Текст книги "Под обломками (СИ)"

Автор книги: Кэти Андрес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Глава 27

Настоящее время. 4 января, Санкт-Петербург

Я лежу в темноте, и подвал снова хватает меня за горло, как чёртова удавка. Пыль забивает лёгкие, в воздухе вонь сырости и крови, а её фонарик дрожит, едва выхватывая её лицо из мрака. Елена сидит рядом, бледная, но её зелёные глаза горят, как будто она готова драться с самой смертью. Её пальцы сжимают мою руку, холодные, но цепкие, будто она боится, что я сдохну прямо здесь. Я хочу сказать ей, что не сдамся, но горло как наждачкой прошлись, и я только хриплю:

– Ну а друзья у тебя есть, Лен?

Она слабо улыбается, и эта улыбка бьёт прямо в грудь, как выстрел.

– Есть, – говорит она, заправляя волосы за ухо. – Аня. Моя лучшая подруга. Она зовёт меня Мышонок.

– Мышонок? – переспрашиваю, глядя на её острые скулы, на этот её упрямый взгляд, который пробивает насквозь. – Почему Мышонок?

Она отворачивается, будто стесняется, и её глаза блестят в полумраке. Я жду, что она расскажет какую-нибудь историю, но вместо этого я чувствую, как внутри всё сжимается. Не от боли, а от того, как она смотрит – будто я для неё весь мир. Её уязвимость, её тепло, её голос – всё это вгрызается в меня, как осколок. Я хочу схватить её, прижать к себе, но руки тяжёлые, как бетон. Вместо этого я ухмыляюсь, чтобы скрыть, как она меня разносит.

– Мышонок, значит? – поддразниваю я, и голос хрипит. – Что, сыр воруешь по углам? Или просто мелкая и шустрая?

Она фыркает, закатывая глаза, но её губы дрожат, сдерживая улыбку. Я хочу продолжать, дразнить её, чтобы видеть этот огонь в её глазах, но она вдруг встаёт. Её силуэт темнеет, и она идёт к выходу, туда, где груда обломков, как стена.

– Лен! – ору я, и голос срывается. – Не уходи! Останься со мной!

Она оборачивается, её глаза блестят, но она молчит. И тут потолок рушится. Бетон трещит, пыль душит, и всё проваливается в чёрную дыру.

Я распахиваю глаза. Дыхание рвётся, как будто я вынырнул из-под воды. Футболка липнет к телу, мокрая от пота, сердце колотится, как будто хочет выломать рёбра. Я смотрю в потолок своей квартиры, пытаясь отдышаться. Этот грёбаный подвал не отпускает. Давно мне не снился этот кошмар, но он всё ещё вгрызается в мозг, как ржавый гвоздь. Я заставляю себя вдохнуть глубже, чтобы прогнать его.

Поворачиваю голову. Лена лежит рядом, тихо сопит, уткнувшись в подушку. Её тёмные волосы разметались, одна рука на одеяле, которое она зажала между ног – её «стена», как она объявила вчера, укладываясь. «Не пересекай черту, Волков», – сказала она, прищурившись, как маленький ребенок. Чёрт, это так мило, что я невольно улыбаюсь. Она такая беззащитная, такая настоящая, что хочется просто смотреть на неё и не шевелиться, чтобы не спугнуть.

Тихо встаю. Стягиваю мокрую футболку, кидаю её в корзину по пути на кухню. Лунный свет льётся через окна, заливая кухню холодным сиянием. Холодильник пустой, как я и говорил, но бутылка воды есть. Отвинчиваю крышку, глотаю жадно, холод обжигает горло, но это отрезвляет. Кошмар всё ещё цепляется за меня, но я отмахиваюсь, слушая гул Питера за окном – редкие машины, далёкие сигналы.

Сзади шаги. Лёгкие, почти неслышные, но я знаю, что это она.

– Почему встал? – её голос сонный, хрипловатый, и я оглядываюсь через плечо. Она стоит в дверях, в моей футболке, которая ей велика и сползает с плеча. Волосы растрёпаны, глаза полузакрыты, но, чёрт возьми, она выглядит так, что я забываю, как дышать.

– В горле пересохло, – вру, отворачиваясь.

Не хочу, чтобы она видела, как этот сон всё ещё держит меня за яйца.

