Текст книги "Под обломками (СИ)"

Автор книги: Кэти Андрес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Глава 15

18 сентября 2021 года

Холодная стена из обломков, холодит кожу и каждый вдох – как нож, вонзающийся в бок. Арматура, пробившая моё бедро, пульсирует болью, но хуже всего – рана в боку. Я чувствую, как кровь сочится под пальцами, тёплая и липкая, несмотря на то, что я прижимаю руку к рубашке, пытаясь остановить её. Пять часов. Может, меньше. Я знаю это не как человек, а как хирург – холодно, трезво, без иллюзий. Моя жизнь утекает с каждой каплей, но я не могу позволить себе думать об этом. Не сейчас. Не когда она сидит рядом, её нога сломана, а глаза полны страха, который она пытается спрятать за упрямством. Она жива. И я сделаю всё, чтобы она осталась живой, даже если это будет последнее, что я сделаю.

– Артём, – её голос дрожит, разрезая тишину, как лезвие. – Где мы вообще?

Я кашляю, и боль в боку вспыхивает, как молния. Я стискиваю зубы, чтобы не застонать, и заставляю себя говорить ровно, как будто это обычный день в операционной.

– В подвале больницы. Мы здесь хранили еду, воду, медикаменты. Прохладно, так что не всё так плохо. Мы могли оказаться под кучей бетона без воздуха. А тут… тут у нас есть шанс.

Она смотрит на меня, и её зелёные глаза блестят в тусклом свете, пробивающемся сверху. Пыль оседает на её щеках, смешиваясь с грязью и кровью, и я вижу, как её дыхание учащается. Она сжимает кулаки, и я знаю, что паника уже вцепилась в неё, как зверь.

– Шанс? – её голос срывается, становится выше, почти истеричным. – Артём, мы под землёй! Потолок может рухнуть, мы истекаем кровью, никто не знает, где мы! Какой, к чёрту, шанс?

Её слова бьют, но я не позволяю себе дрогнуть. Я наклоняюсь чуть ближе, насколько позволяет боль, и ловлю её взгляд. Мои глаза, наверное, выглядят так же тускло, как этот подвал, но я вкладываю в них всю силу, что у меня осталась.

– Как тебя зовут?

– Лена – отвечает тихо всхлипывая.

–Лен, – говорю, и мой голос твёрдый, несмотря на то, что каждый слог даётся с трудом. – Послушай меня. Ты не умрёшь здесь. Я не позволю. Мы выберемся. Но тебе нужно держать себя в руках. Паника убьёт нас быстрее, чем этот бетон. Дыши. Со мной. Вдох. Выдох.

Она смотрит на меня, её губы дрожат, но она кивает, делает глубокий вдох, потом ещё один. Я вижу, как её плечи опускаются, как паника отступает, хотя страх всё ещё цепляется за её глаза. Она сильная. Сильнее, чем думает.

– Хорошо, – шепчет она, и её голос всё ещё дрожит, но уже не ломается. – Что… что нам делать?

Я откидываюсь назад, и смотрю на её ногу. Опухоль становится хуже, кожа багровая, натянутая, как барабан. Давление в тканях растёт, и если его не сбросить, она потеряет ногу. Или хуже. Я знаю, что здесь есть инструменты – подвал использовался как склад. Скальпели, жгуты, бинты – всё это где-то рядом. Но я не могу двигаться. Арматура в моём бедре держит меня, как якорь, а рана в боку… я знаю, что она глубокая. Слишком глубокая. Я не доберусь до инструментов. Но она сможет.

– Лен, – говорю я, и мой голос становится тише, но твёрже. – Здесь есть всё, что нужно, чтобы сбросить давление в твоей ноге. Скальпели, жгуты, антисептик. Я не могу их найти – не могу двигаться. Но ты можешь. Тебе нужно.

Её глаза расширяются, и я вижу, как страх снова вспыхивает, но она сжимает губы и кивает. Она не спорит, не кричит, хотя я знаю, как ей страшно, как больно.

