Текст книги "Осколки грёз"

Автор книги: Кэролайн Невилл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 26 страниц)

– Знакомьтесь, мой хороший приятель Хэл Барнс. Он один из самых известных американских поэтов. Его стихи известны по всей стране. Не раз ему удавалось исполнять свои произведения на сценах за границей и в телевизионных программах – «Произнесенное слово: Отключен» и «Соединенные Штаты поэзии». Мистер Барнс является поэтом-лауреатом округа Куинс в Нью-Йорке. Именно его и привлекла ваша персона.

– А это, так понимаю, наша будущая звезда? Мисс Диннер, вы очень талантливы. Признаться честно, я давно не встречал столь достойных работ. – Господин Барнс дружески пожал мою руку.

Повисшая вокруг нас недосказанность не давала мне покоя. Я вглядывалась в лица мужчин, ожидая объяснения.

– Так на чем мы остановились? Выставку должны вновь открыть в течение трех часов, поэтому у нас еще есть время, чтобы показать девушке арт-пространство. Она утверждает, что ничего не знает о нем. Но для начала я позову второго нашего гостя. Заходите, друг мой!

Я продолжала стоять в ожидании, мое сердце забилось сильнее. И, видимо, оно не ошиблось. Из соседнего кабинета показался знакомый силуэт.

Стэнли.

Я почувствовала, как давно сломанное сердце выпрыгнуло из груди и упало, разбившись вдребезги.

Это он. Он был здесь.

Рука невольно направилась к дрожащим губам. Я не могла поверить собственным глазам, отказываясь принимать действительность, где я снова могла встретиться с ним.

Он изменился. Лицо похудело, а скулы стали еще выразительнее. Веснушки все так же рассыпа`лись по его щекам. Вьющиеся волосы медного оттенка стали намного светлее. Они больше не были растрепаны в разные стороны, как раньше. Приподнятые рукава до локтей оголяли сильные руки с выступающими на них венами.

Но его взгляд… Взгляд небесного цвета остался таким же до боли родным и любимым. Пронзительный и задумчивый, вновь вызывающий знакомый трепет где-то глубоко внутри. В нем не было прошлой пустоты. Несмотря на заметную усталость, тяжесть на веках и потрепанность, я ощущала лишь теплоту, медленно накрывающую меня с ног до головы.

Стэнли.

Я помнила его сломленным мальчиком, бегущим от самого себя. А сейчас передо мной стоял преобразившийся двадцатиоднолетний молодой человек. От него исходила все та же предельная искренность. Убитые вчерашним вечером воспоминания стучали в открытые дверцы сердца, уже забывшего это прекрасное чувство. Я была рядом с ним спустя столько лет расставания.

Он стоял напротив меня, глядя, как влюбленный подросток. Все, что каждый из нас когда-то потерял, находилось здесь. То, что мы так и не смогли пронести с собой. Оставалось только дотянуться, развеять дымку прошлого, так долго разделяющую нас.

– Стэнли, – прошептала я тихо, насколько это было возможно, в надежде, что останусь незамеченной, но мои губы выдали меня.

– Здравствуй, Эмили, – ответил он.

Я неосознанно протянула ему руку, чтобы дотронуться. Когда наши руки почти соприкоснулись, я отошла на пару шагов назад, будто что-то резко ударило меня.

– Нет, нет. Я не могу. Простите, мне надо идти!

Снова все рушилось. Глаза стали заполняться слезами. С каждой секундой я теряла контроль над собой. Выбежав на улицу, я присела на ступеньки около крыльца, съежившись и поддавшись этой слабости. Я зарылась пальцами в волосы, ощущая дрожь по всему телу. Позади послышались шаги, которые быстро затихли. Он сел подле меня.

– Что ты здесь делаешь? – спросила я, все еще захлебываясь от слез.

– Я приехал к тебе, – проронил он с ломотой в голосе.

– Зачем? Что тебе от меня нужно?

– Ты нужна мне, Эмили.

Мгновение мы смотрели друг на друга. Оставшись наедине с тремя годами тишины, между нами пробегал холодок отчаяния.

