Текст книги "Осколки грёз"
Автор книги: Кэролайн Невилл
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 26 страниц)
Внезапно прожектора развернулись к самому центру, отдавая блеклым желтым оттенком. Никто из нас не заметил стоящего в середине сцены Чарльза, расположившегося на одном из стульев прошлой постановки «Вишневого сада».
– Присаживайтесь, – устало проговорил он и направил свой взгляд в нашу сторону. Тревожное молчание повисло в воздухе на несколько минут. – Я пришел к вам с неприятной новостью. Есть большая вероятность того, что ближайшие выступления перенесут на неопределенный срок, или вовсе наши голоса больше никогда не прозвучат в этих стенах. Прежде чем вы захотите высказать свои возмущения, скажу, что я сам узнал об этом только сегодня и, увы, ничего не смогу с этим поделать. На днях должен приехать один из известных деятелей искусства, чтобы презентовать свои работы. Как оказалось, он забронировал за собой это место несколько недель назад. Смею заявить, что мистер Говард повелся на немалые деньги, которые ему предложили за аренду этой части театра. Однако мне все же удалось выбить для нас последнее выступление в выходные. Но это еще не все. Есть вероятность, что если мы не найдем нового инвестора, то в ближайшее время театр выкупят.
Каждое слово Чарльза отдавало звоном в ушах. Сердце билось в груди, предчувствуя наступающий конец.
Я оглянулась на всех, кто за последние месяцы стал мне родным. Все они были моей маленькой семьей, к которой я сильно привязалась. Разве путь к исцелению мог так просто оборваться?
– Нам нужно бороться! – выкрикнула я, поднявшись с сиденья.
– У нас нет таких денег, Эмили, и вряд ли они вообще появятся. Мы в дерьме, как вы любите говорить. Ходят слухи, что за театр предлагали свыше десятка миллионов долларов. Нам ничего не остается, как просто принять этот факт к сведению. Я могу лишь посоветовать вам приглядеться к новой работе в другом месте. Очень жаль, дети мои.
Чарльз медленно поднялся со стула и, не смея взглянуть каждому из нас в глаза, растворился за кулисами, как актер, навсегда оставивший свою роль.
Мы все сидели неподвижно до тех пор, пока постепенно зал не стали покидать актеры, погруженные в свои мысли. Хизер сидела рядом до последнего ушедшего, пока мы не остались одни.
– Это конец? – с отчаянием в голосе я спросила подругу.
Ответа не последовало. Ее карие глаза хватались за самое дорогое, что у нее было. Театр «Бомонт» мог стать для нее билетом в мир кино, о котором она так давно мечтала. Роли Хизер были культовыми и привлекали к себе внимание известных агентств, не раз пытавшихся выкупить ее как вещь. Она боялась стать марионеткой в их руках, поэтому считала эти предложения несуразными. Хизер хотела добиться всего своими силами в пределах этого дома искусства.
– Нам пора, – вскоре произнесла она, и мы покинули здание.
Направляясь домой, я погрузилась в свои мысли, которые были заполнены ноющей болью. Все, что я когда-то любила – театр, поэзию, Стэнли, Мию, – все так или иначе покидало меня. Они растворялись в воздухе, оставляя после себя лишь едкий пепел. Стоило мне прикоснуться к чему-то действительно дорогому, как в один миг я теряла то, что так и не смогла по-настоящему обрести.
Невыносимые и мучительные месяцы реабилитации Мии после операции привели к положительным прогнозам. Но так продолжалось до того момента, пока врачи случайно не обнаружили воспаление в ее легких, которое проходило бессимптомно на фоне поражения быстроразвивающейся пневмонии. Несмотря на это, она продолжала шутить и до изнеможения смеяться дни напролет, но я чувствовала, что внутри она тяжело борется. Я не могла смотреть на Мию без слез. В последний вечер я была рядом с ней. Ее шутки разбавляли напряженность, царившую в воздухе, но даже они не могли заставить меня перестать замирать от страха и смотреть на часы и кардиомонитор. Подруга боролась за жизнь до последнего, пока последний удар сердца не оставил после себя наступившее затишье.
После этого я еще больше возненавидела Стэнли за то, что он оставил меня одну, когда я так сильно нуждалась в поддержке. Мне пришлось одной заново подниматься на ноги, идти вперед и делать вид, что ничего никогда во мне не ломалось. Его молчание будило во мне старые чувства, которые то и дело норовили вылиться наружу. Каждый раз я заполняла эту гнетущую тоску строчками. Так я справлялась с грузом на душе, подбадривая себя тем, что мысленно Стэнли читал мои признания, теряющиеся между грудами бумаг на моем столе.