– Что искать? – спрашивает она, и её голос дрожит, но она старается держать его ровным.

Я кашляю, и боль в боку заставляет меня зажмуриться на секунду. Я заставляю себя открыть глаза, сосредоточиться на ней.

– Коробки, – говорю я. – Металлические или пластиковые, с красным крестом или надписью «медикаменты». Ищи скальпель – маленький, в стерильной упаковке. Жгут – резиновый, вроде толстого шнура. Бинты, антисептик – бутылка с прозрачной жидкостью или спрей. Обезболивающее – ампулы или таблетки, что угодно. И фонарик, если найдёшь. Он нам нужен.

Она кивает, её лицо бледное, но глаза горят. Она опирается на руки, морщась от боли в ноге, и начинает ползти в темноту, туда, где куски света падают на груды обломков и коробок. Я смотрю, как её силуэт растворяется в полумраке, и чувствую, как что-то сжимается в груди. Она справится. Она должна.

Тишина давит, только её шорохи и редкие стоны от боли доносятся из темноты. Я прижимаю руку к боку сильнее, чувствуя, как кровь просачивается сквозь пальцы. Пять часов. Может, четыре. Я знаю, что не выберусь. Но она – она выберется. Я стискиваю зубы, чтобы не застонать, и шепчу, почти неслышно:

– Давай, Лена. Ты можешь.

Вдруг темнота взрывается светом – ярким, режущим глаза. Я щурюсь, а её голос, дрожащий, но полный облегчения, раздаётся из мрака:

– Артём! Я нашла фонарик! Три фонарика!

Я невольно улыбаюсь, несмотря на боль. Её голос – как глоток воздуха в этой могиле.

– Молодец, – говорю, и мой голос хрипит, но я вкладываю в него всё тепло, что могу. – Ты чертовски хороша. Один, оставь себе, остальные тащи сюда.

Она появляется из темноты, её лицо освещено лучом фонарика, который она держит в дрожащей руке. Пыль покрывает её волосы, её щёки, но её глаза блестят – не от слёз, а от упрямства. В другой руке она с сжимает два фонарика, бутылку воды и свёрток бинтов. Она подползает ближе, и я вижу, как её лицо меняется, когда она смотрит на меня – на арматуру в моей ноге, на кровь, которая пропитала мою рубашку.

– Вода, – говорит она, протягивая бутылку. – бинты и все осталное, как ты сказал. Но… – она замирает, её голос становится тише. – Обезболивающего нет. Я искала, Артём, правда искала, но его нет.

Я киваю, хотя она не видит, как моё лицо напрягается. Я знал, что обезболивающего нет. Оно закончилось ещё пару дней назад, когда мы выгребли последние запасы для пациентов наверху. Я не сказал ей, потому что не хотел, чтобы она запаниковала. Не хотел, чтобы она думала, что всё безнадёжно.

– Всё нормально, – говорю, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно. – Мы справимся без него. Ты нашла главное.

Она смотрит на меня, и её глаза сужаются, как будто она чувствует мою ложь. Но она не спорит. Вместо этого она подползает ближе, её пальцы дрожат, когда она кладёт фонарики и бинты рядом со мной.

– Что нужно тебе? Артём, скажи. Я найду.

Я вздыхаю, и этот вдох отзывается болью в боку, острой, как раскалённый металл. Я опускаю взгляд на свою рану – тёмное пятно на рубашке, которое становится больше с каждой минутой. Я знаю, что это. Разрыв селезёнки, может, печени. Внутреннее кровотечение. Без операционной, без оборудования, без команды – я не выкарабкаюсь. Но я не скажу ей этого. Не сейчас.

– Лен, – говорю я, и мой голос тише, чем я хочу. – Сосредоточься на себе. Я… я в порядке. Нам нужно сбросить давление в твоей ноге. Это важнее.

Она качает головой, её глаза блестят, и я вижу, как слёзы собираются в уголках, но она сжимает губы, не давая им пролиться.