Она подходит ближе, её босые ноги шлёпают по полу. Останавливается за моей спиной, и вдруг её холодные пальцы касаются моей кожи – мягко, осторожно, будто я стеклянный. Я замираю, как будто меня током шарахнуло. Её ладонь скользит по спине, по шрамам, которые пересекают кожу, как чёртова карта.

– Как много шрамов, – шепчет она, почти неслышно, и её голос дрожит. – Откуда они?

Я поворачиваюсь, и её глаза блестят в полумраке – слёзы, которые она пытается спрятать, опуская взгляд. Её пальцы замирают на шраме у бока, длинном, рваном, который я получил в Кахраманмараше.

– Этот знаю, – говорит она тихо, проводя по нему. Её прикосновение лёгкое, но оно как спичка – поджигает всё внутри. Я чувствую, как кровь приливает вниз, как член твердеет, натягивая ткань боксеров, и я стискиваю зубы, чтобы не зарычать.

Она так близко, её запах – цитрус и что-то тёплое – ввинчивается в мозг. Я хочу её, прямо сейчас, на этой чёртовой столешнице, на полу, у стены – во всех позах, какие только могу вообразить.

Я представляю, как срываю с неё эту футболку, как вжимаю её в себя, как она стонет подо мной, пока я беру её жёстко, глубоко, пока не вытрахаю из неё все эти её «подумаю».

Мой член стоит колом, и я знаю, что если она опустит взгляд, то всё поймёт.

– А этот откуда? – она касается шрама на груди, тонкого, почти незаметного, и её пальцы дрожат. Я вижу, как её щёки розовеют, как её дыхание учащается. Она чувствует это, я знаю.

– Сирия, – рычу и мой голос грубый, хриплый.

Её пальцы скользят ниже, к шраму у ключицы, и я уже на грани.

Её близость, её прикосновения – это как бензин на огонь. Я наклоняюсь ближе, так, что её дыхание обжигает мне кожу, и хриплю:

– Лен, если ты не остановишься, я, возьму тебя, прямо тут, на этой кухне.

Она замирает, её глаза расширяются, и я вижу, как её лицо заливает краска – от щёк до шеи. Губы приоткрываются, она сглатывает, и её пальцы дрожат на моей груди, но не убираются. Она отводит взгляд, кусает губу, и я, чёрт возьми, хочу укусить её сам.

– Артём… – её голос срывается, и она смотрит вбок, будто боится встретиться с моими глазами.

Я не даю ей договорить.

Моя рука взлетает к её шее, пальцы сжимают её затылок, не грубо, но твёрдо, и я притягиваю её к себе. Мои губы впиваются в её, жёстко, голодно, как будто я хочу выпить её всю. Она ахает, её дыхание ломается, и я чувствую, как она подаётся ко мне, как её тело дрожит под моими руками.

Я кусаю её нижнюю губу, не сильно, но достаточно, чтобы она застонала – тихо, хрипло, и этот звук бьёт по мне, как разряд. Мой язык скользит в её рот, углубляя поцелуй, и она отвечает, цепляясь пальцами за мои плечи, её ногти впиваются в кожу.

Я не сдерживаюсь.

Мои руки опускаются к её бёдрам, сжимают их, и я поднимаю её одним рывком. Она инстинктивно обхватывает меня ногами, её бёдра стискивают мои, и я чувствую, как её тепло прижимается ко мне через тонкую ткань.

Я шагаю к столешнице, усаживаю её на холодный гранит, не разрывая поцелуя. Её стоны заглушаются моими губами, и я кусаю её ещё раз, жёстче, чувствуя, как она выгибается подо мной.

Моя рука скользит по её бедру, подол футболки задирается, открывая её кожу – мягкую, горячую, несмотря на холод кухни. Сжимаю её бедро, мои пальцы впиваются в её плоть, и я провожу ладонью выше, к кромке её белья, чувствуя, как она дрожит под моим прикосновением.

Её дыхание рвётся, она отстраняется на миг, губы припухли, глаза затуманены, но в них горит тот же огонь, что сжигает меня.

– Артём… – шепчет она, её голос дрожит, и я вижу, как она пытается собраться, но я не даю ей шанса. Моя рука всё ещё на её бедре, ласкает её кожу, медленно, но с напором, и я наклоняюсь, чтобы снова поймать её губы.

