Текст книги "Добро пожаловать на борт! Что делают бортпроводники во время полета и после приземления"

Автор книги: Катрин Стейерт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 25 страниц)

Язык пламени

Однажды Пина испытала панику: «В девяностых годах у Sobelair было так много работы, что им приходилось брать напрокат дополнительные самолеты. В основном это были старые летательные аппараты, за которые не нужно было много платить. Я помню одно довоенное устройство, у которого мотор висел внизу и издавал много шума. Пилоты были из той же страны, где был взят напрокат этот самолет, а в салоне работал персонал Sobelair.

Однажды мы полетели на этом самолете на Тенерифе. Я была старшей бортпроводницей. Почти через два часа полета, когда мы уже закончили подавать завтрак, командир объявил, что через двадцать минут мы снова приземлимся в Брюсселе из-за технического сбоя. Я даже не знала, что мы развернулись, потому что он мне ничего не сказал. Это было против всех правил.

Приземлились мы, к счастью, без проблем. Поломанную деталь быстро заменили, и пассажиры могли оставаться на борту. Через час во время второй попытки произошло то же самое. Снова объявление и снова возвращение в Брюссель. Люди, которые уже пережили первую вынужденную посадку, стали паниковать. Во второй раз даже я испугалась. Тем людям я сказала, что все под контролем, но на своем откидном кресле, спиной к ним, мы с коллегой ругались: «Черт побери, что же это такое?»

Снова оказавшись в Брюсселе, пассажиры отказались лететь на том же самолете в третий раз. Sobelair должна была искать другое воздушное судно, а мы пытались успокоиться. Это был ад, но позже я быстро об этом забыла».

«Материнская компания Sabena была известна своей отличной технической службой, – говорит Анне-Ми, которая проработала там двадцать три года, до ее банкротства. – У нас никогда или очень редко были поломки, потому что техники авиакомпании Sabena отлично проводили техосмотр или ремонт самолетов». Отдел обслуживания на протяжении многих лет создавал себе репутацию. Соответственно, задержка рейсов из-за технических проблем тоже случалась у Sabena очень редко. «Благодаря такому хорошему обслуживанию у меня никогда не было страха, – говорит Анне-Ми. – Даже в те два раза, когда я пережила пожар на борту.

В первый раз я была очень удивлена. Мы вылетали из Атланты и из-за технических проблем должны были дольше запланированного пробыть на земле с пассажирами на борту. Снаружи было очень жарко, но кондиционеры еще не включили, чтобы без необходимости не расходовать топливо. Это привело к образованию конденсации в электропроводке оконного освещения. Результат: два огромных языка пламени во время запуска двигателей. При посадке пассажиры еле передвигали ногами и один за другим медленно заходили в самолет, но когда они увидели это пламя, то все разом, как один, выпрыгнули в проход. У них была паника – самолет вдруг оказался слишком тесным. Мы призвали их к спокойствию и быстро потушили огонь. Вместе с ним убавился и страх пассажиров. Мы летели в Брюссель без оконного освещения с левой стороны самолета.

Во второй раз пожар начался в одном из холодильников в задней части камбуза DC-10, но это была небольшая проблема. Просто потушили и отключили электричество. Пассажиры ничего не заметили».

Важно

Не менее непредсказуемыми и потенциально опасными могут быть своенравные пилоты. Недавнее самоубийство Андреаса Любица из German Wings сильно потрясло бельгийских бортпроводников. «Должно быть, наши немецкие коллеги пережили страшные моменты, – говорит Жаннин, которая работала в Sobelair до 2003 года. – Они должны были заметить, что что-то не так, но ничего не смогли сделать. И пассажиры тоже, в конце концов, должны были узнать об этом и запаниковать. Сложно представить. У меня волосы встали дыбом от этой новости, – говорит Грита. – Но в нашей профессии мы не можем долго зацикливаться на чем-то одном. Ты должен переключиться, чтобы тебя не парализовало окончательно».