– Не ври мне, – шепчет она, и её голос ломается. – Я вижу, Артём. Ты… ты выглядишь плохо. Скажи, что тебе нужно.

Я закрываю глаза на секунду, потому что её голос, её страх за меня – это слишком. Я не привык, чтобы кто-то смотрел на меня так, будто я не просто хирург, не просто машина для спасения жизней. Но я не могу позволить ей тратить силы на меня. Не когда её собственная жизнь висит на волоске.

– Лен, – говорю я, открывая глаза и глядя прямо на неё. – Нужно сбросить давление в твоей ноге. Это главное. Я… я продержусь. Обещаю.

Она смотрит на меня, и я вижу, как она борется с собой – хочет спорить, хочет кричать, но вместо этого кивает, луч фонарика дрожит в её руке, и я чувствую, как что-то внутри меня ломается. Я лгу ей. Но это единственный способ дать ей шанс.

– Будет больно, да? – её голос тихий, почти детский, и в нём столько страха, что моё сердце сжимается.

Я молчу, не в силах лгать ещё больше. Мои пальцы, липкие от собственной крови, сжимают край рубашки, прижатой к боку. Боль в моём теле – как раскалённый металл, но её страх бьёт сильнее. Я опускаю взгляд на её ногу, потом снова встречаюсь с её глазами.

– Очень, – говорю наконец, и мой голос хрипит, выдавая мою слабость. – Но ты справишься, Лен. Ты сильнее, чем думаешь.

Она сглатывает. Её глаза блестят – слёзы или пыль на ресницах, я не уверен. Я оглядываюсь, ищу что-то, что поможет ей пережить это. В куче обломков замечаю обрывок ткани – кусок бинта, не стерильного, но чистого. Я тянусь за ним, морщась от боли в боку, и сворачиваю его в плотный комок.

– Положи это в рот, – говорю, протягивая ей ткань. – Между зубов. Зажми крепко. Это поможет.

Она смотрит на меня, её глаза расширяются, но она берёт ткань дрожащими пальцами и послушно кладёт её в рот, стиснув зубы. Её взгляд не отрывается от моего, и я вижу, как она пытается собрать всю свою храбрость.

– Теперь положи ногу ближе ко мне. Как можно ближе. И не двигайся.

Она подчиняется, медленно, морщась от боли, вытягивая повреждённую ногу. Её джинсы разорваны, кожа вокруг раны натянута, багровая. Она дрожит – от холода подвала и от страха. Я беру два фонарика, которые она принесла, и кладу их на бетон, направив лучи так, чтобы они освещали её ногу. Свет режет глаза, высвечивая опухоль, синяки, запёкшуюся кровь. Нога выглядит хуже, чем я думал, и времени мало.

– Хорошо, – бормочу, больше для себя. Я беру бутылку с антисептиком, отвинчиваю крышку. Запах спирта режет нос. Я лью жидкость на свои руки, затем на её ногу, и она шипит сквозь ткань, её тело напрягается. – Потерпи, Лен. Это нужно.

Она кивает, её пальцы впиваются в бетон. Я беру скальпель, разрываю стерильную упаковку. Лезвие блестит в свете фонариков, холодное и острое. Мои руки действуют почти автоматически, несмотря на боль в боку. Но когда я подношу скальпель к её ноге, её рука хватает моё запястье. Хватка холодная, дрожащая, но крепкая, как будто она цепляется за жизнь.

– Артём, – шепчет она сквозь ткань, голос приглушённый, но полный ужаса. – Я… я не могу.

Я замираю, глядя в её глаза. В них страх, но под ним – решимость, которая заставила её ползти в темноте за фонариками. Я кладу свободную руку поверх её, сжимая её пальцы, и заставляю себя улыбнуться.

– Лен, – говорю я тихо, но твёрдо. – Ты можешь. Я здесь. Я не оставлю тебя. Доверься мне. Дыши.