Она сглатывает, её грудь вздымается, и я вижу, как она борется с собой.

– Никаких нагрузок, предупреждал тебя твой врач, – говорит она, и на её лице появляется улыбка – хитрая, но тёплая, как будто она пытается вернуть контроль. – Я уже подумала, Артём, но сначала тебе нужно поправиться. Ты горячий, у тебя снова температура.

Я замираю, её слова как ведро холодной воды, но эта её улыбка, этот её голос – они только подливают масла в огонь. Я наклоняюсь ближе, мои губы почти касаются её уха, и я хриплю:

– Горячий, говоришь? Это не температура, Мышонок. Это ты меня так завела, что я готов разнести эту кухню.

Она фыркает, но её глаза блестят, и я чувствую, как её пальцы на моих плечах сжимаются чуть сильнее. Моя рука всё ещё на её бедре, и я медленно провожу большим пальцем по внутренней стороне, чувствуя, как она вздрагивает. Чёрт, я хочу её так сильно, что зубы скрипят.

Я знаю, она права. Я всё ещё не в форме, тело ноет, и жар в голове, может, и правда не только от неё. Но, блин, как же тяжело остановиться, когда она сидит передо мной, с этими припухшими губами и глазами, которые говорят больше, чем её слова.

– Ладно, – рычу, отстраняясь ровно настолько, чтобы не сорваться снова. Моя рука нехотя убирается с её бедра, но я всё ещё стою близко, чувствуя её тепло. – Но ты, Мышонок, не дразни меня так, если не готова. Я не святой.

Она смеётся, тихо, но звонко, и этот звук как нож – режет и лечит одновременно. Она сползает со столешницы, поправляя футболку, её движения чуть неловкие, но я вижу, как она старается держать себя в руках. Её щёки всё ещё горят, и она отводит взгляд, но её улыбка не исчезает.

– Тогда веди себя прилично, Волков, – говорит она, прищурившись, но её голос дрожит от смеха. – И пей таблетки, а не воду из холодильника. А то я за себя тоже не ручаюсь.

Глава 28

Настоящее время. 5 января. Санкт-Петербург

Я просыпаюсь от мягкого света, который пробивается сквозь тяжёлые бархатные шторы, заливая комнату холодным серебром. Петербург за окном всё ещё спит под снежным покрывалом, и тишина в квартире кажется почти осязаемой, нарушаемой только слабым дыханием Артёма. Он лежит рядом, на спине, одна рука закинута за голову, другая покоится на груди, которая медленно поднимается и опускается. Его лицо спокойное, почти мальчишеское, без той привычной маски холодной уверенности, которую он носит днём. Волосы растрёпаны, тёмные пряди падают на лоб, и я ловлю себя на том, что хочу протянуть руку и убрать их. Но я не двигаюсь. Не хочу его разбудить.

Тихо приподнимаюсь. Вчерашняя ночь всё ещё гудит в голове, как эхо. Его руки, его губы, его хриплый голос, когда он шептал. Чувствую, как щёки начинают гореть, и быстро отворачиваюсь.

Господи, Лена, соберись.

Я сглатываю, осторожно сползаю с кровати и босиком шагаю к двери. Его футболка, в которой я спала, сползает с плеча, слишком большая для меня, и пахнет им, что заставляет моё сердце биться быстрее. Я поправляю её, будто это может скрыть то, что творится у меня внутри.

На кухне всё ещё царит тот же холодный лунный свет, что и ночью, только теперь он смешался с серым утренним туманом. Я включаю кофеварку, стараясь двигаться тихо, чтобы не разбудить Артёма. Пока вода нагревается, я прислоняюсь к столешнице, и воспоминания накатывают снова. Его пальцы на моём бедре, его дыхание у моего уха, его слова: «Это не температура, Мышонок. Это ты меня так завела». Я закрываю глаза, пытаясь прогнать жар, который снова поднимается в груди. Я хотела его не меньше, чем он меня, но остановила, потому что он едва держится на ногах после лихорадки.

И всё же этот поцелуй, этот его взгляд...

Кофеварка тихо шипит, и я тянусь за кружкой, когда в дверь раздаётся резкий стук.

Я замираю, сердце подпрыгивает.

