Текст книги "Под кожей (ЛП)"
Автор книги: Кайла Стоун
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 19 страниц)
Глава 30
Я сижу за кухонным столом, пишу формулы по химии и ем горстями Reese's Pieces из супербольшого пакета, который принесла мне Арианна. Звонят в дверь.
Это та самая женщина с вечера убийства. Я сразу ее узнаю. Женщина-детектив.
Она одета в черные брюки и коричневый тренч. У нее сухая кожа и морщинки вокруг глаз.
– Детектив Хенриксен. – Она улыбается и наполовину достает свой значок из переднего кармана плаща. Позади нее с неба падают первые спирали снега. – Могу я войти?
Я вытираю рот и отступаю назад, чтобы впустить детектива. Она садится за стол.
– Тебе, наверное, интересно, почему я здесь.
Я молча смотрю на нее. Волоски на моей шее зашевелились.
Детектив прочищает горло.
– Я хотела тебя проведать. Сейчас у тебя тяжелый период.
– Ага.
– Должно быть, это ужасно, когда у тебя в один день забрали и отца, и мать.
Мои пальцы сжимаются в кулаки. Бусинки пота выступают по линии волос.
– В общем, когда дело заканчивается, я обычно просматриваю файлы еще раз, просто, чтобы связать концы с концами и все такое. Понимаешь?
Какая разница, понимаю я или нет? Я напряженно киваю. Первые проблески паники прокладывают свой путь в сознании.
Она смотрит прямо на меня. Ее пристальный взгляд нервирует. Должно быть, это особенность полицейских. Я знаю, что лучше не отводить глаза.
– Есть одна маленькая заминка, только одна маленькая «неувязочка», если позволишь. Твоя мать дважды выстрелила в грудь твоего отца из его собственного пистолета, «Глок 22», верно?
Мои губы настолько сухие, что кажется, будто они сейчас лопнут.
– Это вы мне скажите. Меня здесь не было.
– Да, твоя подруга обеспечила тебе алиби. Арианна Торрес?
– Она не лгала, если вы на это намекаете.
Детектив Хенриксен поднимает брови.
Черт возьми. Хватит болтать. Я достаточно смотрела телевизор, чтобы знать, что мои собственные слова могут сплести веревку, на которой меня повесят. Для чего бы она не пришла, это не ради того, чтобы узнать, как у меня дела.
Детектив Хенриксен переместилась в своем кресле, немного наклонилась вперед.
– Когда я просматривала улики, то перечитала некоторые показания свидетелей. Твой младший брат. Он несколько раз менял свою историю.
Паника охватила меня с новой силой. Кровь стучит в черепе. Я изо всех сил стараюсь, чтобы мой голос звучал ровно и нормально.
– Ему восемь.
– Так ты говоришь, что он ненадежный? Лжец?
– Я говорю, что ему восемь. К чему вы клоните?
– Когда офицер допрашивал его, Аарон сказал, что он катался на своем самокате на улице, вниз по дороге. И ты приготовила ему «сырное буррито с арахисовым маслом». Затем Аарон сказал, что нет, он сделал его сам. Когда офицер спросил его снова, он повторил, что готовил сам, а тебя не было дома.
– Так в чем проблема?
– В каждом деле есть свои… несоответствия. В отличие от «Закона и порядка» и «Места преступления», не все сворачивается в аккуратный маленький бантик.
– Ясно.
– Видишь ли, вот в чем дело. Твой брат также сказал, что слышал только один выстрел.
Мое нутро сжимается. Я не двигаюсь. И не моргаю.
– Что это значит?
– Мне просто интересно, почему Аарон слышал только один выстрел. Если только они не были разнесены по времени. Один выстрел раньше, пока он играл на улице. Один убийца. Затем другой выстрел, позже. Когда он находится ближе к дому, чтобы его услышать. Может быть, второй преступник. Может быть, прикрытие?
Я уверена, что детектив видит вину, написанную на моем лице красными буквами. Мое сердце бьется о грудную клетку так громко, что его должен услышать весь мир. Меня охватывает жар. Голова кружится, по краям зрения вспыхивают белые звезды. Я должна держать себя в руках. Я не могу развалиться, не здесь, не сейчас.
– Детектив, вы думаете, я могу вам чем-то помочь?