Глава 2. Стэнли
– Какого черта, Фриджерс? – мой арт-директор Генри Рассел с яростью влетел в студию. Бросив на стол стопку бумаг, он с недовольством ждал ответа. – Надеюсь, у тебя была веская причина.
Он пробежался глазами вокруг, пока его взгляд не остановился у стола, заставленного четырьмя кружками и заметными возле них пятнами.
– Опять мучит бессонница? – на секунду обеспокоенно, но сдержанно бросил мне Генри.
– Снова, – произнес я, уже смирившись с таким распорядком дня. – Зато посмотри, что мне удалось сегодня написать. Помнишь, я недавно закончил цикл своих картин? Так представляешь, эти работы раскупили все до единой буквально на следующий же день на одном из аукционов!
– Неплохо, неплохо, весьма неплохо. Ты не перестаешь меня удивлять. Твои картины хороши, поэтому такой интерес к ним весьма оправдан. Однако это не отменяет и того, что я все еще жду объяснений, Стэнли! Может, хватит ходить вокруг да около? Иногда мне кажется, что ты совсем забываешь о том, как здесь оказался.
Строгость черного костюма мужчины напрочь заслоняла пробивающиеся сквозь окна солнечные лучи Сан-Хосе, города, прозванного столицей Кремниевой долины. В этот раз Генри смог сочетать свое раздражение даже с одеждой. Вся энергичность и позитив, обычно излучавшиеся от его повседневной ауры, внезапно куда-то исчезли. Он сел на первый попавшийся не запачканный красками стул и решил продолжить сверлить меня свирепым взглядом уже сидя.
– Мне кажется, что я готов выйти в свет, на новый уровень, – неуверенно, но спокойно ответил ему я.
– Что ты только что сказал?
Генри подошел ближе ко мне, приложив руку ко лбу, видимо, чтобы проверить, не случилось ли у меня какого-то обострения из-за недосыпа.
– Тебе не послышалось. Я хотел сказать тебе об этом чуть позже, когда точно получу ответ от администрации, но ты сам все узнал.
– Хочешь сказать, что спустя два года ты решился сдвинуться с места? Святые небеса, неужели они услышали мои молитвы!
– Ты же скептик, Генри.
– После таких новостей не только в Бога поверишь, – минутное молчание сменилось победным ликованием. – Но почему именно Нью-Йорк? С нашими-то связями ты мог бы отправиться в любую точку мира, а не заезженный город небоскребов и свободы.
– На то были свои причины, о которых тебе не обязательно знать. Или мне все же стоит передумать?
– Иногда ты бываешь самой настоящей занозой в заднице. Ты же понимаешь, что меня тоже нужно вводить в курс дела? Твоя самодеятельность не прописана у нас в контракте.
Отчасти он был прав, но за столько лет я так и не смог привыкнуть к тому, что кто-то имеет надо мной власть.
Первые мои выставки после переезда проходили в пределах университета Синта Аведа в Сан-Хосе, где меня и заприметил Генри Рассел, которой впоследствии стал моим агентом, проводником в мир искусства. Он был вторым управляющим в компании «Велесарт», одной из крупнейших в Калифорнии, слухи о которой не раз мелькали в стенах кампуса. Наверное, каждый мечтал хоть раз оказаться в этом месте. Несколько месяцев после одобрения и утверждения моей кандидатуры на должность художника прошли как в бреду. Практически сразу же мы заключили договор о нашем с Генри дальнейшем сотрудничестве. Дни казались бесконечными за постоянными подписями и собраниями необходимых документов, но во мне только начинал разгораться интерес.
Первое время приходилось туго, потому что в кратчайшие сроки нужно было написать несколько работ для первого крупнейшего показа в картинной галерее. Поначалу я был всего лишь отвлекающим зрелищем перед настоящими звездами, но позже слава настигла и меня. Только я предпочел остаться в тени. Мне пришлось выбрать путь невидимки, навсегда забыть о том, кем я был на самом деле. Никто точно не знал, как выглядел известный художественный деятель, за чьи полотна боролись на голову отбитые олигархи со всего штата.
– Завтра вылетаем первым же рейсом. Нас встретят в аэропорту. Осталось решить вопросы насчет проживания. Займешься ими?