– Не знаю, что сказать и с чего лучше начать… – продолжил он. – Не знаю, захочешь ли ты вообще выслушать меня.

– Чего хочу я? – душераздирающим криком сорвалось с моих губ. – Я хочу стать счастливой, но не могу сделать этого из-за тебя, понимаешь?

Он был настолько близко, что я могла бить руками об его грудь. Стэнли не шевелился. Ждал, пока я совсем ослабну, и укутал меня в объятия.

– Я больше не хочу делать тебе больно, поэтому вернулся тогда, когда понял, что не причиню прежнего вреда. Столько чертовых лет я думал только о тебе. О том, как поступил с тобой.

Его дыхание обжигало, как когда-то давно. Мне нужно было отдалиться, чтобы не подпустить его снова, не подпустить его слишком близко.

– Я ужасно вымоталась, Стэнли. Ты оставил меня одну, выбросил в неизвестность, позволив потерпеть крушение на собственном корабле. Ты не знаешь, через что мне пришлось пройти. Не хочу снова остаться ни с чем…

– Я понимаю, Эмили, поэтому не жду, что ты простишь меня. Но я прошу, пожалуйста, давай вернемся обратно. Ты должна пойти со мной.

– Мне правда хочется верить… – не подумав, произнесла я вслух. – Но…

– Последний шанс. Последний гребаный шанс. Доверься мне, – повторял он, застыв в ожидании моего ответа.

Я покачала головой:

– Ладно.

Некоторое время мы продолжали играть в гляделки, пытаясь понять, как выбраться из этого сна, не поранившись.

Первым поднялся Стэнли. Он протянул руку, чтобы помочь мне встать. Он робел, когда прикасался ко мне. Боялся, что так только оттолкнет.

На этот раз мы вышли в противоположную сторону. Постепенно коридор стал увеличиваться в размерах. Спустя пару извилистых проходов впереди стал виднеться выставочный стенд, преграждающий дорогу дальше. Черный цвет имитировал рамку, а сам фон состоял из неразборчивого текста, в центре которого и расположилась основная надпись: «Всему начало – любовь». Чуть ниже были видны имена авторов выставки: Эмили Диннер и Стэнли Фриджерс.

– Почему здесь мое имя?

– Тебе нужно пройти вперед, чтобы найти ответ на этот вопрос.

Я не видела ничего, кроме темноты и собственной тени, отскакивающей от невзрачного света лампочек. Тревожность прокрадывалась под кожу. Готова ли я была заново нырнуть в пропасть, из которой так хотела выбраться?

Шаг.

Еще один.

Лабиринт собственных сожалений затянул меня слишком далеко.

На горизонте показался первый проблеск образов. Я оказалась посреди комнаты. Со всех сторон виднелись фигуры застывших всплесков краски. Много букв и манекенов, запятнанных всеми цветами радуги. Прожекторы явно направлялись к картине, ожившей прямо здесь. Все, что было нарисовано, так или иначе стало художественным воплощением в виде скульптур. Вблизи слаженно читались строки:

 
Мое тело исписано краской,
Алфавитом из тысячи фраз.
И из них на моем лице маска,
Под которой не видно глаз.
 

Мои стихотворения. Я помнила их все наизусть. Столько времени прошло. Вдохновение давно покинуло меня. Но, может, несмотря ни на что, оно все еще продолжало жить и биться где-то под сердцем?

Прозрение пришло позже. Моя книга со сборником стихотворений все это время была у него.

– Ты сохранил их, – произнесла я с какой-то долей облегчения, всматриваясь в очертания Стэнли, стоящего чуть поодаль.

Переступив еще один порог, я услышала мелодию, плавно отражающуюся эхом от стен. Здесь все было иначе. Сейчас передо мной стоял проигрыватель. С потолка свисали разные музыкальные ноты. Повсюду было много зеркал, в отражениях которых виднелись влюбленные пары. Еще один выступ, ведущий к картине, где пастельный закат смешивался с волной из аккордов. Я повернулась к следующим строкам:

 
Наши чувства хранят на пластинках,
Исполняя симфоний поэмы.
Мы оставим свой след в картинках,
Если спросят нас завтра: «Где мы?»
 

