоконнику, как будто хотят пробить его насквозь. Прошёл день с аварии, но я всё ещё слышу скрежет металла, чувствую вкус крови на губе. И вижу его – Артёма Волкова. Его серые глаза, холодные, как этот город, его голос, режущий, как скальпель. Он не узнал меня. И это мучает меня больше, чем боль в бедре.

Вчера в больнице было как в тумане. После того, как Артём зашил мне рану и ушёл, не обернувшись, я просидела в приёмном покое ещё часа два. Невролог светил мне в глаза, задавал вопросы, проверял рефлексы. "Вам повезло, – сказал он, подписывая бумаги. – Ни сотрясения, ни переломов. Только рана на бедре, но за ней нужно следить. Приходите на перевязки каждые два дня, пока не снимем швы." Я кивнула, едва слушая. Повезло. Слово звучит как насмешка. Повезло, что я жива, что грузовик не раздавил меня, что я отделалась царапинами и синяками. Но тогда почему я чувствую себя так, будто меня всё-таки раздавило?

Полиция приехала в больницу ближе к вечеру. Допрос тянулся бесконечно: вопросы о том, как всё случилось, кто был за рулём, видела ли я грузовик. Я отвечала механически, перебирая в голове каждую секунду перед столкновением. Они сказали, что водитель грузовика был трезв, но превысил скорость. Дело передадут в суд, но меня это не волнует. Машина разбита, страховка, может, покроет ремонт, но я не могу думать об этом. Я могу думать только о нём. О том, как он смотрел на меня, будто я – никто. Как спросил моё имя, будто мы никогда не встречались.

Я встаю, хромая, иду к маленькому столу, где лежит мой телефон. Экран мигает уведомлением от редактора: "Елена, ты на больничном до конца недели. Твоё дело передали Ковалёву. Отдыхай, не рискуй." Я фыркаю, но в груди что-то сжимается. Дело, ради которого я мчалась вчера, – компромат на строительную компанию – теперь у другого. Ковалёв, этот выскочка с идеальной улыбкой, наверняка уже звонит моему источнику, присваивая себе мою работу. Я должна быть в ярости, но вместо этого чувствую только пустоту. Работа была моим спасением, моим способом доказать, что я чего-то стою. А теперь я сижу здесь, в этой убогой квартире, с зашитой ногой и мыслями, которые не дают покоя.

Я опускаюсь обратно на диван, глядя на бинт, выглядывающий из-под спортивных шорт. Рана ноет, но терпимо. В больнице сказали, что швы наложены аккуратно, инфекции нет, но нужно следить, чтобы всё зажило без осложнений. Я должна вернуться завтра на перевязку. И мысль об этом заставляет моё сердце биться быстрее. Потому что я могу снова увидеть его. И я не знаю, хочу ли этого или боюсь.

Я закрываю глаза, и его лицо всплывает передо мной, как два года назад. Тогда, в Кахраманмараше, он был другим – или мне так казалось? Его голос был тёплым, его руки – уверенными, но не такими холодными, как вчера. Или это я всё придумала? Я сжимаю кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Почему он притворился, что не знает меня? Или он правда забыл? Два года – долгий срок, но не настолько, чтобы стереть всё. Не те слова, не те взгляды, не тот подвал. Я трясу головой, пытаясь отогнать воспоминания. Но они липкие, как этот дождь, и не отпускают.

Я встаю, чтобы налить себе воды, но каждый шаг отдаётся болью в бедре. Это напоминает мне о нём – о том, как он разрезал мои джинсы, как его пальцы касались моей кожи, холодные, профессиональные. Я хотела крикнуть ему: "Ты помнишь меня, Артём! Не притворяйся!" Но я молчала. Потому что, может, он прав. Может, я для него – просто пациентка. Просто имя, которое он забыл, как только вышел из приёмного покоя.