«Я тоже об этом думала, когда летела в первый раз после того крушения, – говорит Шанталь из Brussels Airlines. – Но у меня страха не было, а вот многие пассажиры боялись. Один из наших командиров поступил очень разумно. Он обратился ко всем с красивой речью и позволил второму пилоту тоже сделать приветствие. Таким образом, пассажиры на борту поняли, что за штурвалом сидят не какие-то пришибленные люди. Я повторила это еще раз тем дамам, которые все равно были неспокойны: «Наши летчики сегодня в хорошем расположении духа, и они счастливы, что могут летать». Более глубоко я не копала. Не нужно вести психологические разговоры на эту тему».

«После той катастрофы большинство авиакомпаний изменили правила, – говорит Аннеке. – С тех пор как самолет от German Wings разбился, пилотам запретили оставаться в кабине по одному. Если второму пилоту, например, нужно отлучиться в туалет, кто-то из экипажа должен прийти в кабину и стоять там до его возвращения. Если оставшийся пилот замыслит что-то ненормальное, бортпроводник сможет открыть дверь для второго пилота».

Над пустыней

Хильда, молодая коллега Жаннин, смертельно испугалась из-за упрямства пилота: «Однажды мне пришлось пережить очень жесткую посадку из-за проблем с гидравликой: я чуть не задохнулась от ужаса. Но после этого выпила немного портвейна и снова стала летать. Тогда мы уже год летали в Египет: Брюссель – Эйлат, Эйлат – Хургада, Хургада – Брюссель. В Эйлате пилот стал разгоняться по взлетной полосе, а потом – буф – и внезапно остановился. Я была спокойна: может быть, в двигатель попала птица – всякое могло случиться. В тот момент пилот общался с наземной службой. Я все ждала и ждала, но никаких объяснений не последовало. Люди стали спрашивать меня, что случилось, но я и сама ничего не знала. Через пять минут мы снова стали разгоняться, и – хоп – та же самая проблема! И снова тишина. О-ля-ля, подумала я, там что-то не так.

Между тем в кабине пилотов разразился спор: второй пилот хотел остаться в Эйлате, а командир настаивал на взлете. Он хотел добраться до Хургады, потому что там были техники, которые могли осмотреть самолет, а в Эйлате сделать это было некому. Я потребовала, чтобы нам все объяснили – экипаж и пассажиры имеют право знать, что происходит. «Je n’ai pas le temps. Je suis nerveux et ça ne va pas»[145]145
  У меня нет времени. Я нервничаю, и у меня ничего не получается.


[Закрыть], – ответил командир самолета. Это было неправильно, но я ничего не могла с этим поделать.

Я пробовала успокоить пассажиров и своих коллег. Внезапно я почувствовала, что мы все-таки взлетаем, но что-то показалось мне странным. Мы действительно висели в воздухе, но мы не летели, а парили над пустыней без какой-либо движущей силы. Пассажиры тоже это почувствовали и запаниковали. Я сама поверила в то, что мы разобьемся. На борту был один журналист, и он продолжал задавать вопросы о том, что случилось. Я сказала: «Я знаю так же мало, как и вы!» Я была очень рассержена из-за отсутствия информации.

Через полчаса все закончилось, и мы благополучно приземлились в Хургаде. Оказалось, что один из двигателей не работал вообще. Требовалось четыре дня, чтобы его заменить. Конечно же, пассажиры очень злились. Я попросила командира прийти ко мне после посадки и говорить им au revoir. Он отказался. Атмосфера была напряженной, и нам еще нужно было найти отель для застрявших с нами пассажиров. Что за неразбериха…

Обычно мы доверяем командиру, но после того рейса я уже не могла безоговорочно это делать. Мне так хотелось убежать с того самолета! Моя судьба решалась без меня. В конце концов тому командиру пришлось отчитываться за свой поступок перед начальством. Я тоже должна была написать рапорт, но в тот день я увидела капитана, бледного и выбитого из колеи. Я подумала, что он получил серьезный выговор, но оказалось, что в то утро неожиданно скончался его отец. Я выбросила свой рапорт, подумав, что сейчас для него неподходящее время.