– Считай, что я уже решил эту проблему. В этот раз, старик, мы точно мелочиться не будем. Только сегодня я продал твое искусство за двести тысяч долларов! Объясни мне только одно, почему с такими бабками ты до сих пор здесь? – Продюсер закинул руки за голову, запрокинув следом на стол свои до блеска начищенные лакированные туфли.
– Ты же знаешь, что такая жизнь мне не по душе. Я не чувствую себя частью сборной элиты, которая только и делает, что раскидывается деньгами. Для счастья мне нужен только мольберт, пару красок, кисть…
«И Эмили», – вновь напомнил себе, будто опасаясь забыть ее имя.
– Я, конечно, был в курсе, что все художники больные на голову, но теперь точно в этом убедился. Если выставка завлечет известных личностей, то поверь, тебе просто некуда будет деться. Ты станешь звездой, и тебя будут ждать уже совсем другие правила. Подумай об этом.
– Непременно, если в моем плотном графике найдется свободная минутка для подобных размышлений.
– Ты недооцениваешь свои возможности и постоянно топчешься на одном и том же месте. Тебе определенно нужно расслабиться. Бар? Джакузи? Можем позвать девчонок. Видел бы ты, какие недавно к нам пришли менеджеры! – Генри с противной животной ухмылкой уставился на меня, специально сделав акцент на последнем сказанном предложении.
– Пожалуй, я откажусь.
– Ты просто невыносим. Кажется, у меня начинается непереносимость твоего окружения, поэтому оставлю тебя одного. – Генри подхватил папку с договором и растворился за пределами кабинета.
К горлу мгновенно подступила тошнота. Прошло столько времени, а я все еще продолжал жить двумя жизнями, и ни одна из них мне не подходила. Как же я хотел убраться к чертям из этого места: оставить позади кучи написанных картин и славу, которая так или иначе принадлежала неизвестному М. Фриду. Все вокруг было таким же ненастоящим, отчего я еще больше стал ненавидеть свою одержимость живописью.
Я ненавидел бесконечные дни напролет в подсобках мастерских. Постоянные переезды из-за торгов картин. Необходимость вечно скрывать личность, которую так и не смог подавить. У меня было много поклонников, достаточно эфемерная известность. Я нравился всем. Всем, но только не самому себе.
Легкие до изнеможения забились от едкого запаха краски. Я подошел ближе к панорамному окну, чтобы ухватиться за свежий цветочный воздух, проникающий в студию. Изредка заглядываясь на город с высоты птичьего полета, я понимал, что это место никогда не станет моим, тем, к которому стремилось сердце. Сан-Хосе был мирным уголком для моей неспокойной борющейся души, но не тем, что я мог поистине назвать домом. Однако ему пришлось им стать. Это место, расположенное в самом центре города на Ист-Санта-Клара, не дарило мне тепла и уюта.
Огромное здание, представляющее собой десятиэтажную башню, сделанную под стать ротонды из прочного стекла, походило на чертов дворец с множеством офисов для художественных деятелей разных направлений. Генри выделил мне квартиру с пятью комнатами на самом последнем ярусе, граничащем с крышей. Встроенная лестница вела на второй этаж к рабочему кабинету.
Я не понимал, к чему нужна была такая роскошь и огромные траты на содержание простого художника, пока на одном из публичных торгов меня чуть не выкупила компания «Витрум-Корадос», вечно соревнующаяся с «Велесарт». Даже заключенный кровью договор пугал тем, что я смогу переключиться на другое более выгодное предложение, поэтому, почувствовав нарастающую конкуренцию, меня обеспечили всем необходимым и бесполезным. Казалось, что я был заключенной под арест марионеткой, которую просто дергали за невидимые нити, подчиняя себе. Скоро все это должно было закончиться. Мне столько пришлось работать над этим проектом, что он попросту не мог провалиться.
Я прошелся по всей мастерской, рассматривая дорогущие принадлежности для рисования, начиная от холстов, заканчивая обыкновенными клячками. Несколько мольбертов в углу продолжали покрываться удушливой пылью. Картины. Их было так много, что порой все изображенные на них эскизы повсюду мне мерещились.
Среди всего хлама, на самом краю стола, я разглядел книгу. Прижав ее к самому сердцу, я направился в свой кабинет.