Утро начинается с того же дождя, той же сырости в квартире, но я больше не могу сидеть и перебирать воспоминания, как старые фотографии. Мне нужно знать. Нужно увидеть его, услышать его голос, понять, притворяется ли он или я для него правда ничего не значу. Я вызываю такси, игнорируя ноющую боль в бедре, натягиваю джинсы, осторожно, чтобы не задеть бинт, и беру куртку. В зеркале мелькает моё отражение – бледное лицо, тёмные круги под глазами, волосы, собранные в небрежный хвост. Я выгляжу так, будто не спала неделю. Может, так и есть.

Такси везёт меня через серые улицы, мимо мокрых зданий и зонтов. Я смотрю в окно, но вижу только его лицо – его холодные глаза, его точные движения, когда он накладывал швы. Я сжимаю телефон в руке, будто он может дать мне ответы. Что я ему скажу? "Ты помнишь меня, Артём? Помнишь Кахраманмараш?" Или просто промолчу, как в прошлый раз, и буду ненавидеть себя за это?

В больнице пахнет всё тем же антисептиком, и суета в приёмном покое не утихает. Я хромаю к стойке регистрации, где сидит медсестра с усталым лицом.

– Мне нужна перевязка, – говорю я, стараясь звучать уверенно. – Рана болит. И я хочу, чтобы её делал доктор Волков.

Она поднимает брови, смотрит на меня, как будто я прошу что-то невозможное.

– Доктор Волков занят, – отвечает она, листая какие-то бумаги. – С перевязкой справится медсестра. Это стандартная процедура.

– Нет, – перебиваю я, и мой голос звучит резче, чем я ожидала. – Я хочу, чтобы это сделал он. Пожалуйста.

Медсестра вздыхает, но, видимо, решает не спорить.

– Хорошо, я передам. Но вам придётся подождать. Пройдите в третий кабинет.

Она указывает на коридор, и я иду туда, стараясь не хромать слишком заметно. Третий кабинет – маленькая комната с белыми стенами, кушеткой и запахом дезинфицирующего средства. Я сажусь на стул, и время тянется, как резина. Проходит полчаса, потом час. Я нервно тереблю край куртки, смотрю на часы, на дверь, на свои руки. Что я делаю? Зачем я здесь? Я представляю, как он войдёт, как посмотрит на меня тем же холодным взглядом. Что я скажу?

Я встаю, хожу по комнате, но боль в бедре заставляет меня сесть обратно. Я пытаюсь придумать слова, но они путаются в голове. "Артём, ты не можешь меня не помнить." Нет, это звучит отчаянно. "Почему ты притворяешься?" – слишком обвиняюще. Я не знаю, как начать. Не знаю, хочу ли я знать правду. Но я не могу уйти. Не теперь.

Дверь открывается, и я замираю. Это он. Его серые глаза встречаются с моими, и на долю секунды мне кажется, что он замирает, как будто что-то мелькнуло в его взгляде – узнавание, может быть? Но тут же его лицо становится холодным, непроницаемым, как в тот день в приёмном покое.

– Мне передали, что вы хотели именно меня, – говорит он, и его голос ровный, профессиональный, без намёка на тепло. Он закрывает дверь, подходит к кушетке и указывает на неё. – Садитесь, посмотрим, что у вас так сильно болит.

Я открываю рот, но слова застревают. Его холодность бьёт, как пощёчина, и я не знаю, как начать. Не знаю, как спросить. Я просто киваю и сажусь на кушетку, чувствуя, как моё сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди. Он улыбается и заглядывает мне в глаза, от чего у меня перехватывает дыхание.

– Штаны, Елена. Сквозь них я ничего не увижу.

Я замираю, чувствуя, как жар заливает щёки. Проклинаю себя за то, что не надела юбку – что угодно, что было бы проще снять, что не заставило бы меня чувствовать себя такой уязвимой. Мои пальцы мнут край джинсов, я медлю, и неловкость накрывает меня, как волна. Я не могу заставить себя двигаться, не могу встретить его взгляд. Зачем я здесь? Зачем я вообще подумала, что смогу с ним говорить?