Хенриксен встает, смахивает морщинки со своих брюк и делает шаг ко мне. Наши лица находятся всего в нескольких дюймах друг от друга. Я вижу вены на белках ее глаз, расширенные поры на щеках. Мои ногти впиваются в ладони до крови, но я не отворачиваюсь. Прервать это соревнование взглядов будет равносильно признанию вины, я в этом уверена.
– У тебя была причина его убить? – Ее дыхание дрожит на моей щеке. – Ты защищалась? Судья с пониманием отнесется к этому.
Я едва могу выдавить из себя слова. Мое горло покрыто желчью. Меня сейчас вырвет.
– Не понимаю, о чем вы говорите.
– А я думаю, понимаешь.
– Моя мать призналась. Вы, люди, уже поймали убийцу. – Мой голос срывается на слове «убийца».
– Может, поймали, а может, и нет. Но знаешь, мы нашли еще один отпечаток пальца на пистолете. Твой.
Страх пронзает меня. Я облизываю губы, заставляя себя говорить спокойно.
– Ну и что? Я постоянно стреляла из этого пистолета на стрельбище. Можете спросить у Реджи. Он меня видел.
После долгой секунды она отступает назад.
– Интересно, если бы мы проверили твои руки на наличие продуктов выстрела той ночью, мы бы что-нибудь нашли?
Я дрожу от усилия остаться на месте. Мои мысли мечутся в голове, дико стуча по черепу. Мне нужно думать. И быстро. Имею ли я право заставить ее уйти? Внезапно я пожалела, что не уделяла больше внимания обсуждению «Билля о правах» на уроках в школе. Я заставляю себя говорить уверенно, хотя меня вот-вот стошнит на ее плащ.
– Я думаю, вам пора. Моя тетя скоро будет здесь.
Детектив Хенриксен протягивает мне визитную карточку. Она доброжелательно улыбается.
– Надеюсь, ты подумаешь о нашей беседе. Разреши откланяться.
Я закрываю за ней дверь и прижимаюсь к ее поверхности. Закрываю рот руками, задыхаясь, глотая воздух, который никак не поступает. Я вижу лицо Фрэнка, его холодные мраморные глаза. Чувствую пистолет, его тяжесть в моих руках.
Я сжимаю визитку в кулаке. Но не выбрасываю ее. Не могу. Меня нельзя считать невиновной. Я виновата, и мне сошло с рук убийство, я позволила кому-то другому понести наказание. Чувство вины и стыда пронзают меня насквозь, пригвождая к полу, как одну из бабочек Жасмин к витрине.
Глава 31
Я прихожу к Арианне домой сразу после ее возвращения из школы. Она заставляет меня сидеть у острова, пока готовит. Арианна перелистывает коробку с рецептами, нацарапанными на старых карточках размером три на пять.
– Для этого есть «Пинтерест», – говорю я, дуя на свои замерзшие руки.
– Это семейные рецепты, доставшиеся мне от прабабушки. Моя абуэлита делала лучший флан. И арепас. Но моя мама? У нее так не получается. Вот, пожалуйста. – Она достает выцветшую, помятую карточку. – «Sudado de pollo». Нравится курица с рисом? О, и бананос каладос. Жареные бананы по-колумбийски. Не так экзотично, но, думаю, сойдет.
– Я даже не понимаю, что ты только что сказала. Кроме того, что это должно быть сложно. Не готовь это для меня.
– Я готовлю для себя. Эти рецепты напоминают мне о моей абуэлите. И приготовление еды меня успокаивает. Теперь я готовлю все семейные блюда. Не то чтобы мы правда ели все вместе.
– Ты ешь? Типа, настоящую еду? – спрашиваю я. Ее леггинсы выглядят мешковатыми.
– Думаю, у нас здесь уже есть все необходимое. – Арианна игнорирует меня, роясь в шкафах и холодильнике, доставая ингредиенты.
– Могу я хотя бы помочь?
Она качает головой.
– Нет, спасибо. Я люблю готовить сама. – Она нарезает лук, красный перец, свежий чеснок и помидоры. Затем наливает немного масла в большую кастрюлю и добавляет туда нарезанные овощи, соль и перец. – Теперь расскажи мне, что происходит. Кроме очевидного, я имею в виду. Что-то еще случилось.
