Текст книги "Под кожей (ЛП)"

Автор книги: Кайла Стоун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)

Глава 38

– Мне очень жаль, – говорит тетя Элли. Она стоит в дверях моей комнаты и смотрит на меня, прикрыв глаза капюшоном.

Мое сердце сжимается в груди. Становится трудно дышать. Это первый понедельник рождественских каникул. Мальчики в своей комнате играют в приставку. Я должна была наверстать все домашние задания, которые пропустила в этом семестре. Вместо этого сижу на кровати и смотрю на свою стену с рисунками бабочек, пока глаза не заслезятся.

– Что случилось?

Тетя Элли только что вернулась из здания окружного суда, где проходило судебное заседание по маминому делу.

– Она не сказала ни одного плохого слова против Фрэнка, ничего. Защита мало что могла сделать.

– Просто скажи. – Мой голос звучит глухо в моих собственных ушах.

– Судья дал ей тридцать лет.

Мой взгляд падает на бабочку железного цвета из Великобритании, Большая голубая. Похожая на гусеницу, она выделяет из своих желез приятный запах медовой росы, чтобы привлечь муравьев-рабочих. Муравьи-рабочие переносят гусеницу в свою колонию и кладут ее прямо в гнездо с личинками. Гусеница выделяет сладкую медовую росу, которую так любят взрослые муравьи, и одновременно пожирает муравьиные яйца и личинки для собственного пропитания. В некоторых случаях она съедает так много муравьиных детенышей, что вся колония разрушается. Муравьи жертвуют своим потомством до полного уничтожения.

Я смотрю на рисунок, пока мое зрение не затуманивается. Фрэнк сделал это со мной. Как и мама. Они сделали это вместе. Мои собственные родители. Я была ребенком, и они причиняли мне боль намеренно, руководствуясь собственным высокомерием и корыстью. Собственные нужды отупляли, искажали и извращали их, пока они не превратились в засохшую оболочку желаний. Всегда жаждущие большего. Всегда брать, брать, брать.

Только вот мама вошла в зал суда и приняла вину на себя. Она отправится в тюрьму вместо меня. Она отдала свою жизнь за меня. И я не знаю, что с этим делать.

– Не все так плохо, – тихо говорит тетя Элли. – Адвокат сказал, что она может выйти через двадцать лет, при хорошем поведении. Мне так жаль, Сидни.

Я молчу. Мне абсолютно нечего сказать.

– Сьюзан будет переведена в женское исправительное учреждение «Гурон Вэлли» в Ипсиланти. Это почти два с половиной часа езды.

Я смаргиваю слезы. Боль внутри меня – живое существо, зарывшееся глубоко.

– Я заполнила форму заявления на посещение, – докладывает тетя Элли. – Тебе нужно только подписать свою, и тогда ты сможешь ее навестить. У них там в тюрьме какие-то сумасшедшие правила. Нельзя носить толстовки, дырки на джинсах, слишком свободную или слишком тесную одежду. И вот что, никаких бюстгальтеров на косточках. Можешь поверить? Все нижнее белье, которое у меня есть, от «Виктория Сикрет». Мне придется пойти за лифчиками, только чтобы навестить свою родную сестру. – Она начинает кашлять, как будто пытается скрыть рыдания.

– Ясно.

Она стоит в дверях, медля.

– Ты ведь знаешь, что можешь поговорить со мной? Если тебе нужно что-то рассказать. Если есть что-то, что ты хочешь мне рассказать. Я здесь.

– Спасибо, тетя Элли. – Но я ничего не говорю. Я не могу. Не сейчас, когда мысль о будущем моей матери оседает на моих плечах как пепел.

Глава 39

Следующие четыре дня сильная снежная буря накрывает весь юго-запад Мичигана. Брокуотер похож на маленькую деревню, запертую в постоянно дрожащем снежном шаре. С неба, затянутого тучами, неустанно сыплются огромные хлопья снега. Метель нарушает электроснабжение, машины застревают на подъездных путях. Снег засыпает все, заваливая почтовые ящики, линии электропередач, автомобили. Сугробы наметает выше, чем окно моей спальни.