Кто, чёрт возьми, может прийти в такую рань? Артём только вчера выписался, и вряд ли кто-то знает, что он уже дома. Я бросаю взгляд на спальню – дверь закрыта.

Стук повторяется, настойчивый и я, стиснув зубы, иду к двери. Наверное, курьер с какой-нибудь доставкой или сосед, решивший проверить, кто шумел ночью. Я поправляю футболку, чтобы выглядеть хоть немного приличнее, и открываю дверь.

И моё сердце останавливается.

На пороге стоит он.

Мужчина в военной форме, высокий, с жёсткими чертами лица и седыми висками. Его глаза – холодные, как сталь, – смотрят на меня так, будто он уже знает всё, что я могу сказать. Я узнаю его мгновенно, хотя прошло больше трёх лет. Игорь Васильевич. Тот самый человек, которого я видела в своём городке, когда копалась в деле о коррупции в местной администрации. Я тогда была молодой, глупой, думала, что смогу раскопать что-то большое, что сделает моё имя. Но вместо этого получила звонки с угрозами, тёмные машины у дома и его – этого человека, который смотрел на меня так же, как сейчас, и сказал: «Прекрати копать, девочка, или пожалеешь». Я прекратила. Не потому, что испугалась – хотя, чёрт возьми, я боялась до дрожи, – а потому, что Виктор, мой тогдашний босс и любовник, сказал, что это не моя война.

Я ненавидела себя за то, что послушалась. И теперь он стоит здесь, в дверях квартиры Артёма, и смотрит на меня, как на насекомое.

– Вы… – шепчу я, и мой голос дрожит. – Зачем вы здесь?

Его брови слегка приподнимаются, но лицо остаётся непроницаемым. Он оглядывает меня с ног до головы, и я вдруг остро чувствую, что стою в одной футболке Артёма, босая, с растрёпанными волосами. Его взгляд задерживается на моих ногах, потом возвращается к моему лицу, и в нём нет ни тени удивления, только холодная оценка.

– Я пришёл к племяннику, – говорит он, и его голос низкий, с той же хрипотцой, что я запомнила. – А ты, Елена, похоже, гостья.

Я чувствую, как кровь отливает от лица. Племянник? Артём – его племянник? Мир вокруг меня сжимается, как будто стены квартиры начинают давить. Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но слова вязнут в горле. Он знает моё имя. Конечно, знает – он тогда знал всё: кто я, где живу, чем дышу. И теперь он здесь, в квартире Артёма, и я не могу понять, как эти два мира – мой и его – пересеклись.

– Он спит, – выдавливаю, стараясь звучать твёрже, но голос всё равно срывается. – Его вчера выписали. Он… ему нужен покой.

Игорь хмыкает, и его губы кривятся в едва заметной усмешке. Не дожидаясь приглашения, он делает шаг вперёд, и я инстинктивно отступаю, пропуская его в квартиру.

Он проходит мимо, как будто это его дом, и направляется прямо на кухню. Я стою, замерев, чувствуя, как сердце колотится в груди. Его уверенность, его наглость – всё это как пощёчина. Он останавливается у барной стойки, оглядывает кухню, будто проверяет, всё ли на месте, и говорит, не оборачиваясь:

– Я ненадолго. А тебе, Елена, думаю, пора идти.

Я открываю рот, чтобы возразить, но голос заставляет меня вздрогнуть.

– Никуда она не пойдёт, – говорит Артём, и его тон твёрдый, несмотря на хрипотцу. Я оборачиваюсь. Он стоит в дверях спальни, в серой футболке и спортивных штанах, бледный, но глаза горят, как угли. Его волосы растрёпаны, под глазами тёмные круги, но он выглядит так, будто готов драться. – А вот ты, уходи.

Игорь Васильевич поворачивается, и его взгляд скользит от меня к Артёму. На секунду в его глазах мелькает что-то – раздражение, может быть, или усталость, – но тут же исчезает, сменяясь холодной маской.

– Артём, – говорит он, и его голос ровный, но с той властной ноткой, от которой у меня мурашки по коже. – Упрямый сукин сын, ты чего добиваешься? Ну почему тебе не сидится в своей клинике? Какого черта тебя постоянно несет, туда, где всё пытается тебя убить?

Артём делает шаг вперёд, его кулаки сжимаются, и я вижу, как его плечи напрягаются.

– Я сказал, уходи.