Я бросаю на нее тяжелый взгляд.
– Ты ужасно проницательна для королевы красоты с кудрявой головой.
Арианна мрачно улыбается.
– У меня много талантов.
Я рассказываю ей о визите детектива, о том, что она сказала. Чем больше я говорю, тем больше Арианна хмурится. Она добавляет в кастрюлю розовые куриные ножки, воду, порошок кумина и что-то вроде специи «Sazòn Goya» и стоит у плиты, помешивая.
– А что с Аароном?
– Он солгал ради меня, но не знает, что было два выстрела.
– Бедный парень.
Я смотрю на свои руки, кручу кольца на пальцах. Мои мысли дико скачут в голове. Я никак не могу их упорядочить.
– Может, мне стоит ей позвонить?
– Позвонить кому?
– Детективу.
Арианна откладывает деревянную ложку и смотрит на меня.
– Ты с ума сошла?
– Может быть. Я не знаю. Может быть, это правильно.
– Сидни Шоу? Ты, размышляешь о том, как поступить правильно?
– Временами со мной случается. Я не знаю. Не хочу заставлять Аарона лгать ради меня. Мне противно заставлять тебя лгать ради меня. Я ненавижу, что моя собственная мать несет наказание вместо меня. Может быть, детектив права.
Арианна ставит пароварку и засыпает две чашки сухого белого риса.
– А может, она просто пытается тебя подловить.
Мой желудок сводит судорогой. Моя мама попадет в тюрьму. Моя мать сидит в камере, прямо сейчас, окруженная бетонными стенами. Она виновна во многих вещах, но не в этом. О чем она думает? Почему она это делает?
– Это работает.
Арианна поворачивается лицом ко мне. Прижимает руки к животу, прямо над шрамом.
– Почему ты сделала то, что сделала?
– Чтобы это прекратилось. Чтобы защитить свою семью.
– У тебя получилось? Твои братья в безопасности?
– Да, но…
Она нарезает круглый желтый картофель так сильно, что нож втыкается в деревянную разделочную доску. Арианна бросает картофель в кастрюлю и поворачивается ко мне, ее лицо выражает сосредоточенность.
– Если бы ты сейчас сидела в тюремной камере, твои братья находились бы в безопасности с твоей мамой?
Я представляю себе мальчиков, затаившихся в своих комнатах, испуганных и голодных. Представляю, как Фрэнки приходится готовить еду, убирать за мамой. Всегда ли он будет помнить, что нужно тушить ее сигареты? Сможет ли он добраться до продуктового магазина без машины? Хватит ли у него сил дотащить ее до кровати, когда она потеряет сознание на диване или на полу?
– Она едва помнит, как накормить себя, не говоря уже о них.
– Так что, может быть, этот вариант – самый лучший из возможных. Самый справедливый.
Я качаю головой, начинаю протестовать, но Арианна прерывает меня.
– Твоя мать решила взять вину на себя. Возможно, тебе стоит поговорить с ней. Чтобы понять почему, прежде чем ты сможешь это принять.
– Не знаю, смогу ли я. – Одна мысль о встрече с мамой парализует меня чувством вины и ужаса. Мои мышцы напрягаются. Темная тревога закручивается в животе.
– Все зависит от тебя. Просто помни, когда начнешь сомневаться. Не ты отправляешь ее в тюрьму, а она сама решила там оказаться.
Я позволяю ее словам проникнуть в сознание.
– Это ужасно странно с твоей стороны. Я думала, ты будешь на все лады твердить о Божьей справедливости и наказании за грехи, и, что честность – лучшая политика.
– Бог справедлив, – просто говорит Арианна. – И Божья справедливость не всегда бывает справедливостью человека. Не забывай об этом. Бог не связан рукотворными законами, судьями и понятиями о наказании.
– Что это вообще значит?
Арианна достает бананы, масло, коричневый сахар, апельсиновый сок и корицу. Она чистит и разрезает четыре банана пополам, затем вдоль, быстрыми, уверенными движениями рук. Она хмурится и закусывает нижнюю губу.