Тетя Элли вышагивает по гостиной, как измученная домашняя кошка, крутит жемчужную веревку на шее и дергает за серьги – топазовые крылья ангела, усыпанные крошечными рубинами. Она постоянно проверяет погоду на своем телефоне, постукивая по экрану идеально накрашенными розовыми ногтями, когда термометр опускается все ниже и ниже.

– Все дело в этом доме, – вздыхает она, глядя в окно. – С ним что-то не так.

В канун Рождества я говорю мальчикам, что мы устраиваемся все вместе ночевать. В кои-то веки Фрэнки решает вести себя вполне прилично. Мы затаскиваем матрасы мальчиков в гостиную, отодвигаем подарки и елку с дороги и запихиваем матрасы перед диваном. Снимаем со всех кроватей пледы и обшариваем старый шкаф моих родителей, где мама хранила лишние одеяла. Фрэнки помогает мне притащить кухонные стулья, и мы строим крепость над матрасами из простыней. Фрэнки и Аарон забираются в самодельную палатку и делают тени фигур с помощью фонариков, прижимая их к своим подбородкам и шепча о привидениях и ведьмах.

Я спрашиваю мальчиков, что они хотят на ужин.

– Зефирный восторг! – кричит Фрэнки. Аарон заливается радостным смехом.

Это еще одно лакомство, которое я готовлю им с тех пор, как Аарон был маленьким: два кусочка хлеба с арахисовым маслом, начиненные несколькими большими зефиринками. Обычно я разогреваю их в микроволновой печи, что нравится мальчикам, потому что зефир раздувается, как шарики, и сэндвич выглядит огромным.

– Я не могу сделать их горячими без электричества.

– Нам все равно! – Заявляют мальчики.

Позже они засыпают, завернувшись в одеяла, зефир облепил их губы, зимние шапки надвинуты на уши. На мне две толстовки и куртка, и все равно я дрожу.

Рождественским утром буря стихает. Солнце, отражающееся от снежного покрывала, такое яркое, что трудно смотреть на улицу, не щурясь. После завтрака мы открываем подарки. Я дарю Аарону его первый набор акварельных красок. Тетя Элли купила ему мольберт выше его роста, отчего глаза Аарона сделались огромными, а лицо расплылось в гигантской улыбке. Фрэнки я купила несколько классных наклеек для его скейтборда и самоката. Тете Элли я подарила пару забавных сережек, которые нашла на еbay. Они похожи на гирлянды, из какого-то зеленого металла в форме листьев, усеянных гранатами и топазами.

Она снимает лимонно-желтые серьги-капли, которые носила, и надевает их. И подмигивает Аарону.

– Как празднично!

Я открываю самый маленький подарок последним. В бархатной коробочке лежит кольцо из белого золота, усыпанное крошечными сверкающими бриллиантами. В центре – сияющий голубой сапфир в форме сердца. Я снимаю одно из пластиковых колец с левой руки и надеваю его. Кольцо идеально подходит. Должно быть, оно стоило… Я даже не знаю, сколько. Мой желудок завязывается узлом. Оно слишком красивое, чтобы на него даже просто смотреть.

– Я не могу это принять.

– Конечно, можешь. Подумай, как ты хочешь себя чувствовать, дорогая. – Тетя Элли поднимает воображаемый бокал. – За семью. И новые начинания.

Я могу поддержать семью. Но новые начинания? Возможно ли это вообще, после всего, что произошло? Я надеюсь, что для моих братьев такое все же возможно, может быть, для маленькой Зои Роуз. Но для меня? Тени всегда мелькают в углу моего сознания. Вина, стыд и гнев – они всегда здесь, под поверхностью. Монстр не исчезает. Он становится все больше, питается моим страхом и ждет меня.

Я представляю свою мать, сидящую тихо и неподвижно, держащую на тонких руках ребенка. Она должна быть здесь, разделить этот момент с нами. Она должна сидеть здесь, в окружении разорванной оберточной бумаги и открытых коробок, а в ее глазах должны мерцать огоньки елки. Я отняла у нее это.

– Сидни? – спрашивает тетя Элли. Все смотрят на меня.

Я быстро моргаю, заставляя себя улыбнуться.

– Это прекрасно. – И я говорю серьезно.