Я стою, замерев, чувствуя, как воздух в комнате становится тяжёлым, как перед грозой. Игорь смотрит на Артёма, и я вижу, как его челюсть напрягается, но он не двигается. Его глаза скользят ко мне, и я чувствую, как холод пробирает до костей. Он знает, кто я. Знает, что я копалась в его дела. И теперь я здесь, в квартире его племянника, в одной футболке, и это явно не то, что он ожидал увидеть.

– Елена Морозова, – произносит он, растягивая моё имя.

Я сглатываю, но страх, который когда-то заставил меня отступить, теперь смешивается с яростью. Осознание обрушивается, как удар: это он.

– Это вы забрали его из больницы два года назад, – говорю я, и мой голос звучит твёрже, чем я ожидала. Это не вопрос, это утверждение. – Это вы сделали так, чтобы я не смогла его найти.

Лицо Игоря искажается в лёгкой гримасе – не то раздражение, не то насмешка. Он открывает рот, чтобы ответить, но Артём опережает его. Его брови сходятся, глаза темнеют.

– Ты не уехала?

– Я? Уехала? Я была с тобой каждую минуту, после того как меня про оперировали. Несмотря на боль, я часами сидела у реанимации, у двери, куда меня не пускали. А в один день я пришла, как всегда, но тебя уже не было. Мне сказали, что тебя забрал какой-то генерал и что информация о тебе засекречена. Я… я сходила с ума, пытаясь тебя найти!

Он переводит взгляд на дядю, и его кулаки сжимаются так, что костяшки белеют.

– Ты сказал, она уехала сразу. Уехала с женихом?

– С кем? – спрашиваю, громче с чем собиралась. – Это поэтому ты был ко мне так холоден?

Артем молчит, не разрывая зрительного контакта с дядей.

Игорь Васильевич стоит неподвижно, его лицо – как маска, но я вижу, как его глаза сужаются. Он не торопится отвечать, будто взвешивает каждое слово. Наконец, он пожимает плечами, и его голос звучит холодно, почти равнодушно.

– Я сделал то, что считал нужным. Ты был в коме, Артём. Едва живой. Я вытащил тебя из той дыры, потому что это было моим долгом перед твоим отцом. А она, – он кивает на меня, и его взгляд снова режет, как лезвие, – она была репортером, который лезет туда, куда не следует. Я не хотел, чтобы ты путался с кем-то, кто приносит проблемы.

Я чувствую, как гнев вспыхивает во мне, как пожар. Мои кулаки сжимаются, и я делаю шаг вперёд, забывая о своей босой неловкости.

– Проблемы? – цежу я сквозь зубы. – Вы угрожали мне три года назад, заставили бросить расследование, а теперь решили, что можете решать, с кем Артёму... – я запинаюсь, не зная как продолжить, то что начала – Общаться.

Краем глаза, я заметила как он слегка улыбнулся.

Дура. Вот дура.

Мужчина смотрит на меня, и его губы кривятся в той же холодной улыбке, что я видела тогда, в своём городке. Он делает шаг ближе, и я невольно напрягаюсь, но Артём тут же становится между нами, его рука вытянута, как барьер.

– Хватит, – рычит он, – Ты уже достаточно натворил. Ты солгал мне, заставил думать, что она просто уехала, бросила меня. Два года, дядя. Два года я жил с этим. А теперь вон из моего дома.

– Ты всегда был упрямым. Как твой отец. Я устал. Делай, что хочешь, Артём. Но не говори, что я не предупреждал.

Он разворачивается и идёт к двери, его шаги гулко отдаются в тишине квартиры. Дверь хлопает за ним, и я чувствую, как воздух становится легче, будто гроза прошла стороной. Но напряжение всё ещё висит между нами, и я поворачиваюсь к Артёму. Его лицо бледнее обычного, глаза горят, но он выглядит так, будто вот-вот рухнет.

– Артём, – шепчу я, подходя ближе и осторожно касаясь его руки. – Ты в порядке?

Он смотрит на меня, и его взгляд смягчается. Его пальцы находят мои и сжимают их, будто он боится, что я исчезну.

– Так мы просто общаемся? – вдруг спрашивает.

Его пальцы неожиданно скользят в мои волосы, мягко, но с напором, и он резко притягивает меня к себе.