Она смотрит на меня, её дыхание рваное, но она медленно разжимает пальцы. Её рука опускается, но я вижу, как она дрожит, как её тело напряжено. Я сжимаю её руку ещё раз, затем отпускаю и возвращаюсь к её ноге. Свет фонариков дрожит, отбрасывая тени на стены.

– Я начну, – говорю, стараясь звучать спокойнее, чем чувствую. – Считай в голове, если хочешь. Или думай о чём-то хорошем. Только не о боли.

Она кивает, её губы сжимают ткань так сильно, что побелели. Я делаю глубокий вдох, игнорируя боль в своём теле, и подношу скальпель к её ноге. Выбираю место чуть выше самой опухшей области, где фасция сдавливает мышцы. Лезвие касается кожи, и я слышу, как Елена ахает сквозь ткань. Я делаю первый надрез – быстрый, неглубокий, чтобы разрезать кожу. Кровь выступает сразу, тёмная и густая. Елена кричит – звук приглушён тканью, но острый, режущий, как нож. Её тело дёргается, но она не отстраняется, её пальцы скребут по бетону.

– Держись, Лен, – шепчу, не отрывая глаз от её ноги. Я продолжаю, расширяя разрез, добираясь до фасции. Кровь течёт сильнее, смешиваясь с антисептиком, и я слышу, как её крик становится громче, срываясь в сдавленный стон. Она бьётся в конвульсиях, её дыхание – как всхлипы, но она не просит остановиться. Я режу дальше, освобождая сдавленные ткани, чувствуя, как мышцы расслабляются. Её крики эхом отдаются в подвале, смешиваясь с моим тяжёлым дыханием и звуком капающей крови – моей и её.

– Почти всё.

Я делаю последний надрез, и давление спадает, мышцы под кожей расслабляются. Кровь течёт по её ноге, но это нормально – я сделал всё правильно. Я хватаю бинты, обматываю её ногу, стараясь не затягивать слишком сильно. Мои руки дрожат – от боли в моём теле, от её криков, которые всё ещё звучат в ушах.

– Всё, Лен, – говорю я, завязывая бинт. – Ты сделала это. Ты молодец. Чертовски сильная.

Я поднимаю взгляд, и её глаза встречаются с моими. Она бледная, пот и пыль смешались на её лице, ткань всё ещё зажата между зубами. Но она смотрит на меня, и уголки её губ медленно поднимаются в слабой, дрожащей улыбке. Она выплёвывает ткань, её дыхание рваное, но в её глазах – облегчение, смешанное с болью.

– Я… я справилась.

– Ты невероятная, Лен.

Её улыбка становится чуть шире, но вдруг её глаза закатываются, голова откидывается назад, и она оседает на бетон, теряя сознание. Мое сердце пропускает удар. Я тянусь к ней, игнорируя боль в своём теле, и проверяю её пульс – слабый, но ровный. Она жива. Просто шок и боль забрали все её силы. Я прижимаю руку к своему боку, чувствуя, как кровь продолжает сочиться, и шепчу, почти неслышно:

– Держись, Лен. Помощь близко.

Но я знаю, что времени у меня всё меньше. Я смотрю на её неподвижное лицо, и единственное, что держит меня в сознании, – это мысль, что я должен дождаться, пока её найдут.

Глава 16

Настоящее время. 4 ноября. Операционная

Елена лежит передо мной, её лицо бледное, почти прозрачное под резким светом ламп. Её грудь медленно поднимается под действием анестезии, и я не могу отвести взгляд. Это она. Елена. Её голос из подвала Кахраманмараша – хриплый, дрожащий, полный жизни – звучит в моей голове, как рана, которая не заживает. Мои руки дрожат, хотя я сжимаю ретрактор, готовый ассистировать. Макс сам позвал меня в команду. Но теперь я сомневаюсь, был ли он прав. Хирургу нельзя работать с близкими – это правило вдолбили мне ещё в университете. Эмоции мешают, эмоции убивают. А Елена – не просто пациентка. Она – та, кто перевернул мою жизнь, чей взгляд я не могу забыть.