– В лучшем мире тебе не пришлось бы нажимать на курок. Кто-то послушал бы тебя и все остановил. Или твой отец не сделал бы того, что сделал в первую очередь. Мы живем в мире, где девочек насилуют, а насильник – рок-звезда, спортсмен колледжа, поэтому он получает тридцать дней тюрьмы. Это нельзя назвать справедливостью. Но все мы предстанем перед Богом за свои поступки, прежде чем все закончится. И Он воздаст по заслугам, справедливо и честно. И милосердие там, где оно должно быть оказано. Это все, что я знаю.
– Ты так уверенно говоришь.
– Да.
– Ты никогда не сомневаешься?
– В этом? Нет. – Она добавляет бананы, коричневый сахар и корицу в сковороду, постоянно помешивая. Затем наливает апельсиновый сок, и я смотрю, как бананы темнеют на сковороде. – Знаешь, – медленно говорит Арианна. – Рахаб солгала, чтобы спасти жизни шпионов, которых спрятала у себя на чердаке. Тогда израильтяне спасли ее, и она была воспета в Библии.
– Это и есть твой план? Добиться почестей на небесах, получить больше рубинов в свою корону?
Она смеется.
– Я бы хотела.
– Почему ты так говоришь? Ты самый идеальный человек из всех, кого я знаю. За вычетом Лукаса.
– Очень смешно. Ты совсем забыла депрессию, порезы и расстройство пищевого поведения? И все это под веселой христианской личиной? О, и в довершение, я проповедую любовь, но на самом деле трусиха, которая смотрит, как ее подруги издеваются над людьми, и ничего с этим не делает.
– Бывшие подруги, – напоминаю я.
– Бывшие подруги. – Уголки ее рта приподнимаются, но это скорее гримаса, чем улыбка.
Внезапно я хочу помочь Арианне, сделать что-то, чтобы облегчить боль в ее глазах.
– Ты была трусихой. Но теперь это не так. Ты решила действовать.
– Наверное, ты права.
– Я всегда права.
Арианна кладет обе руки на столешницу, слегка опираясь на нее.
– Ты в порядке? Голова не кружится?
– Пройдет. Всегда проходит.
– Разве Бог не должен спасти тебя от этого?
– О чем ты?
– Об этом. Обо всем, что с тобой не так. Разве не в этом весь смысл? Ты даешь Богу свои деньги и веру, и Он благословляет тебя и забирает твои проблемы.
Она качает головой.
– Я верю в Бога, Он любит меня, несмотря на все это. Он никогда не обещал избавить от всех проблем. Только помочь их пережить. До рая.
– Хм, звучит как не самая удачная сделка.
– Неправда. – Она делает глубокий вдох и продолжает двигаться. Выкладывает бананы на маленькие десертные тарелочки. – Мороженое растает. Мы добавим его позже.
Арианна искренне верит. Как бы она ни заблуждалась, она искренна. Я думаю, есть какая-то сила в вере во что-то большее, чем ты сам. Возможно, спасение.
Она накладывает рис в тарелку, затем добавляет курицу и картофельную смесь. Берет вилку и подталкивает ее через остров ко мне.
– Ешь.
– Ты тоже. – Все время, пока я жила у нее дома, Арианна почти ничего не ела, кроме рисовых лепешек, яичных белков, морковных палочек и диетической колы. Только когда я сидела рядом с ней, она съедала несколько маленьких кусочков какого-нибудь сложного, настоящего колумбийского блюда, которое готовила. Ее родители ничего не замечали и не говорили. Их почти не было дома.
От одного только запаха у меня сводит рот. И на вкус это блюдо такое же восхитительное, как и на запах.
– Я никогда не ела ничего вкуснее этого, – сообщаю ей с полным ртом сочной курицы, залитой соусом. – Лучше, чем у Билла, а он делает лучший грибной бургер на планете.
Арианна тоскливо улыбается. Набирает вилкой сочный рис, но не ест. Я не могу представить, как можно отказаться от еды, какую силу воли нужно иметь, чтобы отказать первобытному голоду.
– Ты хочешь умереть? – спрашиваю я ее.
– Что? Нет. Конечно, нет.
– Ты наказываешь себя, потому что считаешь недостаточно хорошей? Моришь себя голодом?
Она смотрит в свою тарелку.
– Я не знаю. Может быть. Глупо, да?