Остаток рождественских каникул проходит как в тумане. Я вижу Арианну пару раз, но в основном переписываюсь с Лукасом, который гостит у своей мамы во Флориде. Пишу итоговые эссе о роли женщин в классической литературе и литературном использовании психических заболеваний у Шекспира, отвечаю на вопросы в конце главы по государственному управлению и пишу формулу за формулой для курса химии.

Дважды тетя Элли отвозит мальчиков на два с половиной часа к маме и просит меня поехать с ней. Оба раза мое тело немеет, а разум заполняется черным облаком стыда. Я не могу думать, едва могу дышать.

Тетя Элли смотрит на меня удивленно, как будто хочет о чем-то спросить, но так и не решается.

Глава 40

В первую неделю после возвращения в школу мне приходится каждый день оставаться после уроков, чтобы написать контрольные работы. То ли я действительно справилась, то ли учителя сжалились надо мной, но мне каким-то образом удалось сдать все предметы на четверки. Кроме бадминтона, который я провалила. Ожидаемо.

Я направляюсь в кафетерий, чтобы перекусить перед уроком арахисовым печеньем Reese's Peanut Butter Cups, когда слышу знакомый гул в воздухе, суету, шорох и движение тел, направляющихся к чему-то интересному. Дальше по коридору несколько человек сгрудились вокруг последних шкафчиков. Волоски на моем затылке встают дыбом.

Я расталкиваю локтями несколько человек, чтобы пройти. Вот Марго, в черных леггинсах и обтягивающем платье-свитере, руки сложены на груди. На ее вишнево-красных губах играет коварная, злобная улыбка. Вокруг Марго – ее обычная команда. Арианна прижимается к шкафчику, ее лицо побледнело.

Я протискиваюсь мимо Найи и Илая и встаю рядом с Арианной.

– Какого черта?

Глаза Арианны расширяются, когда она видит меня. Не могу сказать, испытывает ли она облегчение или беспокоится, что я могу сделать дальше.

Марго поднимает брови.

– Только посмотрите, кто это.

Мои мышцы напрягаются.

– В чем твоя проблема?

Жасмин и Изабель стоят слева от Марго. Я смотрю на Жасмин, и она слегка качает головой, что-то вроде сигнала для меня. Я не знаю, как его интерпретировать. Извинение? Предупреждение? Или вообще ничего?

Марго достает блеск для губ из кармана своего платья и мажет им рот.

– Мы объясняли кое-что о верности, доверии и значении дружбы, которую некоторые люди, похоже, вообще не понимают. На самом деле, некоторые девушки шныряют здесь, как грязные маленькие крысы. Предательницы. Отвратительно, не находишь?

– Единственный человек, вызывающий здесь отвращение, это ты, – усмехаюсь я. – А теперь уйди с дороги.

Губы Марго кривятся.

– Я просто думаю, как мило, что вы, два социальных изгоя, стали закадычными подружками. Мило или тошнотворно. Никак не могу решить.

– Мне плевать, что ты думаешь. И Арианне тоже. Просто оставь нас в покое.

Марго качает головой, как бы изучая меня.

– Я хотела выразить свои соболезнования тебе и твоей семье.

– Спустя месяцы? Я думаю, это яркий пример определения «слишком поздно».

– Я просто дала тебе возможность успокоиться, в чем ты явно нуждаешься. Ты всегда такая грубая и саркастичная?

– Нет. Иногда я сплю.

Несколько человек смеются.

Марго сверкает на меня глазами.

– Ты даже не можешь вести нормальный разговор, по-человечески?

– В следующий раз, когда у меня будет разговор с настоящим человеческим существом, я дам тебе знать. Уверена, этот не относится к их числу.

Илай фыркает. Затем он говорит:

– Марго.

Теперь вокруг нас небольшая толпа. Марго наклоняет голову в его сторону, но смотрит на меня.

– Что?

– Оставь ее в покое.

Ее идеально выгнутые брови удивленно взлетают вверх.

– Я просто даю ей дружеский совет…

– Думаю, ей достаточно советов, – заявляет он.

– Отлично сказано. – Я оттопыриваю большой палец в сторону Илайя. – К тому же, уверена, мой кубок идиотских советов уже переполнен.

Глаза Марго сузились до щелей. Она тычет пальцем мне в грудь.