Он замечает моё замешательство, и его бровь слегка приподнимается. Но вместо того, чтобы сказать что-то резкое, он наклоняется чуть ближе, и его голос становится ниже, увереннее, с мягкой, почти успокаивающей интонацией, которая всё равно звучит, как будто он полностью контролирует ситуацию.

– Елена, я в первую очередь врач, – говорит он, и в его тоне есть твёрдая убеждённость, но без осуждения. – Не стесняйтесь. Мне нужно осмотреть рану, и это всё. Ничего нового для меня.

Я сглатываю, чувствуя, как его слова одновременно успокаивают и заставляют меня чувствовать себя ещё более обнажённой. Его самоуверенность – как стена, за которой я не могу разглядеть, что он думает. Но она же даёт мне странное чувство безопасности, будто он знает, что делает, и не позволит мне утонуть в этом неловком моменте. Я киваю, всё ещё избегая его взгляда, и медленно расстёгиваю джинсы, приспуская их ровно настолько, чтобы открыть бинт на бедре. Кожа холодеет от воздуха, и я чувствую себя голой, несмотря на то, что это всего лишь нога. Он придвигает стул и садится. Его пальцы, как и в тот день, холодные и точные, касаются края бинта, и я вздрагиваю – не от боли, а от того, что это он.

– Болит сильно? – спрашивает он, не поднимая глаз, сосредоточившись на ране. Его голос всё ещё ровный, профессиональный, но я цепляюсь за каждое слово, ища в нём хоть намёк на что-то, кроме равнодушия.

– Терпимо, – выдавливаю я, и мой голос звучит тише, чем я хотела. – Ночью хуже.

Он кивает, аккуратно снимая старый бинт. Я смотрю на его руки, на то, как они двигаются – быстро, уверенно, без лишних движений.

– Если терпимо, зачем надо было пугать девушку в регистратуре? – спрашивает и поднимает на меня свои серые глаза.

Я сглатываю.

– Потому... – запинаюсь и чувствую, как во рту пересыхает, облизываю и закусываю нижнюю губу, и его взгляд тут же падает на этот невинный жест, а зрачки сужаются. Господи. Я сейчас умру.

– По... поговорить хотела.

Его глаза поднимаются, а брови взлетают.

– Поговорить? О чём же?

– Ты... Вы... не помните меня?

Артём вздыхает и опускает голову, снова возвращая взгляд к моей ноге.

– Помню, Лен, – отвечает он, и моё тело покрывается мурашками. – Никогда не забывал.

Он быстро осматривает рану, обрабатывает и снова накладывает повязку.

– Одевайся, – говорит и встаёт, направляясь к раковине.

– Тогда... почему...? – боже, как же я ненавижу себя за то, что не могу связно говорить. Репортёр называется.

Он усмехается и начинает мыть руки. Звук воды отдаётся у меня в голове, заглушая все мысли, а взгляд устремлён только на него. Кажется, я даже не моргаю. И не дышу.

Он молчит, а когда заканчивает, вытирает руки и поворачивается ко мне.

– Одевайся, Лен.

Я сижу, замерев, всё ещё на кушетке, и вдруг осознаю, что мои джинсы до сих пор спущены до колен. Господи, какая же я дура! Жар заливает лицо, и я чувствую себя полной идиоткой, сидя тут, полураздетая, пока он стоит у раковины, спокойный, как будто ничего не происходит. Его слова – "Помню, Лен. Никогда не забывал" – всё ещё гудят в голове, но теперь к ним примешивается стыд, острый, как боль в бедре. Я должна была натянуть джинсы сразу, а вместо этого сижу, как будто парализованная, и позволяю этому моменту тянуться, обнажая не только мою ногу, но и мою слабость.