Бесконечные коридоры походили на головоломки. Цветовая гамма сменялась с одной на другую, и вместе менялись с ней сами локации. Композиция из нескольких картин провожала меня в следующую комнату. Первое полотно изображало два покалеченных сердца, продолжающих биться в теле парня и девушки. Темно-алые, истекающие старыми чувствами. Пройдя чуть влево, я увидела другой эскиз: на сердцах появились пластыри, а двое влюбленных держались за руки. За ними поднималась буря и светило солнце. Их любовь излечила мелкие шрамы, нанесенные когда-то в прошлом. Между картинами в ряд выстроились строки:

 
Два сердца на полу: одно мое, но два твоих,
Я отдала тебе свое на сохранение.
Неважно, сколько в настоящем штормовых,
Я за тобой, и в этом исключение.
 

Я не могла дышать. Все это было посвящено мне и нашей истории, изложенной в гармонии между живописью и поэзией. Настолько прекрасно и завораживающе, что все слова сейчас были бы излишни. Я пробегала мимо бессчетного количества картин и фраз, чувствуя, как глаза вновь наливались слезами. Слезами истинной радости.

Меня ждал последний поворот, ведущий к самому концу моего путешествия по придуманной когда-то Вселенной. Или началу?

Как только я собралась переступить порог, рука Стэнли дотронулась до моей.

– Даже если у нас ничего не получится, я хочу, чтобы ты знала, – он тяжело сглотнул и поднял взгляд на меня, пытаясь закончить начатое. – Ты всегда была моей мечтой среди всего звездного неба.

Не выпуская меня из своей хватки, он прошел вместе со мной до конечной точки.

Внезапно зажглись десятки искусственных свечей, невинно выдающих еще одну картину, совсем не похожую на остальные. Я долго всматривалась в детали и не могла припомнить ни единой строчки, которая хоть как-то могла относиться к ней. В один момент подсветка появилась у гравировки новых четверостиший. Постепенно вчитываясь, я осознала, что это был почерк Стэнли. И его стихотворение для меня. Я все еще любила его, и это мгновение могло стать возрождением того, что когда-то раскололось.

Я развернулась, чтобы найти его. Глаза метались от строчек до предметов в этой пустой комнате, пока не заставили замереть на месте.

Стэнли стоял на одном колене с открытой коробочкой в руках. Внутри ее лежало крохотное изящное кольцо из розового золота с бриллиантами по краям.

– Черт, мне столько нужно тебе сказать, – он волновался, голос дрожал, а глаза боялись потерять меня из виду. – Хотя бы о том, что люблю тебя.

Глава 6. Стэнли

Искусство. Несомненно, оно играет большую роль в жизни человека. Перед тобой нет никаких препятствий. Здесь только ты творец и тебе решать, как передать то или иное видение собственного мира, полного переживаний, мыслей и идей через призму художественных образов. Искусство – это способ доказать самому себе, что ты существуешь, это процесс, где присутствует полная творческая свобода. Что может быть лучше?

Каждый вид искусства по-своему уникален и имеет право быть услышанным во всем мире. Архитектор использует чертежи, чтобы проектировать схемы зданий; скульптор с помощью камня создает объемные фигуры; композиторы придумывают мелодию благодаря музыкальным инструментам.

Что насчет художника? Я никогда не видел себя им, даже если и сильно грезил этим. Мне казалось, что все наши мечты в какой-то степени несбыточны или исполнимы лишь частично, и это не зависит от нас самих. Я думал так, пока не встретил Эмили – девушку, способную перевернуть мой мир. Именно ей удалось увидеть во мне возможность стать тем, кем я и являлся на самом деле. Мое предназначение таилось в ней. Она была моим вдохновением, способным воссоздать прекрасный мир иллюзий на бумаге, используя при этом всего пару цветов и воображение. Каждый раз, когда я прикасался к белому листу, чтобы начать, меня терзали сомнения, изо дня в день твердящие, что я ни на что не способен. Раньше меня всегда пугала скрытая за ним неизвестность, но со временем мне удалось перебороть свой страх. Страх собственного «я». Самым сложным в начале пути было поверить в самого себя, поэтому я так отчаянно искал того, кто сможет сделать это за меня. Нашел, но так же быстро и потерял.