– Не думай, что это конец. Только потому, что твоя мать – кровожадная психопатка, не значит, что ты уже не та дрянная шалава, которой была раньше.

Я делаю шаг вперед, пока не оказываюсь в дюймах от ее лица. Инстинктивно Марго отступает назад. Мой пульс бешено бьется. Мне так жарко, что кожу обжигает.

– Как ты вообще еще существуешь? Неужели ты не понимаешь? На самом деле ты никому не нравишься. Все тебя просто боятся. Но они не должны бояться. Ты слишком жалкая.

– Тебе лучше заткнуть свою жирную морду. – Она смотрит на Найю, чтобы та поддержала ее, но Найя ничего не говорит. У нее такой вид, будто она сосет что-то кислое, что-то неприятное.

В воздухе чувствуется какая-то перемена. Здесь все не так, как раньше. Народ смотрит на Марго, а не на меня. Я все еще пользуюсь их симпатией. Я все еще девушка-призрак, отягощенная трагедией. Тактика издевательств Марго наконец-то показывает, какая она на самом деле – уродливая до глубины души.

Мой рот наполняется дюжиной язвительных замечаний. Я могу разрезать ее на куски прямо здесь, не пошевелив и пальцем. Толпа на моей стороне. Я так и не отомстила за пляж. Я могла бы ударить ее, разбить ее хорошенький носик, вырвать клоки ее волос, повалить на пол. Никто бы меня не остановил. Но мне это не нужно. У меня есть идея получше.

– Слушай внимательно и постарайся уловить суть. Это важно. Если ты еще раз побеспокоишь Арианну, я войду в кабинет доктора Янга и расскажу ему, что ты со мной сделала.

– И что?

Я смотрю на Илайя.

– Похоже глупость засела в ней крепко.

Несколько человек хихикают.

– Я все ему расскажу, – повторяю ей. – Покажу ему видео. Ну, то, где ты пытаешься напасть на меня с ножом.

– Нет никакого видео.

– Нет? Ты уверена? Думаешь, каждый человек на той вечеринке предан тебе, королеве-стерве из школы «Нигде»?

Ее ледяная улыбка дрогнула, всего на секунду.

– Ты знаешь, что тогда произойдет? Школа вызовет полицию. И я выдвину обвинения по всей строгости закона. Как тебе попытка нападения с применением холодного оружия в твоем заявлении на поступление в колледж?

Ноздри Марго раздуваются.

– Ты не посмеешь.

Я распрямляю плечи.

– Попробуй. Хочешь сыграть в эту игру в салочки? Давай. Но ты проиграешь. Так что послушай моего совета. Не говори больше ни слова Арианне. Никогда. Даже не смотри на нее с усмешкой. И вообще, если я увижу, что ты пытаешься применить свою язвительную, уродливую тактику к кому-нибудь в этой школе, я обращусь в полицию. Все ясно?

Лицо Марго темнеет от ярости. Она похожа на увядающую, с дикими глазами королеву, отчаянно пытающуюся удержать свою корону.

– Ты маленькая сучка.

Илай хватает ее за руку.

– Серьезно, пора уходить.

Арианна рядом со мной, поддерживает меня. Я снова смотрю на Жасмин. У нее красные глаза. Она выглядит несчастной.

Я представляю, как мои ноги бегут к свободе. Воображаю голубые крылья бабочки, сверкающие в солнечном свете.

– Увидимся, Жасмин.

Я беру Арианну за руку, и мы идем сквозь толпу. Как только мы поворачиваем за угол, Арианна обнимает меня.

– Я даже не могу описать, как сильно я тебя сейчас люблю. – Ее щеки раскраснелись, глаза сияют. – Это было… это было…

– Просто потрясающе?

Она прыскает со смеху.

– Да! Ты расправилась с ней как крутой босс. Я уверена, что теперь у тебя будет свой фан-клуб. Надеюсь, ты подготовилась.

Мистер Кросс высовывает голову из дверного проема.

– Дамы, вы планируете прийти сегодня на занятия? Потому что кажется, здесь происходит вечеринка, которую некоторые из нас пропускают.

– Да, сэр, – соглашается Арианна между хихиканьем.

– Хорошо, мистер Кросс, – вторю я.

Он закатывает глаза.

– Просто проходите в класс, пожалуйста.