Я торопливо хватаюсь за джинсы, натягивая их, морщась от боли, которая вспыхивает в бедре при движении. Ткань цепляется за бинт, и я тихо шиплю, но продолжаю, стараясь не смотреть на него. Как я могла забыть? Репортёр, который должен быть смелым, уверенным, а я – жалкая, запинающаяся, неспособная даже вовремя одеться.

– Почему ты притворялся? – выдавливаю, наконец застегнув пуговицу, но мой голос дрожит, и я чувствую, как слёзы жгут глаза. Я ненавижу это. Ненавижу, что он видит меня такой – слабой, растерянной, всё ещё цепляющейся за прошлое, которое, может, существует только в моей голове.

Артём поворачивается, всё ещё держа полотенце. Его серые глаза смотрят на меня, и на секунду мне кажется, что в них мелькает что-то – сожаление, может быть? Но потом его лицо снова становится холодным, как стерильные стены этого кабинета.

– Притворялся? – переспрашивает он, и в его голосе есть лёгкая насмешка, но она не злая, скорее усталая. Он бросает полотенце на стол и скрещивает руки. – Лен, я врач. У меня тут десятки пациентов в день. Ты правда думаешь, что я могу остановиться и... что? Придаться воспоминаниям?

Его слова режут, как скальпель, и я чувствую, как что-то внутри меня сжимается. Он помнит, но говорит так, будто это ничего не значит. Будто я – просто пациентка, а тот подвал, те слова, те взгляды – всё это было мелочью, которую он давно выбросил из головы. Я открываю рот, чтобы возразить, но он опережает меня.

– Рана заживает нормально, – говорит он, беря планшет со стола и листая записи, будто наш разговор уже окончен. – Приходи через два дня. Если боль усилится, звони в регистратуру. И не нагружай ногу.

Я смотрю на него, не веря. Он уходит от ответа. Опять. Мои кулаки сжимаются, ногти впиваются в ладони, и я хочу закричать, потребовать, чтобы он объяснил, что значили те дни, что значила я для него. Но вместо этого я молчу, потому что чувствую себя дурой – дурой, которая забыла натянуть джинсы, дурой, которая приехала сюда за ответами, которых он не хочет давать.

– Артём, – шепчу я, и мой голос срывается. – Почему ты не хочешь говорить со мной?

Он замирает, всё ещё держа планшет. Его плечи напрягаются, и я вижу, как он сжимает челюсть. На миг мне кажется, что он сейчас ответит, скажет что-то, что прояснит всё. Но потом он поворачивается ко мне, и его взгляд холодный, отстранённый, как этот проклятый дождь за окном.

– Это было два года назад, Лен, – говорит он тихо, но твёрдо. – Прошлое остаётся в прошлом. Делай свою работу, а я буду делать свою.

Он открывает дверь и выходит, оставляя меня одну. Звук его шагов затихает в коридоре, а я сижу, глядя на закрытую дверь, чувствуя, как стыд и боль смешиваются в груди. Я встаю, хромая, и иду к выходу, но каждый шаг отдаётся не только в ноге, но и где-то глубже, там, где я не могу себя простить.

Глава 5

18 сентября 2021 года

Я выхожу из самолёта, и жара бьёт в лицо, липкая, несмотря на сентябрь. Аэропорт Кахраманмараша – маленький, с трещинами на стенах, как будто он сам едва пережил катастрофу. Пыль витает в воздухе, оседая на коже, и я чувствую, как она скрипит на зубах. Мой рюкзак тяжёлый, но я тащу его через толпу – волонтёры, журналисты, местные, все смешались в хаотичном потоке. Я щурюсь от солнца, пытаясь разглядеть город за пределами аэропорта. Разрушенные здания, как скелеты, торчат на горизонте, улицы завалены обломками, а между ними – палатки, растянутые, как временные заплатки на ранах города. Дети бегают, их голоса режут воздух, но смех звучит неуместно, как будто он не принадлежит этому месту.