Поток мыслей постепенно начинал свой круговорот по новой. Время от времени я отрывал взгляд от бумаги, поднимая голову и сосредоточенно рассматривая блики в темноте. Я молча уткнулся в потолок, пытаясь отвлечься, подсчитывая количество затухающих лампочек по десятому разу. Нужные слова все никак не находили своего места. Хорошо знакомая мучительная ночь, когда часами можно было наблюдать за потоком машин за окном, в один миг превратилась в бессонные дни с приступом жара и пылающим от предвкушения телом. Карандаш скрипел между зубами, прокручиваясь на триста шестьдесят градусов.

«Ну же, Стэн, ты должен это сделать, – повторял я себе, когда хотел бросить эту затею. – Это самая малость по сравнению с тем, что она сделала для тебя. Не будь придурком!»

Схватив с подоконника белую баночку с антидепрессантами, я достал пару таблеток и выпил, пытаясь избежать нарастающего волнения. Я повернулся в сторону открытой бархатной коробочки. Потянулся за ней, чтобы в очередной раз прокрутить в руках кольцо. Его изготовил на заказ один из лучших ювелиров штата Калифорния. Мне хотелось подобрать для Эмили по такому особому случаю что-то нейтральной цветовой гаммы. Розовое золото могло подчеркнуть ее чувствительность и нежность. По крайней мере, я верил в это.

Три дня я сидел над исчерканным клочком листа. И как мне вообще пришла такая безумная идея? Мало того что я не мог элементарно придумать тему, так еще и эта рифма, без которой невозможно было вообще построить стихотворение. Если верить истории поиска моего компьютера, то я провел за изучением теории и самих основ поэтики почти месяц, но так и не смог ничего из себя выжать. Так, мне приходилось пробовать себя в роли творца-неудачника до тех пор, пока озарение не настигло меня в тот момент, когда я меньше всего его ожидал. Я чувствовал порыв, исходящий из самого сердца, словно весь мир в одно мгновение уходил на второй план, и все, что когда-то существовало, – исчезало, оставляя меня наедине с этим безудержным потоком вдохновения. То, к чему нельзя прикоснуться, нельзя сохранить в заметках и просто услышать. Но то, что всегда можно почувствовать и сберечь. Нечто, похожее на невесомость и яркую вспышку, редко появляющуюся в небе. Я много раз убеждался в том, что такой порыв связан с рождением Музы – прекрасной юной богини, дарующей желание творить.

Все это время Эмили была для меня той самой Музой, которая нежно нашептывала видение моих картин, где каждое ее касание разжигало непреодолимый жар в груди. Рядом с ней мне хотелось рисовать – создавать, пропитывать душой все свои произведения. Я был готов на все, лишь бы никогда не расставаться с ней.

Несомненно, все вокруг твердили, что Муза непостоянна и в любой момент может исчезнуть, покинуть своего создателя, вновь оставив его в гордом одиночестве. Наверное, как и все, я боялся этого опустошения, поэтому хватался за нить, не замечая, как она истончается. Мне стоило и дальше продолжать напоминать себе одну простую и важную вещь: невозможно угнаться за признанием и славой, оставаясь при этом наедине со своей возвышенной страстью. Как только человек переступает эту грань, Муза тут же растворяется в воздухе, а вместе с ней уходит и вдохновение, на смену которому приходит глубокое опустошение.