Мы с Арианной обмениваемся взглядами, когда заходим в класс. Она подмигивает мне, и я улыбаюсь в ответ. Настоящая улыбка, какой я не чувствовала уже несколько месяцев, а может, даже лет. Но сегодня она настоящая. И это лучше, чем я могу описать.

Глава 41

По выходным тетя Элли позволяет нам самим готовить большую часть еды. Мы с Аароном роемся в шкафах, ищем какое-нибудь странное сочетание продуктов, чтобы попробовать. Теперь это веселее, потому что речь идет о выборе, а не о необходимости делать что-то, чтобы впихнуть в них хоть какую-то пищу. На завтрак в воскресенье утром мы зачерпываем «Спагеттиос» из банки ложкой. Я достаю взбитые сливки, и мальчики чередуют теплые кольца томатной пасты с сахарной пеной.

Лукас пишет мне смс о том, куда он хочет меня сводить, когда все идет наперекосяк. Опять. Аарон начинает свое жалобное нытье, и Фрэнки сталкивает его со стула. Тетя Элли кричит на него, перекрикивая вопли Аарона от возмущения.

– Молодой человек, ты совершенно неуправляем. С меня довольно!

Фрэнки презрительно смотрит на нее.

– Да ну? И что ты собираешься с этим делать?

Тетя Элли поднимает руку, резные кольца из нефрита и граната вспыхивают, как будто она собирается его ударить. Глаза Фрэнки расширяются. Аарон икает и молча наблюдает с пола.

Мое сердце бьется о ребра.

– Тетя Элли, – зову я самым спокойным голосом, на какой только способна.

Она опускает руку, на ее лице появляется изумленное выражение.

– Простите меня. – Она бросает взгляд на потолок, как будто что-то там наверху собирается спасти ее от дымящейся кучи дерьма, в которую она наступила. – Я не могу поверить… я бы этого не сделала.

Фрэнки просто смотрит на нее.

– Я бы никогда… – Ее голос дрогнул. – Я не хотела этого. Простите меня. – Она убегает в свою комнату, закрывая дверь со страшным грохотом

Я поворачиваюсь к брату.

– Фрэнки.

– Что, Сид-ней? – Но часть борьбы ушла из его голоса. – Она нам здесь не нужна. Она нам не нужна.

Нижняя губа Аарона дрожит. Жирная слеза скатывается по его щеке.

– Я хочу, чтобы мама вернулась.

Фрэнки смотрит на свои ноги.

– А я хочу папу.

Я беспомощно пожимаю плечами.

– Вы не можете их получить. Да и зачем они вам вообще нужны? Они были ужасными людьми. Оба.

Глаза Фрэнки потемнели.

– Это неправда!

Горячие искры вспыхивают под моей кожей.

– Фрэнк все время пропадал, кто знает где, а когда появлялся здесь, то превращался в бомбу замедленного действия, которая вот-вот взорвется!

– Только из-за тебя! Из-за тебя он все время злился!

Моя челюсть сжимается. Я пытаюсь сдержать свои слова, даже когда они вылетают изо рта.

– Фрэнк относился к маме и всем остальным, как к мусору, прилипшему к подошве его ботинка.

Лицо Фрэнки краснеет.

– Ты врешь!

Взгляд Аарона перескакивает с Фрэнки на меня и обратно.

Я пересекаю кухню и хватаю Фрэнки за рубашку обеими руками.

– Прекрати! Просто прекрати. Или я…

Фрэнки смотрит на меня, яростно моргая. В уголках его глаз блестит влага.

– Или что? Ударишь меня?

Его слова поражают меня. Сильно. Я отцепляю пальцы от его рубашки, спотыкаюсь.

– Нет. Я не буду тебя бить. Как ты мог подумать такое? Мы же семья.

Черты лица Фрэнки непостижимы.

– Мы не семья.

– Да, мы семья, и мы не причиняем друг другу боль. Для нас так не будет. Больше нет.

Он качает головой, лицо кривится, как будто сейчас закричит или разрыдается. Вместо этого он убегает в свою комнату и захлопывает дверь.

Я просто стою там, глядя ему вслед.