У выхода меня ждёт водитель – мужчина лет сорока, с усталым лицом и выцветшей кепкой. Он держит табличку с моим именем, написанным кривым почерком: "Елена Морозова". Я киваю, называю себя, и он молча указывает на старый внедорожник, пахнущий бензином и сигаретами. Ни слова, ни улыбки – только короткий взгляд, будто я для него просто очередной груз. Я сажусь на заднее сиденье, прижимаюсь к окну и достаю блокнот, но руки дрожат. Не от страха, а от чего-то большего – от осознания, что я здесь, в этом разорванном городе, где каждая история может стать моим шансом.

Мы едем через город, и я вижу, как Кахраманмараш истекает ранами. Дома – расколотые, как орехи, с вырванными окнами и стенами. Люди сидят на обочинах, их лица пустые, будто жизнь вытекла из них вместе с их домами. Вдалеке дым – кто-то жжёт мусор, или, может, что-то горит само по себе. Я сжимаю ручку, но не пишу. Не могу. Слова кажутся слишком мелкими для этого.

– Куда едем? – спрашиваю водителя, стараясь звучать уверенно, как настоящий репортёр.

– Лагерь, – бурчит он, не отрывая глаз от дороги. – Гуманитарный. Там волонтёры, врачи. Вам туда.

Я киваю, глядя на палатки, которые мелькают за окном. Гуманитарный лагерь – это то, что мне нужно. Там будут люди, истории, боль, которую я должна поймать.

Я киваю, глядя на палатки, которые мелькают за окном. Мы подъезжаем к окраине города, где раскинулся лагерь – десятки палаток, растянутых на пустыре, окружённом обломками. Внедорожник останавливается, и я выхожу, чувствуя, как пыль хрустит под кроссовками. Вокруг – хаос: люди несут коробки с водой, волонтёры в оранжевых жилетах раздают еду, кто-то кричит на турецком, указывая на грузовик с медикаментами. А за палатками, среди руин, стоит здание – больница, чудом уцелевшая. Её стены потрёпаны, но целы, окна блестят на солнце, как будто бросают вызов разрухе вокруг. Это единственное, что кажется живым в этом мёртвом пейзаже.

Я стою, замерев, и вдруг чувствую, как горло сжимается. Всё слишком много – разрушенные дома, пустые глаза людей, дети, которые играют в пыли, как будто не знают, что потеряли. Я медленно поворачиваюсь на месте, оглядывая лагерь, палатки, дым вдалеке, и слёзы жгут глаза. Я не могу остановиться – кружюсь, глядя на всех, на их лица, их боль, и слёзы текут по щекам. Я приехала за историями, но теперь не уверена, что смогу их написать. Как уместить это в слова? Как описать этот пепел, который оседает не только на коже, но и в душе? Я вытираю лицо рукавом, но слёзы не останавливаются, и я ненавижу себя за это – за слабость, за то, что моё тело снова предаёт меня, молчит там, где я хочу кричать.

– Елена Морозова? – голос за спиной заставляет меня вздрогнуть. Я оборачиваюсь и вижу женщину лет пятидесяти, с короткими седыми волосами и усталыми глазами. На ней оранжевый жилет с надписью "Координатор", а лицо покрыто тонким слоем пыли. – Я Айше, главная по лагерю. Нам сообщили, что вы приедете. Журналистка, да?

Я киваю, пытаясь проглотить ком в горле. Мои щёки всё ещё влажные, и я чувствую себя дурой за то, что расплакалась прямо посреди лагеря.

– Да, – выдавливаю я, стараясь звучать профессионально. – "Городской вестник". Хочу написать о людях, о том, как вы помогаете.

Айше кивает, её взгляд тёплый, но строгий, как будто она видела слишком много слёз, чтобы удивляться моим.