Я рассуждал об этом на протяжении нескольких часов, и только тогда, когда все мои раздумья смешались в одно, я схватил в руку карандаш и принялся выписывать все, что первым приходило в голову. Писал, дополнял, перечеркивал. Я старался, чтобы стихотворение было искренним. Мне хотелось заново признаться Эмили в своих чувствах, спрятанных между строк. То, что для нее было самым дорогим. Она писала, чтобы найти отдушину, изнанку карты внутреннего звездного неба. Ее слова смогли зажечь во мне свет, и теперь я должен был сделать то же самое.

Поставив финальную точку, я изучающе взглянул на текст, пытаясь разобрать обрывки фраз, раскиданные по разным углам.

Моя Муза

 
Ты подобна красе Моны Лизы.
Не романтик я, но все же душа
Вдохновение ищет в эскизах,
Где глаза твои цвета – весна.
Беспокойное сердце расскажет,
Как твои я помнил черты.
Тонкой кистью полотна размажет,
Все картины со строчек взошли.
В композициях встреч исцеление:
В наших судьбах, что просят творить.
Я в поэзии видел спасение,
Без тебя моим образам гнить.
Моя Муза, ты веришь в искусство,
Где любовь рисует дуэт?
Мы палитрой разбудим чувства.
Я – художник, а ты мой поэт.
 

Повторно прочитав, я понял, что у меня совершенно нет писательского таланта, но я все равно гордился собой.

На улице светало. Я не заметил, как просидел за столом оставшиеся часы сна. Свежий воздух проникал сквозь открытое окно, принося с собой влажность от ночного дождя, заглушающего все остальные звуки. Казалось, что весь город еще крепко спал вместе со своими жителями, мягко укрывая их пеленой тумана, в котором терялись верхушки небоскребов.

Не дожидаясь девяти часов, я схватил синюю папку со старыми набросками, предварительно сложив в нее свое стихотворение вместе с книгой Эмили.

Алан Говард поручил своим людям провести сегодня первый пробный показ перед самим открытием, где из присутствующих могли быть лишь организаторы, включая меня. Нужно было досконально проверить все мелочи до прихода Генри. И заплатить директору оговоренную сумму в благодарность за любезность и помощь: он успел сменить тематику выставки, нанял квалифицированных специалистов в области организации и обеспечил реквизитом, который позаимствовали из ближайших театров. Признаться, я не ожидал, что он так быстро согласится в кратчайшие сроки переделать все, о чем он договаривался с моим арт-продюсером. Двойная оплата за молчание расторгла их деловые отношения. Мне пришлось как можно дольше оттягивать их встречу с Генри, чтобы избежать ненужных публичных скандалов. Как бы это ни звучало глупо, но сильная конкуренция способна нарушить даже самое крепкое сотрудничество. Таковы правила игры любой крупной компании, где ты являешься либо простой пешкой, либо королем.

Такси подъехало к отелю ровно к назначенному времени. Не хотелось лишний раз светиться в городе, чтобы не нажить себе еще больше неприятностей, которых мне и так хватало по горло. Фреду пришлось назначить внеплановый выходной из-за непредвиденных проблем с перевозкой оставшихся в Калифорнии картин: они оставались под присмотром корпорации, хотя по праву принадлежали мне. Генри стоило позаботиться о двойной охране столь значимых объектов, а не оставлять их на поручение еще одной молоденькой секретарши, вряд ли смыслящей в столь жестоком бизнесе. Трудно было спорить с тем, что раньше я сам выживал в этой среде. Парень, у которого не было за спиной уверенности в будущем, лишней копейки за душой и умения сказать простое «нет» своему агенту и прочему персоналу, окружавшему меня. Когда-то это безумие должно было прекратиться. По крайней мере, жизнь явно научила меня винить во всех проблемах самого себя и уметь вертеться даже в самых безвыходных ситуациях.

– Мистер Фриджерс, рада вас видеть, – произнесла одна из подопечных начальника, встречая у дверей здания.

Ослепительная улыбка девушки смешивалась с цветом вызывающей красной помады и сдержанного платья-футляра жемчужного цвета. Никогда не понимал подобного выбора дресс-кода для творческих организаций. Такой стиль уже давно изжил себя, или, по крайней мере, еще остался только в каких-нибудь офисах. Мне всегда казалось, что одежда в таких заведениях должна играть немаловажную роль для привлечения новых клиентов и посетителей, соответствовать указанной тематике.