Звук скрипящей двери отдался неприятным звоном в ушах. Эта комната была чуть ли не в два раза больше пространства, где я рисовал. Кресла, обтянутые дорогой кожей, последней модели ноутбук, книжный шкаф неаполитанских размеров, закрытый ширмой переговорный зал – все это отныне стало моей рутиной, от которой я был очень далек. На матовом столе черного полупрозрачного цвета ярким пятном выделялась кредитная карта, на банковском счету которой лежало не меньше трех с половиной миллионов. Мне было совершенно плевать на все заработанные до цента деньги, под которые был даже выделен сейф, спрятанный глубоко в стене шкафа-купе. Эти деньги не приносили простого человеческого удовлетворения и какой-то пользы. Кроме одной. Я наконец-то был готов совершить задуманное, то, к чему шел все эти годы вдали от дома и Эмили.
Эмили.
Я чертовски скучал по ней. Сегодня это ощущалось больше обычного. Больше, чем за все время моего долгого отсутствия. Я вычеркнул Лилу из своей жизни, ни разу так и не попытавшись действительно найти ее. Один-единственный раз я вздрогнул, когда увидел глаза цвета весны всего в паре ярдов от себя. Но даже эта дорога передо мной мгновенно закрылась, когда Хизер ясно дала понять, что так будет лучше для нас обоих. Отчасти она была права. Подруга оставалась рядом с ней, в то время как я оборвал с ней все нити, когда-то нас связывающие. Тогда это казалось правильным решением. Однако боль так и не утихла. Она продолжала гнить где-то внутри, выворачивая все наизнанку. Я терял Эмили в своем прошлом, затягивая ее глубоко в бездну, из которой так отчаянно когда-то хотел выкарабкаться.
Медленно опустившись на диван, я посмотрел в потолок, пытаясь развеять перед собой возникшую пелену воспоминаний.
Мне казалось, что с течением этой вечности все мои чувства к этой девушке закроются на тысячи замков, станут прахом, который развеет ветер, разделяющий нас на тысячи миль. Как же я сильно ошибался! У меня были толпы поклонниц, мечтающих стать моими натурщицами, но в каждой из них я не находил и доли того, что видел в Эмили. Чувствовал только к ней.
Я притянул к себе лежащую рядом книгу, повторив те же самые механические движения, которые проделывал на протяжении каждого вечера после глупого расставания. Шелест страниц заставлял меня погружаться в тот злополучный день. Сборник стихотворений – все, что осталось у меня от Эмили. Я ничего не знал о ней: где она жила и училась, нашла ли она друзей, продолжала ли писать дальше или вовсе забросила. Сумела ли она в одиночку выбраться из той пучины, в которую я ее загнал? Порой меня накрывало дикое желание все бросить и сесть на первый попавшийся самолет, но я останавливался. Чувство страха предстоящей встречи сводило с ума. Я не мог ничего ей дать, кроме новой порции сомнения. Бороться с этой невыносимой тягой было крайне тяжело.
Теперь я был уверен, что готов приехать в Нью-Йорк и все исправить. Всякие попытки наравне с надеждой я похоронил задолго до этого, но случайно подвернувшийся случай должен был поставить окончательную точку вместо потерянной запятой.
Почему я до последнего надеялся на то, что все изменится, если мне посчастливится увидеть Эмили? Разве разрушенные осколки смогут воссоединиться заново?
Любовь оказалась сильнее предрассудков, поэтому, когда в заметках появилась запись о завтрашнем вылете, томительное ожидание терзало меня сильнее обычного.
Уведомление на телефоне позволило моим мыслям улетучиться, чтобы немного разгрузить голову перед предстоящей встречей.
«Сеанс у мистера Уолтера сегодня в 02:20 p. m. на Каунти-оф-Санта-Клара», – напомнил мне недавно купленный Генри айфон последней модели.
Взглянув на часы, я тут же выбежал из комнаты, опасаясь второго опоздания за неделю. Незаметно проскользнуть мимо регистрационного стола не получилось. Как назло, Генри ошивался возле него с нашей администраторшей.
– Куда спешишь, друг мой? – с ехидной улыбкой обратился он ко мне, все еще продолжая бесцеремонно пялиться на открытое декольте девушки.
– Скажи честно, тебя забавляет каждый день подряд спрашивать меня об одном и том же? На что тебе мое расписание, где все отмечено буквально поминутно? – вспыльчиво отрезал я.
– Мне надоело говорить тебе о том, что не стоит шататься по городу на общественном транспорте. Не хватало, чтобы кто-нибудь из нас снова нашел твое тело в подворотне. Ты бы давно вылетел отсюда, если бы не картины, которые приносят огромные деньги компании. Но пойми, терпеть подобное я скоро перестану. Знай свое место. И вообще, на кой черт мы брали тогда тебе напрокат «Теслу»?