Я знаю кое-что о самонаказаниях.
– Глупо, но понятно.
– Легко думать, как это глупо, в голове. Сказать это вслух. Но не в моем сердце, глубоко внутри меня.
Я накалываю кусочек картофеля и смотрю на него.
– Ты думаешь, что если будешь достаточно наказывать себя, то сможешь расплатиться за свои грехи. Тогда чувство вины перестанет тебя мучить.
– Что-то вроде этого.
Я думаю о лестнице шрамов вдоль и поперек моих ног.
– Это не работает.
– Думаю, я тоже это знаю.
– Тут что-то другое. Что-то еще более тяжелое, чем причинение вреда собственному телу.
Она смотрит на меня, слезы блестят на ее густых ресницах.
– Что?
Я качаю головой.
– Еще не знаю.
Она просто смотрит на свою вилку. В ее лице столько грусти, усталости и потери. Сейчас трудно представить, как я могла считать ее такой идеальной, такой поверхностной и тщеславной. Здесь, сейчас, я вижу все ее сломанные участки, все выдолбленные части себя, которыми Арианна пожертвовала ради других.
Даже сейчас она жертвует частью себя ради меня. От этого становится тепло и легко внутри, как от глотка горячего яблочного сидра, растапливающего меня до самого дна, но в то же время я чувствую себя чертовски виноватой. И мне страшно за Арианну. Как и мне, ей больше нечего отдать. Я подталкиваю к ней свою тарелку.
– Пожалуйста, съешь что-нибудь.
Она режет ломтик жареного банана на крошечные кусочки. Смотрит на меня, видит, что я все еще наблюдаю за ней, затем осторожно подносит вилку ко рту. Я сижу с ней, пока она не доест весь кусок. Мы сидим бок о бок. Я слушаю ее тихое дыхание. И на какое-то время, по крайней мере, этого достаточно.
Глава 32
В моих кошмарах Фрэнк приходит за мной. Его глаза преследуют меня, проникая в мои сны. Красивые, кобальтово-синие, но абсолютно плоские и жесткие. Безжизненные. Как мрамор. Я резко просыпаюсь, втягивая воздух, обливаясь потом. Сердце колотится о грудную клетку. Сжимаю простыни в кулаки. Это всего лишь сон. Я быстро моргаю, пока образы не исчезают за веками.
В спальне темно. Свет от проезжающей машины отражается от дальней стены. Комод Фрэнки, его кровать и открытая дверь шкафа сдвигаются и принимают неясные очертания. Все окутано тенью.
Здесь никого нет. Я в безопасности. Мой отец мертв. Он больше ничего не может мне сделать. Медленно, я разжимаю пальцы на простынях. Он мертв. И все же его глаза преследуют меня – его стеклянные, безжизненные глаза. Глаза, которые не перестают смотреть на меня, даже когда я закрываю веки.
На сегодня с меня хватит сна. Я выскальзываю из кровати Аарона и бегу на кухню. Открываю холодильник и наливаю себе стакан молока. Мои руки все еще дрожат. Стул скребет по линолеуму, когда я сажусь за новый стол, который тетя Элли купила несколько дней назад.
В моем сознании проплывает лицо отца, а за ним – лицо матери. Я игнорирую Фрэнка, отгораживаюсь от его глаз. С мамой сложнее. У Сьюзан Шоу несколько лиц: одно пустое и глупое, рот безгубый, глаза закатились назад от алкоголя и таблеток, другое лицо жесткое и острое, глаза полны презрения и ревности. И последнее лицо, на котором быстро появляется улыбка, глаза яркие и веселые. Кто из них моя мать? Кто из них настоящая?
Окно над раковиной смотрит на меня, как черный глаз без век.
– Сидни?
Я поднимаю голову.
– Это ты.
Тетя Элли щелкает выключателем. Она заходит на кухню, натягивая свое шелковое сапфирово-синее кимоно на большой живот. Все в тете Элли большое – ее рост, ее обхват, ее громкий смех, ее властное присутствие. Ее бордовые волосы, обычно приглаженные в блестящий шлем до подбородка, уложены на одну сторону. Длинные ногти окрашены в блестящий сливово-фиолетовый цвет. Она носит пышные атласные рубашки со смелыми узорами и разноцветные брюки и юбки. Тетя выглядит на много лет моложе ма, хотя старше ее на пять лет.