– Взаимно, Ханна, – вежливо ответил я.

– Меня предупредили, что вы приедете заранее. Господина Говарда еще нет на месте, но он поручил провести для вас экскурсию по залам. Все почти готово, осталась всего пара штрихов. Мы постарались учесть все ваши пожелания, чтобы воссоздать что-то схожее с чертежами, которые вы нам прислали, – произнесла она будничным тоном, после чего продолжила: – Если возникнут какие-то вопросы, задавайте. У нас еще есть время, чтобы внести изменения. Пройдемте за мной.

Галерея, где разместили мои полотна и стихотворения Эмили, являлась частью крупной библиотеки в Нью-Йорке. Такие мероприятия были направлены на работу с художниками. Ведь именно они чаще всего заинтересованы в публичных показах. Однако на этот раз это была не просто очередная банальная выставка с кучей картин, расположенных в ряд друг за другом. Эта идея начала крутиться в моей голове еще с самого первого прочтения, полного воодушевления от книги Эмили. В тот момент, когда я покинул Уайт-Плейнс и уже поздно было возвращаться обратно, чтобы вернуть ее. Так, за все три года она сумела не дать потухнуть моей надежде, продолжающей жить с одной только мыслью о Лилу.

Основная демонстрация проходила в нескольких экспозиционных залах, поделенных на скромные комнаты, в каждой из которых располагались отдельные маленькие миры. Мне пришлось разработать не одну концепцию раскрытия всех стихотворений по отдельности и соотнести с моей живописью.

Компания Ханны начала немного раздражать, когда она ненавязчиво пыталась расположить меня к себе через непонятные и скучные намеки, поэтому я решил прогуляться по оставшимся коридорам в одиночестве, ссылаясь на плохое самочувствие.

Я подолгу рассматривал все залы, но в одном из них провел больше всего времени. Он был оформлен под небольшую танцевальную площадку с коричневым ламинатом, мраморными колоннами и кремовыми стенами, на которых висели эскизы пар, склоняющихся в реверансах. Воспоминания бились в конвульсиях при малейшем упоминании первой встречи, когда я пригласил ее на медленный танец. Если любовь с первого взгляда и существовала, то это точно была она. Задержавшись еще ненадолго, я вновь продолжил свое путешествие.

Приходилось учитывать не только визуальную сторону, но и освещение в каждом отдельном помещении, где картины были полностью изолированы от прямого попадания солнечных лучей. Нужно было проверять положения самих полотен, находящихся рядом друг с другом. Мне хотелось, чтобы встреча с произведениями оставляла свой отголосок в сердцах людей. Так, следующая комната была полностью оснащена морской атрибутикой: настенные пейзажи, голубая ткань, свисающая с потолка и имитирующая волны, пол из кварцевого песка. Пространства здесь было намного меньше, чем в предыдущих залах, но это все так же завораживало. В углу стоял мольберт с нарисованными на полотне частями слов.

Наверное, я пробыл в стенах этого здания несколько часов, и все проведенное там время мне казалось, что я заново знакомился с такими разными, но при этом близкими нашим с Эмили взглядам на те или иные чувства, выраженные в непохожих перспективах. С портретов на меня глядели судьбы несуществующих персонажей, мечтающих стать услышанными. Так странно, но я будто чувствовал их живыми, видел насквозь их душевное состояние. Стоило посмотреть на них под другим углом, как с каждым разом улавливались новые изменения и детали: нечто необыкновенное и прекрасное в самом простом. Живописная поэтичность и никак иначе. Я окунался в прошлое, переживая все те же эмоции здесь и сейчас, как когда-то раньше вместе с ней.

Когда я вернулся обратно, Алан Говард попросил меня подняться в его кабинет.

– Вот копия договора, – он в спешке протянул мне бумаги в файле. – По поводу процентов с продаж… Вы уже определились?