Я замираю, чувствуя, как его дыхание касается моей кожи, как его тепло обволакивает меня, и моё сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди.

– Я не чистила зубы, – выдавливаю дрожащим голосом, и мои щёки вспыхивают от неловкости.

Господи, Лена, серьёзно? Это всё, что ты можешь сказать?

Артём усмехается, и его глаза блестят, как у мальчишки, который только что поймал меня на чём-то смешном. Он чуть отстраняется, но его рука всё ещё в моих волосах, пальцы слегка теребят прядь, и я чувствую, как мурашки бегут по спине.

– Это многое меняет, Мышонок.

Он отпускает мои волосы, но его взгляд не отрывается от моего лица, и я вижу, как уголки его губ дрожат, сдерживая улыбку.

– Расскажешь что было три года назад?

Я молча киваю.

– А ты, о чем думал последние два года.

– Договорились.

Глава 29

Настоящее время. 25 января. Санкт-Петербург

Валяюсь на своём диване и пялюсь в телек, где очередной сериал про врачей доводит меня до нервного тика. Какой-то доктор с причёской, будто он только что из барбершопа, делает разрез, держа скальпель, как вилку для салата. Медсестра рядом томно вздыхает, подавая ему инструменты, будто они снимают не операцию, а рекламу духов. «Скальпель!» – орёт он, и я не выдерживаю.

– Да вы издеваетесь? – рычу, швыряя пульт в подушку. – Это что, в мединституте теперь учат резать, как картошку на даче? Хоть бы с хирургом поговорили, прежде чем снимать этот цирк!

Вырубаю телек и тру виски, пытаясь прогнать раздражение. Последние пару недель я как зомби в этой квартире. После того, как мы с Леной выложили друг другу всё – про подвал, про дядю Игоря, про её расследование, про мои кошмары, – стало легче. Будто кто-то вытащил ржавый гвоздь из груди. Но легче – не значит, что я в порядке.

Лена ушла в тот же вечер, оставив меня одного в этой чёртовой хоромине, где каждый угол пахнет её цитрусовым шампунем.

Она заходит почти каждый вечер, готовит ужин, суетится на кухне, а я сижу, как придурок, и пялюсь на неё, будто она восьмое чудо света. Её тёмные волосы, которые она вечно заправляет за ухо, её хмурый взгляд, когда она пытается порезать лук ровно, её смех, когда я подкалываю её за то, что она опять пересолила суп, – это всё как доза, от которой не могу отказаться.

Я, конечно, мог бы и сам мог приготовить, но, чёрт возьми, как я могу упустить шанс смотреть, как она орудует на моей кухне, будто это её сцена?

Но вот в чём засада: каждый раз после ужина она уходит.

Один раз я всё-таки её поймал – поцеловал, и, господи, чуть не затащил в спальню.

Её губы, её дыхание, её пальцы, вцепившиеся в мою футболку, – я был готов разнести стены. Но эта женщина, эта невыносимая женщина, оттолкнула меня с этой своей улыбкой: "Волков, держи себя в руках". И улетела, как бабочка, оставив меня с… ну, скажем, с явным напряжением в штанах.

Я начинаю думать, что со мной что-то не так.

Как, ну как можно бросить мужика в таком состоянии?

Я же вижу, что она сама хочет – её щёки горят, глаза блестят, но нет, она разворачивается и уходит, будто я какой-то школьник, а не мужик, который знает, чего хочет.

Она подрывает всё моё мужское эго одним взглядом! Я уже начинаю подозревать, что она специально меня мучает, наслаждается этим, как кошка, которая играет с мышью.

И, чёрт возьми, я готов быть этой мышью, лишь бы она не останавливалась.

Пробовал отвлечься. Даже брал книгу – какой-то триллер, который Лена оставила на журнальном столике. Прочитал три страницы и бросил. Скучно, да и мысли всё равно лезут к ней.

Пытался смотреть эти идиотские сериалы, но там всё так тупо, что я только злюсь. Даже статьи по хирургии, которые обычно затягивают, как чёрная дыра, не спасают – я читаю строчку, а перед глазами её лицо, её зелёные глаза, её голос, когда она называет меня "Волков" с этой своей насмешкой.

Сегодня Лена написала, что не придёт.

Её родители приехали в Питер, и она будет с ними. Я, конечно, понимаю, но всё равно сижу, как пришибленный, заказав доставку.