– Идёмте, – говорит она, указывая на одну из палаток. – Мы приготовили вам место.

Я иду за ней, таща рюкзак, и чувствую, как взгляды волонтёров скользят по мне. Палатка маленькая, из плотного серого брезента, внутри – раскладушка с тонким матрасом, ящик с бутылками воды и металлический столик. Айше указывает на раскладушку.

– Располагайтесь, – говорит она. – Сейчас принесут еду и воду. Отдохните. Завтра утром начнёте, я покажу, где работают врачи и волонтёры. Они вам расскажут, что нужно.

Я киваю, опуская рюкзак на пол. Через минуту волонтёр, молодой парень с усталым лицом, приносит мне миску с горячим супом и лепёшку, а рядом ставит пластиковую бутылку воды. Запах еды простой, но тёплый, и я вдруг понимаю, как сильно проголодалась.

– Спасибо, – шепчу я, и парень молча уходит. Айше смотрит на меня, её лицо смягчается.

– Отдыхайте, Елена, – говорит она. – Здесь тяжело. Но вы справитесь.

Она выходит, и я остаюсь одна в палатке, глядя на миску с супом. За брезентовыми стенами слышен гул лагеря – голоса, шаги, скрип тележек. Я сжимаю бутылку воды, чувствуя, как дрожат руки. Это мой шанс, моя история. Но глядя на уцелевшую больницу вдалеке, на её окна, которые блестят, как маяк в этом море руин, я не могу отделаться от чувства, что этот город изменит меня.

19 сентября 2021 года

Утро в лагере начинается с шума – голоса, скрип тележек, далёкий гул генератора. Я просыпаюсь на раскладушке, тело ноет от жёсткого матраса, а в горле всё ещё стоит пыль вчерашнего дня. Свет пробивается сквозь брезент, и я щурюсь, пытаясь понять, сколько времени. Мой телефон показывает шесть утра. Я лежу, глядя на серый потолок палатки, и собираю себя по кусочкам. Вчера я расплакалась посреди лагеря, как ребёнок, но сегодня не могу позволить себе слабость. Я здесь за историями, за репортажем, который докажет, что я могу. Это мой шанс, и я не упущу его.

Я встаю, натягиваю джинсы и футболку, проверяю диктофон в кармане. Снаружи лагерь уже бурлит – волонтёры таскают коробки, кто-то кричит, указывая на грузовик с водой. Я иду к центру лагеря, где вчера видела Айше, и замечаю её у большой палатки, где раздают завтрак. Она замечает меня и машет рукой, подзывая.

– Доброе утро, Елена, – говорит она, её голос хриплый, но тёплый. – Выспались?

– Немного, – отвечаю я, стараясь улыбнуться, хотя усталость тянет плечи вниз. – Когда можно начать?

Айше смотрит на меня, её глаза прищуриваются, как будто она оценивает мою решимость. Потом кивает.

– Сейчас покажу, где работают волонтёры, – говорит она, указывая на палатки впереди. – Но сначала вам нужно поговорить с врачами. Они – сердце этого лагеря. Особенно один, Артём Волков, хирург из России. Приехал почти сразу после землетрясения, спасает жизни, работает без остановки. Если хотите сильную историю, начните с него.

– Хорошо, – говорю, голос чуть дрожит. – Где его найти?

– В больнице, – отвечает Айше, указывая на уцелевшее здание. – Он почти живёт там. Но предупреждаю, он не любит журналистов. Говорит, они мешают. Так что… удачи.

Она улыбается, но в её улыбке есть усталость, как будто она знает, что я иду на непростой разговор. Я киваю, чувствуя, как внутри всё сжимается. Артём Волков. Хирург, который спасает жизни. Моя первая история. Я поправляю рюкзак и иду к больнице.