– Да. Меня вполне устраивает ваше предложение, поэтому ничего менять не будем. Но, – я немного помедлил, прежде чем сказать. – Все картины в выставочном зале не продаются. На тот случай, если вам будут писать коллекционеры или инвесторы. Наверное, нам стоит прописать об этом в девятом пункте.

– В этом нет нужды. Я все прекрасно понимаю.

– Тогда я даю одобрение на открытие, – с долей облегчения произнес я.

– С вами приятно иметь дело, молодой человек.

Постепенно в коридоре стали слышны посторонние звуки, нарастающие с каждой секундой. В конце концов мне удалось распознать взбешенный голос Генри, который можно было разобрать только по одной его низкой ноте:

«Что за хрень здесь творится? Немедленно позовите директора! Сейчас же!»

В тот момент, когда мы начали закреплять наш договор рукопожатием, в кабинет влетели два человека.

– Простите, пожалуйста! Я сказала мужчине, что вы заняты и у вас назначена деловая встреча, но он начал мне угрожать, – голос девушки задрожал.

– Оставь нас, – строго отрезал ей начальник.

Как только менеджер переступила порог, Генри набросился на генерального директора, но я вовремя успел перехватить удар.

– Успокойся, – сдержанно ответил ему, все еще держа его руку.

– Заткнись, придурок, я не давал тебе слова! С тобой я разберусь позже, – теперь он уже повернулся в сторону моего напарника: – А ты, сволочь, хочешь сказать, что так просто пошел на поводу у этого сопляка? Ха! Да он никогда сам не видел таких денег, которые наверняка предлагал тебе!

– Я пополнил его счет еще до того, как ты вломился.

Зловещий смех тут же сменился на выражение лица со слегка приподнятыми бровями, чуть ли не доходящими до корней волос. Его начали одолевать неподдельное любопытство и интерес к сложившейся ситуации, в курс которой он не был введен.

– Что?

– Все верно. Десять миллионов долларов, – подтвердил мои слова вжавшийся в угол Говард.

Ноздри Генри стали широко раздуваться. Нервно дергался правый глаз. Труднее всего ему удавалось сдерживать нарастающий гнев. Он был готов накинуться на всех в любую секунду, по очереди заставляя страдать. От прилива эмоций у него покраснели уши. Генри медленно разминал кулаки, предвкушая наступающее поражение.

– Вот как, значит, – он начал растягивать предложения. – Ты труп. Один звонок – и все твои пожитки окажутся вместе с тобой на улице.

– Ты немного опоздал, Генри. Вся доля, по праву принадлежащая мне, включая дивиденды, лежит на моем счету, а остальная часть уже как три дня хранится в банке.

– Какая доля, ублюдок? Ты не заслужил и цента! Пара моих звонков – и от твоих денег ничего не останется!

– Не уверен, что подобное сойдет тебе с рук. Взгляни на это, – я сбросил Генри на пол, и пока он, сидя на коленях, разминал свои онемевшие кисти, поднес к его лицу копии всех расписок. – Ничего не узнаешь? Давай напомню. Это сделка на нелегальные перевозки за границу. Вот еще одна, только на продажу поддельных картин. Мне продолжать?

В тот момент, когда я закончил говорить, Генри умудрился размахнуться и рассечь рукой воздух. Я вовремя увернулся, но часть удара все же пришлась по виску. Секундный туман из-за головокружения быстро рассеялся, и я смог разглядеть через эту пелену нахальную улыбку свихнувшегося мужчины. Ему хватило небольшой паузы, когда он снова бросился бежать на меня. На этот раз я уверенно ответил на его встряску. Он попытался отойти назад, но сделал это недостаточно быстро, пропустив мощный удар в солнечное сплетение. Бывший арт-продюсер согнулся вдвое от боли, не удержавшись на ногах, упал грудью на пол. Не раздумывая, я наверняка добавил ногой по коленке.

– Тварь! – взревел он во все горло, обнажая оскал зубов. – Ты же не думаешь, что я позволю тебе так просто растоптать меня, не потянув за собой?