– Трудно заснуть, дорогая?
– Что-то вроде того. – Я все еще не привыкла к присутствию тети. Она как вихрь ворвалась в мою жизнь, подняв шквал пыли и света в доме, полном тайн и тьмы. Она постоянно втягивает меня в изматывающую бурю разговоров и занятий. Это как тащиться за грузовиком.
За первые три дня своего пребывания здесь тетя Элли несколько раз водила меня за продуктами, покупая больше еды, чем могли вместить шкафы, пока на полках не появились десятки банок с супом, гроздья свежих фруктов и коробки с макаронами. Мы провели целых два дня, выбирая совершенно новый стол, новые пледы для мальчиков, комплекты простыней для всех кроватей и новый комод для меня взамен того, который сломали полицейские. Она переставила всю мебель в доме, чтобы «избавиться от этой депрессивной энергии, высасывающей радость из жизни».
Она пыталась водить меня по магазинам одежды после того, как пошарила в моем шкафу и застонала от досады. Но я поклялась, что никогда не буду носить нарядную, цветочную девчачью одежду, которую выбирала тетя Элли. Я оставлю свои мешковатые джинсы и толстовки больших размеров, спасибо большое. Тетя Элли слишком часто вздыхает и проводит рукой по глазам, когда я выхожу по утрам. «Ты должна выглядеть так, как хочешь себя чувствовать, дорогая», – говорит она. Что бы это ни означало.
До сих пор наши разговоры касались погоды, того, стоит ли ставить диван напротив окна в гостиной, какой цвет лучше всего заряжает энергией кухню, выходящую на восток, когда я смогу отправиться обратно в школу и как вернуть мальчиков. По вечерам она просматривает eBay и Etsy в поисках бижутерии для пополнения своей коллекции. Когда она не делает покупки лично или через Интернет, то разговаривает по телефону с различными сотрудниками суда и соцслужбы. Она заполнила кучу бумаг. Социальный работник пришел в дом и задал кучу вопросов. Мы просто ждем одобрения.
Иногда я замечаю, что тетя Элли смотрит на меня, поджав губы и прикрыв глаза, словно хочет сказать что-то более важное, чем сетования по поводу моего выбора одежды.
– Извини, если я тебя разбудила, – говорю ей.
– О, не беспокойся, дорогая. Я тоже не могла уснуть. Часто бывает. Ты не против компании?
– Конечно.
Тетя Элли открывает холодильник и наливает себе стакан молока. Она достает тарелку, ложку, банку арахисового масла и буханку хлеба. Несмотря на то, что тетя полностью одета, без своих обычных украшений, кажется, почти голой. Я уверена, что половина ее чемодана наверняка набита винтажными ожерельями, серьгами, браслетами и брошами. Ее серьги – это огромные свисающие обручи, инкрустированные рубинами и сапфирами, изумрудные подвески-капли с крошечными квадратиками цветного стекла или резные бирюзовые жемчужины, оправленные филигранными золотыми витками.
Она носит плетеные браслеты и браслеты толщиной с ее запястье, инкрустированные блестящими цветами павлиньего пера в виде вихрей, капель и кругов. Ей нравятся кольца, как и мне, но в ее кольцах рубины размером с мои костяшки. Это мерцающее стекло лимонного цвета или резные кубики аметиста в оправе из состаренного стерлинга, розового золота и олова. Тетя рассказала мне, что любит сочетать тонкий, замысловатый викторианский стиль с крупными и громоздкими ретро-изделиями, геометрическими линиями и яркими цветами модерна. Тетя Элли серьезно относится к своим украшениям.
Она протягивает мне ложку.
– Ты ведь любишь арахисовое масло?
Я киваю, удивляясь, что она заметила, как проношу банку в спальню мальчиков.
– Я тоже люблю арахисовое масло, но мне нужно что-то к нему, иначе оно забивает горло, понимаешь? – Она садится напротив меня и намазывает арахисовое масло на два ломтика хлеба. И передает банку мне. Откусывает кусочек, делает паузу и смотрит на меня. Ее губы тонкие и бледные, без размазанной малиновой помады, которая затекает в тонкие линии вокруг рта. – Тебе приснился кошмар?