Я шагаю через лагерь, пыль хрустит под ногами, а воздух тяжёлый, пропитанный запахом дыма и пота. Больница возвышается впереди, её потрёпанные стены кажутся слишком прочными среди обломков, как будто она отказалась умирать вместе с городом. Я толкаю тяжёлую стеклянную дверь, и она скрипит, пропуская меня внутрь. Запах ударяет мгновенно – едкий, металлический, смесь антисептика, крови и чего-то гниющего, что цепляется за горло. Я замираю на пороге, и тошнота подкатывает, горячая, липкая, как будто хочет вывернуть меня наизнанку. Я сглатываю, прижимая ладонь к губам, и заставляю себя дышать через нос.

Внутри – хаос, как будто ад вырвался наружу. Коридор переполнен: люди лежат на каталках, на полу, на старых матрасах, брошенных прямо на плитку. Кровь пятнами расползается по бинтам, по простыням, по рукам медсестёр, которые бегают от одного пациента к другому. Кто-то кричит – резкий, рвущий вопль, от которого волосы встают дыбом. Мужчина в углу, с забинтованной ногой, стонет, его лицо искажено болью, а рядом женщина, вся в пыли, шепчет что-то на турецком, сжимая руку ребёнка с окровавленной повязкой на голове. Я вижу, как медбрат тащит тележку с инструментами, и на ней – лоток, полный красных тампонов, пропитанных кровью, которая капает на пол, оставляя тёмные следы. Ещё один крик – высокий, почти нечеловеческий – раздаётся из-за занавески, и я слышу, как кто-то орёт: "Держите его, держите!" Мой желудок сжимается, тошнота подступает сильнее, и я прислоняюсь к стене, чувствуя, как холодный бетон врезается в ладонь. Я не могу это видеть, не могу это слышать, но я должна. Я репортёр. Я здесь за историей.

Я делаю шаг вперёд, стараясь не смотреть на лужу крови под каталкой, где лежит старик с серым лицом. Запах становится невыносимым – сладковатый, тошнотворный, как будто сама смерть пропитала воздух. Я сглатываю снова, мои пальцы дрожат, сжимая диктофон, но я заставляю себя идти.

Где-то впереди, за гулом голосов и стонов, я снова слышу русскую речь – резкую, отрывистую, как команда. Мужской голос, низкий, с лёгкой хрипотцой. Это он? Артём Волков? Мой пульс ускоряется, я поправляю рюкзак и иду на звук, пробираясь мимо каталки, где лежит женщина с забинтованным лицом, её пальцы дрожат, сжимая край простыни. Русские слова доносятся из-за зелёной занавески, натянутой в конце коридора. Я слышу обрывки: "…быстрее, чёрт возьми, держи крепче!" Голос звучит устало, но твёрдо, как будто его обладатель не знает, что такое сомнения. Это должен быть он. Кто ещё здесь, в этом хаосе, говорит по-русски?

Я подхожу к занавеске, её ткань мятая, с тёмными пятнами, которые я стараюсь не разглядывать. За ней – крики, нечеловеческие, рвущие, как будто кто-то разрывает себя изнутри. Я замираю, моя рука тянется к занавеске, но пальцы дрожат, отказываясь коснуться ткани. Крик становится громче, переходит в хрип, и я слышу звук, похожий на треск кости. Мой желудок сжимается, тошнота подкатывает горячей волной, и я прижимаю ладонь к губам, чтобы сдержать её. Что там происходит? Я должна войти, должна найти его, но эти крики… они как ножи, вонзающиеся в голову. Я стою, парализованная, и ненавижу себя за это. Репортёр не должен бояться. Репортёр должен идти вперёд.