Пялюсь в телек, где идёт какой-то дебильный ситком, где все ржут над шутками, которые не смешные. Звонок в дверь выдергивает меня из этого уныния. Я встаю, потирая шею, и иду открывать, думая, что это курьер. Но на пороге – Макс.

– Здорово, братан, – ухмыляется он. Волосы торчат во все стороны, голубые глаза блестят, будто он уже где-то приложился к бутылке. – Жив-здоров?

– Пока не сдох, – бурчу, пропуская его внутрь. Только сейчас замечаю, что он держит бутылку виски.

О, это уже любопытно.

– Мне нужен совет, друг, – говорит он, не теряя времени, и топает на кухню. Хватает два бокала из шкафа, ставит их на столешницу и начинает разливать виски с таким видом, будто мы сейчас будем решать судьбу мира. – Готов слушать?

Плюхаюсь на стул за барной стойкой, глядя на него с лёгким подозрением.

Макс – тот ещё балабол, но советы он обычно раздаёт, а не просит. А тут он какой-то… дёрганый. Постукивает пальцами по бокалу, будто не знает, с чего начать.

– Ну, давай, выкладывай, – говорю, беря бокал и делая глоток. Виски жжёт горло, но это приятное тепло, которое хоть немного глушит мысли о Лене. – Что за беда? Пациент сложный или в ординаторской кофе опять спёрли?

Он хмыкает, проводит рукой по волосам, отчего они становятся ещё более лохматыми.

– Хуже, – вздыхает он. – Влюбился я, Артём. Как пацан сопливый. А эта рыжая бестия держит меня за шкирку, как котёнка, и это бесит до чёртиков. Я уже и цветы, и ужины, и комплименты – всё, что в арсенале, а она только фыркает и нос воротит, будто я ей в подмётки не гожусь.

Я чуть не поперхнулся виски. Рыжая бестия? Мозг тут же выдаёт картинку: Аня.

Я видел её, когда валялся в больнице. Рыжая, с зелёными глазами, которые смотрят так, будто она уже знает все твои слабости и готова тебя ими ткнуть. Симпатичная, но с таким характером, что, похоже, может вывести из себя даже святого.

– Погоди, – говорю, ставя бокал на стол и прищуриваясь. – Ты про Аню, что ли? Подругу Лены?

Макс кивает, и его лицо становится таким несчастным, что я чуть не ржу.

– Она самая, – стонет он, делая большой глоток. – Эта её ухмылка, этот её взгляд – я как идиот, Артём. Пытался её на каток затащить, думал, романтика, всё такое. А она мне: "Максим, я не люблю мёрзнуть, иди катайся с кем-нибудь другим". И ушла пить глинтвейн с какой-то подругой! Я уже не знаю, что делать. Она то подкалывает, то вообще делает вид, что я пустое место.

Я хмыкаю, откидываясь на спинку стула. Ситуация до боли знакомая. Я делаю ещё глоток.

– Ну, брат, раньше я бы, может, и выдал тебе какой-нибудь совет. Но сейчас я сам в такой же жопе.

Макс вскидывает голову, его глаза округляются, как будто я только что признался, что угнал танк.

– Серьёзно? А Ленка-то что? Я думал у вас уже все, дело близится к свадьбе.

Я криво ухмыляюсь, крутя бокал в руке.

– Она меня добивает, Макс, – говорю я, качая головой. – Я начинаю думать, что со мной что-то не так. На стены уже лезу, а она...

Макс ржёт, чуть не разливая виски, и хлопает ладонью по столу.

– Ох, Артём, мы с тобой в одном болоте! – говорит он, отсмеявшись. – Эти бабы – они как будто сговорились! Аня тоже – то подмигнёт, то подколет, а потом делает вид, что я ей сто лет не нужен. Я уже начинаю подозревать, что она просто развлекается, глядя, как я бегаю за ней, как щенок.

– Может, они просто садистки, – ухмыляюсь, поднимая бокал. – Любят смотреть, как мы корчимся.

– Точно, – кивает Макс, чокаясь со мной. – С Новым годом – полным сил и синергии! За наших мучительниц, брат. И дай бог нам сил, с ними справится.