– Прости, – говорю, хотя брат меня не слышит. И тут до меня доходит, почему Фрэнки и Аарон так яростно защищают наших родителей. Потому что я сделала это. Я сделала свою работу как нельзя лучше. Я научила их быть маленькими и тихими, исчезать в своей комнате, когда начинались ссоры, распознавать предупреждающие знаки, интонацию в голосе Фрэнка, темный блеск в его глазах. Они никогда не видели остального, самого страшного.

Аарон подходит ко мне, переплетает свои пальцы с моими.

– Мне нравится не бояться. – Его голос тихий и мягкий.

Они не знают. Они не знают, как все было плохо. Я их защитила. Они будут помнить о Фрэнке и ма только хорошее. У них будут свои воспоминания, искаженные, как будто увиденные через мутное стекло. И я не собираюсь рассказывать им правду. Я оставлю им это.

Я сжимаю его руку.

На следующий день я направляюсь на химию, когда меня кто-то дергает за руку. Это Жасмин, она стоит одна, скрестив руки на груди. Ее лицо бледное под макияжем. Вокруг рта скопление прыщей.

– Можно с тобой поговорить?

– Разве ты уже не разговариваешь?

– Я не знаю, что сказать. Прости.

– За что?

– Я не понимала. Я не знала, как тебе было плохо. Теперь понимаю. Почему ты себя резала. Почему все время так злилась.

С таким же успехом она могла бы ударить меня кулаком в живот. Мой желудок сжался. Я вспоминаю все те долгие летние дни, когда лежала на ее кровати, мои ногти почернели от угля, кожа загорела, волосы были влажными от бассейна, а разум дремал и погружался в оцепенение, наслаждаясь ее словами. Я слышала ее смех, мелодичный звук голоса, то серьезный, то взволнованный, читающий мне лекцию о жизненном цикле одной из ее личинок, как будто она вела курс лекций для будущих ученых. Я слушала так, словно ее слова – это спасательный круг, и если усвоить их достаточно, то можно будет укоренить их в себе. И я смогу узнать, как улететь на этих ее крыльях бабочки, как Икар, прежде чем он отважился на солнечный жар. Я качаю головой.

– Ты ничего не понимаешь.

– Я была дерьмовым другом, довольна?

– Наконец-то. Мы обе в чем-то согласны.

– Слушай, я пытаюсь извиниться. Прости за все то, что мы с тобой сделали, ладно? Ты пыталась сказать мне что-то, тогда. А я не слушала. Что бы это ни было, я не услышала.

Я ничего не говорю. Как я могу? Она говорит то, что я хотела услышать от нее четыре года назад. Сейчас уже слишком поздно. Я прикусываю губу, пытаясь держать себя в руках.

– Я не знала, что они – что Марго – собираются делать на пляже. Прости меня, за это. – Она переставляет ноги из стороны в сторону. Стискивает телефон побелевшими костяшками пальцев.

Звенит звонок. Мы просто смотрим друг на друга. Ей чертовски неловко, но она не уходит.

– Что, ты хочешь медаль или что-то еще?

– Нет. Я просто… прости. Я хочу… я прошу о перемирие.

Я кручу свои кольца на пальцах. Я даже не вспоминала о ней неделями. То, что могло бы быть, больше не имеет значения. Даже вражда между нами, предательства, измены, драки и неприязнь – все это не имеет значения. Жасмин сделала свой выбор. Теперь я могу сделать свой. Я могу ее отпустить. Она – часть моего прошлого, горько-сладкое воспоминание, прикрепленное к доске объявлений. Единственная ее часть, которую я хочу сохранить, – это бабочки.

– Они все еще у тебя?

– Что?

– Твои бабочки. Те, что у тебя на стенах. Они все еще у тебя?

Ее лицо меняется. Внезапно она выглядит тоскливой, почти потерянной. Как будто только что поняла, что потеряла что-то важное.

– Не банки с гусеницами. Доски с изображением засунуты в картонные коробки на верхней полке маминого шкафа.

– Мне всегда нравилась бабочка Морфо, с ее переливчатыми, сапфировыми крыльями.

Она смотрит вниз на свои сапоги.

– Мне тоже.

– Пока, Жасмин.

Ее губы слегка дрожат.

– Пока, Сидни.

Я поворачиваюсь и иду в кабинет химии, оставляя ее стоять одну в пустом коридоре.