Фальшивая озабоченность Генри только душила меня. В такие моменты я задумывался только о том, как было бы хорошо сгнить где-то за углом, как полгода назад, когда я попытался сбежать из этого ада, но по пути меня настигли «фанатики» других компаний и их предшественники, жаждущие моей смерти. Встроенный в наручные часы радар спас меня в ту роковую ночь.
– Где ключи?
– Быстро исправляешься. Сиара, дорогая, выдай их молодому человеку, – кокетливо прошептал мужчина.
– Секунду.
Немного покопавшись в шкафчиках регистрационного стола, девушка протянула мне мини-версию автомобиля.
– Благодарю, – съязвил я в ответ своему продюсеру и напоследок бросил: – Вернусь поздно.
– Не свихнись там совсем. Ты нам нужен живой, – окликнул он, но я едва его расслышал.
Выстроенные в ряд картины около входа на территорию искусства слегка выцвели на солнце. Сколько раз я говорил Генри, чтобы он не ставил только что написанные картины в объект инсталляции на улице, пока они хотя бы не высохнут в крайнем случае и будут покрыты акриловым лаком. Увидев блеклые цвета и свежие подтеки, любой художник точно получил бы сердечный приступ.
Город Лос-Гатос, к которому я держал путь, располагался в районе залива Сан-Франциско к юго-западу от Сан-Хосе. Одно из немногих мест, которое так сильно тянуло меня к себе. Я не мог объяснить эту тягу, но с каждым приездом в этот отдаленный уголок ощущал некую свободу. Очередная поездка через семнадцатую государственную трассу сопровождалась мимолетными взглядами на протекающее поблизости искусственное призрачно-чистое озеро Лексингтон.
Свернув на Ругер-стрит 563, где висела большая табличка «Кафе Калифорния», я немного сбавил скорость. Дорога заняла не больше двадцати минут, ровно в назначенное время я остановился у небольшого кирпичного здания.
– На удивление ты сегодня приехал раньше. Проходи пока в кабинет, я сейчас подойду, – проговорил мистер Уолтер прежде, чем я успел поздороваться.
Я был на лечении больше двух лет: привычные стены, окрашенные в белый цвет, длинные, в пол, рулонные шторы, два серых кресла с подголовником и множество картин с природой. Это решение далось мне труднее всего – признаться самому себе, что я был нездоров. Первым делом после переезда я прошел обследование у специалиста, который назначил мне сеансы терапии у хорошего психиатра. Много времени мне приходилось проводить в больницах. Лечение затянулось на пару лет.
– Чай? Кофе? – поинтересовался мужчина.
– Нет, спасибо.
– Тогда приступим сразу к делу? Пару дней назад пришли результаты последних анализов. Что ж, могу сказать, что они меня, честно говоря, порадовали. Ты в полной мере прислушался ко всем моим рекомендациям, они в большей степени смогли снизить прежнюю тревожность и вспыльчивость. Как дела обстоят со сном?
– Все так же. Уже несколько дней мучит бессонница.
– Это не более чем побочный эффект. Скоро все придет в норму. На прошлом сеансе мы выяснили, что тебя больше не беспокоят панические атаки. – Мистер Уолтер что-то записывал себе на планшетке, изредка оценивающе посматривая в мою сторону. Его слова не сразу дошли до меня.
– Подождите. То есть вы хотите сказать, что все симптомы исчезли?
Он широко улыбнулся.
– Основные разрушающие факторы, как таковые, да.
– Боже.
– Осталось дело за малым. Тебе нужно принять нового себя. Этот путь был действительно долгим. Позволь себе насладиться тем, к чему ты так стремительно шел.
– Вы хотите сказать…
– Да, Стэнли. Это наш последний сеанс. Я сделал все, что мог. Дальше ты должен двигаться сам. Единственное, что я попрошу тебя, пропить месячный курс антидепрессантов. Чаще всего они не дают побочных эффектов, но все же могут изредка вызывать нарушение памяти, поэтому я бы посоветовал тебе отмечать каждый день, когда ты будешь их употреблять.
Туман в голове заслонил последующие слова, сказанные моим лечащим врачом. Я не знал, как реагировать на выздоровление. Самое странное, что я не чувствовал разницы. Будто все осталось на своих местах, просто исчезли факторы, давящие на меня в прошлом.
Неужели я и вправду был готов стать прежним собой?