Пытаясь отдышаться, я усмехнулся в ответ.

Напуганный до смерти Алан Говард, наконец, нашел в себе силы, чтобы преградить путь этому психу, встав между нами.

– Прекратите сейчас же, или мне придется вызвать полицию!

– Твоя репутация потянет тебя на самое дно. Ни одна компания не возьмется за твою писанину. Ты потеряешь все, обещаю.

– Мне нечего терять, Рассел. Уже нечего. Напротив, я делаю все, чтобы выйти из этого дерьма, в которое я себя втянул.

В глубине души я понимал, что когда-то должен был столкнуться с такими обстоятельствами. Я хотел известности и славы, но точно не такой ценой.

Дни тянулись медленной и мучительной рутиной в ожидании встречи с Эмили. Я боялся, что смогу упустить ее из вида, поэтому всегда приходил к самому открытию и уходил поздней ночью, когда последний персонал покидал здание.

После недавнего инцидента мы особенно неплохо поладили с Аланом Говардом, поэтому он любезно выделил мне небольшую комнату на втором этаже в самой библиотеке.

Я вглядывался в лица посетителей из раза в раз, пытаясь найти в них знакомые глаза. Оставалось только ждать. И, как оказалось, это время настало неожиданно быстро, словно судьба сама решила не оттягивать наше роковое свидание.

Утро воскресенья началось с принятого ритуала: выставка открывала свои двери для всех желающих ровно в восемь ноль-ноль, когда на улице уже собиралась приличная толпа людей. На самом деле я даже и не мог представить таких огромных посещений, хотя все же догадывался об успехе своей задумки. Наверное, такой показ был одним из лучших, если можно было сравнивать его с предыдущими.

Я всегда сторонился подобных скоплений людей, стараясь остаться незамеченным, поэтому обычно зависал на балконе, с которого открывался прекрасный вид на все залы. Мне нравилось смотреть за бесконечным потоком людей, интересующихся искусством, повседневно умирающим под гнетом современности. Такие показы вселяли в меня надежду, что этот мир еще способен стать лучшей версией себя.

– Стэнли! Можешь подойти к нам на пару слов? – сквозь свои мысли едва я смог расслышать просьбу Говарда, находящегося в компании двух мужчин.

Неохотно покинув свое укромное местечко, я направился в сторону стенда, ведущего в самый эпицентр художественного творения. Пройдя несколько футов, я стал внимательнее рассматривать издалека деловых партнеров своего нового друга, и чем ближе я подходил, тем отчетливее стал находить в них что-то знакомое.

На мгновение я обомлел, увидев перед собой человека, который раньше был для меня примером для подражания. Точнее, всего лишь самого известного художника последнего десятилетия. От столь внезапного появления у меня едва не отвисла челюсть, но все же я нашел в себе силы склонить голову в знак приветствия.

– Знакомься, мой коллега по бизнесу и по совместительству художник – Алистер Донжуа. Я много рассказывал ему про тебя, и он очень впечатлился вашими с Эмили работами. Мы решили, что было бы неплохо позвать ее для обсуждения деталей контракта.

– Контракта?

От услышанного в глазах слегка зарябило, а по голове словно начали бить маленькие молоточки. Многие слова стали пробегать мимо меня. Пространство вокруг вовсе было замылено. Я держался одной рукой за плечо Говарда, а другой – за мистера Донжуа. Они вдвоем помогли мне добраться до кабинета и усадили за стол, чтобы выпить воды. К счастью, у меня всегда при себе лежали в кармане таблетки, поэтому я поспешно выпил их.

Я успел прийти в себя ровно к тому моменту, когда из-за двери послышался ее голос. Мне хотелось бежать. Бежать к ней со всех ног, но я тут же помедлил, опасаясь все испортить. И только когда кто-то произнес мое имя, я вышел вперед.

Эмили медленно подняла глаза, и наши взгляды встретились спустя годы терзаний вдали друг от друга. Мы оба замерли, будто выжидая, когда все встанет на свои места.