– А тебе?
Тетя Элли беззлобно смеется.
– Давно такого не было. О, время от времени может случиться, после того, как я позволю себе посмотреть одно из этих жутких криминальных шоу. Нет, мой доктор говорит, что у меня активный ум. Что бы это ни значило. Мой последний муж не спал до утра из-за моих метаний и ерзаний. Обычная бессонница, я думаю.
– О. – Я копаюсь ложкой в арахисовом масле.
Тетя Элли вздыхает, делает глоток молока. Она вытирает белые усы тыльной стороной руки.
– Наверное, у тебя есть ко мне вопросы. Похоже, сейчас самое подходящее время, раз уж мы обе не можем уснуть и ни один торговый центр не работает.
Уголок моего рта дергается.
– Так вот для чего нужен этот шопинг? Отвлечься?
– Виновна. Наверное, я просто не знала… – Она складывает руки на своей внушительной груди и смотрит в потолок. – Ох, черт. Я откладывала это так долго, как только могла. Это моя черта, скоро убедишься.
Я облизываю ложку. Тетя Элли говорит так много, что хватает на трех человек. Обычно просто сижу и слушаю, а в конце она думает, что мы уже поговорили, либо не понимая, либо не заботясь, что я не произнесла ни слова.
– Когда я видела тебя в последний раз, ты была маленькой девочкой с хвостиками. Аарон еще даже не родился. Ты выросла очень милой, несмотря на то, что одеваешься как мальчик. Я столько раз хотела вас навестить… Не могу сосчитать, сколько раз брала трубку телефона и стояла, уставившись на нее, как болванчик, думая о том, чтобы позвонить Сьюзан, но так и не делая этого. Твоя мать все усложняла. Ее всегда было нелегко любить. А потом, после Фрэнка… Ну, и вот.
– Что ты имеешь в виду?
– Он не позволял никому из семьи навещать вас, не позволял Сьюзен и вам, дети, приезжать к нам. Я думала, ты это знаешь.
– Мама сказала, что вы отреклись от нас. После того как она бросила колледж, чтобы сбежать с Фрэнком. Она говорила, что это так романтично.
– Нет. Никогда. Мы никогда не одобряли, это правда. – Тетя снова смотрит вверх, как будто видит, как история, которую собирается рассказать, прокручивается на потолке. – Сначала он был просто ее новым парнем, хотя и более красивым, и очаровательным, чем остальные. Но она не звонила нам, а потом бросила все свои занятия и заявила, что переезжает в какой-то захолустный городок, чтобы жить с ним вместе. Мы с твоей бабушкой не хотели, чтобы она бросала учебу, это единственное, что у нее было… но Сьюзан даже тогда отличалась некоторой странностью. Иногда она по несколько дней не выходила из своей комнаты в общежитии. Мама или я приносили ей еду. Иногда она звонила нам посреди ночи, болтала о чем-то, и мы с трудом ее понимали. Она начала говорить, что мы плохо к ней относимся, пытаемся причинить ей боль. Часто запирала дверь, когда я приходила к ней. А потом в один прекрасный день исчезла. Она все бросила. Даже не собрала больше чемодана. Просто ушла с ним. Мы ничего не слышали больше года. Мама вызвала полицию, но что они могли сделать? Сьюзан написала нам письмо, в котором сообщила, что вышла замуж за Фрэнка и мы ничего не можем сделать, чтобы ее остановить. Она сказала, что теперь она мать и мы не должны пытаться ее найти. И мне стыдно признаться, но мы ее послушали.
– Она иногда звонила, когда Фрэнк уезжал. Рассказывала, где живет, присылала несколько фотографий тебя и Фрэнки. Мы приглашали ее в гости раз или два, в самом начале. Я даже приезжала к ней, помнишь? Как жаль, что твоя бабушка, так и не смогла увидеть тебя. Я должна была что-то сделать. Но я не знала, что он творит. Я не знала, как сильно он ранил Сьюзан. Он просто ее забрал. Это все, что мы знали. Я жила своей жизнью, а сестра сказала, что хочет, чтобы все оставалось так как есть. Мне так жаль.
Я смотрю на тетю Элли, мою семью, мою кровь, но в то же время незнакомку.