Мы смеемся и продолжаем травить байки. Макс рассказывает, как пытался впечатлить Аню, подарив ей билеты на какой-то модный концерт, а она сказала, что не любит толпу, и ушла смотреть сериалы с кошкой. Я рассказываю, как Лена чуть не подожгла мою кухню, пытаясь сделать пасту, и как я всё равно не мог отвести от неё взгляд, даже когда она орала на сковородку, будто та её лично оскорбила.

– Знаешь, – говорит Макс, когда виски в бутылке почти кончился, – может, мы с тобой просто лохи. Нормальный мужик бы плюнул и нашёл кого попроще. Без этих их игр.

– Может, – хмыкаю, но мы оба знаем, что это брехня. Ни он, ни я не плюнем.

– Слушай, Артём, а ведь есть идея! У меня же домик за городом. Ну, помнишь, тот, что я от деда унаследовал? Баня там, бассейн, джакузи – всё как в лучших домах. Может, рванём туда? Пригласим наших мучительниц, а? У меня через неделю отпуск, а ты и так на больничном, всё равно дома киснешь. Заберём Лену с Аней, закинем в машину, пока они не успели придумать отмазки, и устроим выезд на природу. Глядишь, в бане или в джакузи они подобреют.

Я хмыкаю, представляя Лену в джакузи. Чёрт, да я бы сам себя в бане запер, лишь бы она туда пошла. Но потом вспоминаю, как она ускользает каждый раз, как я пытаюсь её удержать, и качаю головой.

– Бери выше, брат, – говорю я, ухмыляясь. – Лена скорее меня в этом джакузи утопит, чем согласится туда лезть. А Аня твоя, судя по всему, вообще тебе каток в лицо запустит, если ты её туда потащишь.

Макс ржёт, откидываясь на спинку стула, и его смех такой заразительный, что я не могу не улыбнуться.

– Ну и пусть! – говорит он, размахивая бокалом. – Утопят – так хоть весело будет! Слушай, Тём, я серьёзно. Давай попробуем. Смотри, за городом, в тепле, с вином, с шашлыками – они же не железные. Растают, как мороженое на солнце. А если нет, то хоть напьёмся в хорошей компании, а не вот так, как два лоха, на твоей кухне.

Я прищуриваюсь, обдумывая.

– Ладно. Давай попробуем. Но если они нас там прикончат, я запишу в завещании, что это была твоя идея.

– Договорились! Я займусь Аней, ты – Леной. Уломаем их, как пить дать.– задумывается – А вообще то нет. Давай ты поговоришь со своей и пусть она берет с собой Аньку, а про меня ни слова.

– И как ты себе это представляешь?

– Нормально представляю. Серьезно брат, если сам спрошу, ответ будет один «Нет». А Ленка адекватная девчонка, тебя послушает.

Мы ещё какое-то время болтаем, строим планы, как заманить девчонок в этот загородный рай. Макс, разошедшись, начинает расписывать, как он уже видит Аню в бане, с её рыжими волосами, которые, по его словам, «будут гореть, как огонь, в этом пару». Я подкалываю его, что он скорее сам сгорит, чем она на него посмотрит, а он в ответ обещает, что если Лена опять меня отшёт, то он лично напоит меня до беспамятства, чтобы я забыл своё горе. Виски течёт рекой, и к концу бутылки мы уже не просто ржём, а орём, вспоминая, как однажды в ординаторской разлили кофе на важные документы и пытались их сушить феном, пока не спалили розетку.

– Слушай, – говорит Макс, когда смех стихает, а его глаза уже стеклянные от виски. – Мы же не совсем пропащие, а? Ну, в смысле, мы с тобой – нормальные мужики, да? Хирурги, блин, жизни спасаем, квартиры у нас, тачки, всё как надо. Чего им еще нужно?

Я хмыкаю, чувствуя, как виски делает мои мысли мутными, но смешными.

– Помимо, всего тобой сказанного, что у тебя есть грешки, что у меня. Может они боятся обжечься?

– И не поспоришь брат.

Макс хлопает меня по плечу, чуть не промахнувшись.

– Непреодолимое желание есть, написать ей. Что делать?

– Не писать – язык уже не слушается.

– Поздно – отвечает тот и я поднимаю голву, видя как он держит телефон в руках.

– Тебе кранты – бурчу и встаю, направляясь в ванную.

– Как пить дать.