Внезапно занавеска резко отлетает в сторону, и из-за неё вылетает девушка – молодая, в заляпанном кровью халате, её лицо бледное, как мел, глаза широко раскрыты, волосы прилипли к потному лбу. В руках у неё – лоток, а на нём… Господи. Нога. Человеческая нога, чёрная, обугленная, с рваными краями, где плоть свисает, как тряпки. Кровь капает с лотка на пол, тёмная, густая, и я слышу, как она шлёпается, оставляя пятна. Девушка чуть не врезается в меня, её плечо задевает моё, и я отшатываюсь, спотыкаясь о каталку позади. Тошнота взрывается внутри, я не успеваю её сдержать – меня выворачивает прямо на пол, жёлчь обжигает горло, и я падаю на колени, кашляя, задыхаясь, чувствуя, как слёзы жгут глаза. Лоток с ногой мелькает передо мной, пока девушка пробегает мимо, не замечая меня, её шаги эхом отдаются в коридоре.

– Зачем же они прутся сюда, такие слабые? – голос низкий, хриплый, с лёгкой насмешкой, доносится из-за занавески. Я поднимаю голову, всё ещё задыхаясь, вытирая рот рукавом. Мужчина стоит в проёме, где только что была девушка. Высокий, широкоплечий, в хирургическом халате, покрытом пятнами крови – свежей и засохшей, смешавшихся в тёмно-красные разводы. Его лицо – резкое, с острыми скулами, тёмные волосы прилипли к вискам от пота, а серые глаза смотрят на меня с холодным раздражением, как будто я – лишняя деталь в его мире. Руки в перчатках, тоже в крови, сжимают скальпель, и я вижу, как капля стекает с его пальцев на пол. Он выглядит измождённым, но в его осанке – стальная твёрдость, как будто он держит этот хаос на своих плечах.

Я открываю рот, чтобы ответить, но слова застревают. Он вдруг говорит что-то на турецком, быстро, резко, обращаясь ко мне. Я не понимаю ни слова, но его тон – как удар хлыста.

– Я русская, – выдавливаю, мой голос дрожит, слабый, как будто принадлежит кому-то другому. Я всё ещё сижу на коленях, пол подо мной липкий от моей собственной рвоты, и стыд жжёт сильнее, чем запах крови.

Он хмыкает, его губы кривятся в лёгкой усмешке, но в ней нет тепла – только усталость и что-то ещё, что я не могу уловить.

– Русская, – повторяет он, будто пробуя слово на вкус, и его серые глаза задерживаются на мне на секунду дольше, чем нужно. – Тогда зачем здесь? Зрелища ищешь? Или славы?

Его слова режут, как скальпель в его руке, и я чувствую, как кровь приливает к щекам. Я встаю, шатаясь, цепляясь за каталку, чтобы не упасть. Мой рюкзак сполз с плеча, диктофон всё ещё в руке, и я сжимаю его, как спасательный круг.

– Я журналистка, – говорю я, стараясь звучать твёрже, но голос всё ещё дрожит. – Из "Городского вестника". Приехала писать о людях. О тех, кто здесь помогает.

Он смотрит на меня, его взгляд тяжёлый, как будто он видит меня насквозь. Потом отворачивается, бросая через плечо:

– Помогаешь, когда можешь держать себя в руках. А не когда блюёшь на пол, добавляя работы другим, которой здесь хоть отбавляй. Не забудь за собой убрать.

Я открываю рот, чтобы возразить, но он уже поворачивается к занавеске, его фигура скрывается за ней, и я слышу, как он снова что-то говорит на турецком, резко, командно. Крик за занавеской возобновляется, ещё громче, и я чувствую, как мои колени подгибаются. Я хочу бежать, хочу вырваться из этого ада, где кровь, крики и эта чёрная нога всё ещё стоят перед глазами. Но я не могу. Я должна с ним поговорить. Должна взять это интервью. Даже если этот мужчина, с его хриплым голосом и холодными глазами, прав, и я слишком слабая для этого места. Я вытираю лицо рукавом, сжимаю диктофон и делаю шаг к занавеске, не зная, хватит ли мне сил отодвинуть её.