– Помню, как кто-то держал меня за руку, синий дым, и я кружилась в солнечном свете. Это была ты?
Она улыбается, крошечная паутинка морщинок рассыпается вокруг ее глаз.
– Ты помнишь это? Я купила тебе качели для клена перед домом. Потребовалась целая вечность, чтобы установить их, а когда я вошла в дом, Сьюзен напилась до одурения. В середине дня. В доме царила напряженная обстановка. Фрэнк не хотел, чтобы я там была. Я зашла в ее комнату, а ты дергала маму за ночную рубашку, пытаясь поднять ее с постели. Ты была такой крошечной, такой искренней, что у меня сердце разрывалось. Я взяла тебя за руку и вывела из темного дома на солнечный свет. Я качала тебя на качелях не меньше часа. У меня до сих пор немеют руки при мысли об этом. Ты все смеялась и смеялась. Потом вернулся Фрэнк, и он страшно разозлился, что я занимаюсь тем, что делает тебя счастливой. Он выгнал меня прямо тогда. Сорвал качели. Не думаю, что ты когда-нибудь увидела их снова.
Я покачала головой. Я не помню качели, только кружение, тепло солнечного света, обжигающего мою кожу, голубой дым, висящий в воздухе как ленты.
– Я и кольцо тебе купила. Тебе так нравились мои. Обожала носить их по дому, хотя они такие большие, что ты едва могла удержать их на своих крошечных пальчиках.
Воспоминание проскакивает по краям моего сознания.
– То, с голубым пластмассовым цветком.
Она улыбается.
– Ты помнишь. У меня тогда не было денег, иначе я бы купила тебе что-нибудь получше. Мне просто приятно, что ты до сих пор их носишь.
Волоски на моих руках зашевелились. Я никогда не задумывалась о том, почему мне нравится постоянно носить кольца. Никогда не думала, что это может быть из-за тети, которую я едва помню.
Тетя Элли машет рукой.
– Я рада, что он не лишил тебя этой возможности. Я ему никогда не нравилась. Я пыталась заставить ее уйти от него, и он это знал. Сьюзен…она всегда смотрела только на плохих. Наш отец был пьяницей. Жестоким ублюдком. Сьюзан сбежала от него, бросившись прямо в объятия мужчины, такого же плохого, как наш отец. Я полагаю, она считала, что о ней заботятся. Она привыкла к тому, что ее контролируют. Вместо того чтобы искать что-то другое, что-то лучшее, она осталась с тем, что знала. Подозреваю это достаточно распространенная история.
Я глотаю остатки молока и смотрю на дно пустого стакана. Трудно представить маму девочкой, чуть старше меня. Ей было девятнадцать, когда она сбежала с Фрэнком, и я уже поселилась в ее животе.
– Ты тоже выбирала плохих мужчин?
Тетя Элли потирает затылок. В окне над раковиной начинает светлеть, первые намеки на утро пробиваются сквозь ночь.
– У меня были неудачные отношения, скажем так. Четыре брака. Четыре паршивых мужа. Последний занимался придорожным строительством. Его задавили, когда водитель, слишком занятый написанием смс по телефону, не заметил знак «Стоп», который он держал, и врезался в него на скорости шестьдесят миль в час. Компенсация за смерть в результате противоправных действий стала лучшим, что он когда-либо сделал для меня. Но, отвечая на твой вопрос, нет, я не видела смысла быть с мужчиной, похожим на отца, когда всю свою жизнь мечтала сбежать. Все мои мужчины – паршивцы, лентяи, некоторые из них изменщики, но ни один из них никогда не ударил меня. – Ее взгляд скользит мимо меня к окну. – Неужели уже так поздно? Или рано, наверное.
Я думаю о своей матери, о Фрэнке, о сожалениях всей жизни. О том, что родной отец мамы – мой дед – был злобным пьяницей. Она сбежала от него прямо в объятия дьявола, красивого и обаятельного, как черт, но все равно дьявола. Поколения зависимости и проблем, уходящие корнями далеко в прошлое? По крайней мере, до моих бабушки и дедушки. Возможно, дальше. Эта мысль чертовски угнетает.
– Спасибо за разговор, дорогая, – произносит тетя Элли, хотя я почти ничего не сказала.