Ольга Сергеевна, нейрохирург, стоит у стола, её фигура в стерильном халате неподвижна, как гранит. Её глаза над маской – холодные, как скальпель, без намёка на эмоции. Я знаю её годы, с ординатуры, когда она отчитывала меня за малейшую ошибку. Она – мастер своего дела, её руки спасают там, где другие сдаются, но её холодность сегодня усиливает моё беспокойство. Она бросает на меня взгляд, и я вижу в нём предупреждение.

– Артём, сосредоточься, – говорит она, её голос ровный, но с лёгкой резкостью. – Держи ретрактор ровно.

Я киваю, но мои руки дрожат, и пот стекает по спине. Я пытаюсь сосредоточиться, но взгляд возвращается к Елене. Её лицо – бледное, неподвижное – тянет меня, как магнит. Я хочу, чтобы она была в безопасности, чтобы она проснулась, и это желание пугает меня своей силой. Я хирург, я должен быть холодным, но вместо этого я тону в своих чувствах.

Макс стоит слева, его голубые глаза над маской поблёскивают привычной насмешкой. Он всегда был таким – лёгким, разряжающим напряжение, даже когда всё вокруг трещит по швам. Но сейчас его ухмылка кажется почти издевательской.

– Волков, ты на неё смотришь, как будто она тебе жизнь спасла, а не ты ей, – говорит он, подавая Ольге инструмент, и его голос лёгкий, но с подтекстом, как будто он пытается вывести меня из равновесия. – Кто она тебе? Давай, колись, пока мы тут нервы спасаем.

Я сглатываю, чувствуя, как горло сжимается. Мои руки дрожат, и я сильнее сжимаю ретрактор, стараясь не выдать себя.

– Кахраманмараш – говорю я – Два года назад. Ольга Сергеевна, осторожнее справа, там артерия близко.

Она замирает на долю секунды, её глаза над маской сужаются. Она не отвечает, но я вижу, как её плечи напрягаются. Максим хмыкает, подавая ей следующий инструмент, и бросает на меня взгляд, в котором мелькает раздражение.

– Волков, расслабься, – говорит он, и его голос уже не такой лёгкий. – Ольга Сергеевна знает своё дело. Мы все знаем.

Я киваю, но не могу остановиться. Страх за Елену сжимает меня.

– Так она тоже там была – продолжает Макс. – А вы больше похожи чем я думал – усмехается – Оба безрассудно долбанутые. Ее то чего понесло туда?

– Она репортер, приехала за историей. Лиза, проверь давление ещё раз, – говорю, уже обращаясь к операционной медсестре. – Оно может упасть, если…

– Артём, – обрывает меня Лиза, её голос твёрдый, с ноткой усталости. – Я слежу. Всё под контролем.

Я стискиваю зубы, чувствуя, как напряжение в комнате растёт. Ольга Сергеевна бросает на меня ещё один взгляд, и я знаю, что она терпит меня только из уважения к моему опыту и потому, что Максим меня позвал.

– Макс, сосуды, – говорю, и мой голос звучит почти как приказ. – Если заденете что-то крупное, мы не успеем.

Максим замирает, его глаза над маской темнеют. Он подаёт Ольге инструмент, но его голос становится холоднее.

– Артём, хватит. Ты ассистируешь, а не командуешь. Делай свою работу.

Ольга Сергеевна поднимает руку, останавливая меня. Её голос режет воздух, как лезвие.

– Артём, ты мешаешь, – говорит, и её тон не допускает возражений. – Ещё одно замечание, и я попрошу тебя уйти.

Мне бы стоило ее послушать, но тут я вижу, как она допускает ошибку и не выдерживаю.

– Ольга Сергеевна, угол. Если заденете, она…

– Достаточно! – рявкает Ольга, её голос холодный, как стерильные стены. Она выпрямляется, её глаза над маской пылают. – Артём, ты нарушаешь правила. Ты слишком близко к пациентке, и твои замечания мешают. Уходи. Сейчас.

Я замираю, ретрактор дрожит в моих руках. Я смотрю на Елену, на её неподвижное лицо, и чувствую, как что-то внутри меня ломается. Я хочу возразить, хочу сказать, что не уйду, что должен быть здесь. Но Максим смотрит на меня, его ухмылка исчезла, в глазах – смесь сочувствия и раздражения.

– Она не просто знакомая, да? – говорит он тихо, почти шёпотом, чтобы не отвлекать Ольгу.

Я молчу, мои губы сжимаются в тонкую линию. Я не могу ответить. Не могу сказать, что она – всё для меня, что мысль о ней живёт во мне, как тень, которую я не могу прогнать. Мое молчание только усиливает напряжение, и я вижу, как Лиза отводит взгляд, а Олег, анестезиолог, качает головой, будто соглашаясь с Ольгой.

– Артём, – говорит Ольга Сергеевна, и её голос становится тише, но твёрже. – Ты хороший хирург, но сейчас ты угроза. Для неё. Уходи, или я вызову охрану.

– Хорошо, – шепчу я, и мой голос едва слышен. Я отпускаю ретрактор, передавая его Максиму, и делаю шаг назад. – Я уйду.

Максим смотрит на меня, его глаза смягчаются, но он ничего не говорит. Я поворачиваюсь к двери и выхожу. Они правы, сейчас я угроза.

Прислоняюсь к стене в коридоре, чувствуя, как сердце бьётся в горле. Холодный кафель под спиной не успокаивает, а только усиливает дрожь. Я стою, уставившись в пол, и жду. Каждый звук из-за двери операционной – шаги, приглушённые голоса, писк оборудования – заставляет моё сердце сжиматься. Я представляю Елену там, на столе, под руками Ольги, и страх, что она не проснётся, грызёт меня изнутри. Операция длится три с половиной часа – бесконечные, тягучие, как вечность. Я считаю минуты, пытаясь унять панику, но она только нарастает.

Дверь операционной наконец распахивается, и оттуда выходит Ольга Сергеевна. Она срывает маску, и её лицо пылает такой яростью, что кажется, она спалит всё вокруг. За ней идёт Максим, его взгляд тяжёлый, осуждающий. Ольга подходит ко мне, её шаги быстрые, почти угрожающие. Она тыкает пальцем мне в грудь, её глаза горят.

– Ты чуть не угробил её, Артём! – рявкает она, её голос режет, как скальпель. – Твои эмоции – это не операционная, это катастрофа! Ещё раз такое выкинешь, и я лично прослежу, чтобы ты больше не приближался к столу!

Я открываю рот, чтобы возразить, но слова застревают. Она права, и я это знаю. Ольга разворачивается и уходит, её шаги гулко отдаются в коридоре. Максим остаётся, его взгляд всё ещё тяжёлый, как бетон. Он качает головой, и в его голосе сквозит разочарование.

– Что ты рычишь, Артём? – говорит он, и его тон острый, почти обвиняющий. – Я же спросил тебя, есть ли у вас что-то.

– А я и сказал, что нет,

Максим прищуривается, его взгляд пронзает насквозь.

– А я тебе не верю. Что с тобой, друг? Ты же всегда был спокойным, хладнокровным в операционной. Что у вас было в Турции?

– Ничего, – повторяю, и мой голос звучит пусто, как эхо. – Реально ничего.

Он качает головой, его глаза полны недоверия.

– После смены ты мне всё расскажешь. За бутылкой пива. И без возражений, – говорит он, и его тон не допускает отговорок. – Я серьёзно, Артём.

Он разворачивается и уходит, оставляя меня одного в коридоре. Я стою, прислонившись к стене, чувствуя, как холод проникает в кости. Проходит ещё полчаса, и наконец двери операционной снова открываются. Елену вывозят на каталке, её лицо всё ещё бледное, но она дышит. Я делаю шаг вперёд, но останавливаюсь, понимая, что не могу подойти. Не сейчас. Я смотрю, как её увозят в реанимацию, и шепчу, почти неслышно:

– Пока, ничего.