Я просто продолжала работать, но при взлетах и посадках с меня тек пот. Я стала проверять больше вещей, чем обычно. Моя коллега, которая сейчас работает в Brussels Airlines, сказала, что каждый раз во время взлета она думает о том рейсе из Эйлата. Годы спустя, когда я уже не была стюардессой, я по-прежнему испытывала панические атаки. В самолете, в машине, стоящей в пробке, – везде мог начаться приступ клаустрофобии. Если я сейчас отправляюсь в отпуск на самолете, я должна принять таблетку. Глупо, да? И все это из-за того, что тогда нас держали в неведении».

«Есть здесь кто-нибудь?»

Лилиан, которая раньше работала в Sobelair, говорит об авиакатастрофах еще сложнее. Первая из них случилась 15 февраля 1978 года на Тенерифе. Она так и не смогла ее забыть. «Я работала в задней части салона вместе с моей коллегой Лией, – вспоминает она. – Мы думали, что приземлимся, как обычно, но самолет грохнулся на землю и продолжил движение. Выяснилось, что не раскрылось переднее шасси, но в тот момент ни я, ни Лия об этом не знали. Конечно, все вынесли уроки из своих ошибок. Потом появилась система оповещения, с помощью которой пилоты могли предупреждать экипаж о таких происшествиях вовремя.

В тот раз на Тенерифе на борту было 188 пассажиров и грудной ребенок. Когда мы с Лией увидели дым в начале салона, то решили эвакуировать людей. Теоретически у нас на это было всего лишь девяносто секунд, но на самом деле все длилось около трех минут. Эвакуация прошла очень быстро, потому что мы знали, что надо делать. Когда все завершилось, я еще раз зашла в салон. Из-за дыма я ничего не видела и на всякий случай прокричала два раза: «Est-ce qu’il y a encore quelqu’un?»[146]146
  «Есть здесь кто-нибудь?» (фр.)


[Закрыть] Лия взяла меня за руку и сказала: «Пойдем, мы уходим». Мы выпрыгнули из самолета последними.

Я так и не видела пламени, но оказалось, что пожар вспыхнул под кабиной пилотов, и через час крыша самолета полностью сгорела. Мои воспоминания все еще свежи, когда я смотрю на эту фотографию. У нас не было никаких документов, ничего больше, все сгорело. К счастью, пожарная бригада находилась там же. За семь месяцев до этого на Тенерифе произошла ужасная катастрофа, в которой два «Боинга 747», из Pan Am и KLM, столкнулись друг с другом. В ней погибли 583 человека. Когда я увидела пожарников внизу около нашего надувного трапа, то подумала: уф, мы спасены».

Линда умерла, Глория жива

Как будто той первой катастрофы было недостаточно в судьбе Лилиан – три года спустя она пережила еще одну: «Для меня Тенерифе – по-настоящему несчастливый остров, потому что вторая катастрофа тоже случилась по пути в Лас-Пальмас и на Тенерифе. Это произошло 29 марта 1981 года. Через какое-то время после взлета в Брюсселе нам пришлось развернуться. Один из двигателей «Боинга 707» загорелся. Мы должны были совершить аварийную посадку с полными баками. Самолет остановился уже на траве рядом с посадочной полосой, потому что тормозная система не выдержала нагрузку. Мы смогли эвакуировать всех пассажиров, их было 110.

Когда я после этого пришла в комнату для персонала, коллега попросила меня зайти в медицинскую службу. Там сидела пассажирка, которая сильно вывихнула стопу. Как это случилось? Пострадавшая женщина тоже была на борту во время той катастрофы в 1978 году. Когда она увидела, как надуваются трапы, она так запаниковала, что не заметила, что трап у ее выхода еще не раскрылся. Она прыгнула вниз и оказалась на твердом бетоне. Мне не верилось, что мы обе пережили два этих проклятых момента».

Глория тоже была там в 1981 году: «Во время жесткой посадки Лилиан обнимала меня. Я спросила ее: «Мы погибли?» Все выглядело таким зловещим. Я как раз закончила завтракать – значит, мы уже были в воздухе, – когда услышала громкий удар, и все вокруг стало красным. Лилиан бросилась в кабину пилотов, чтобы рассказать, какой именно из четырех моторов загорелся. Мы все видели то пламя. Сразу же после этого пилоты совершили крутую посадку. Вся жизнь пронеслась перед глазами.

Самое ужасное, что за день до этого я поссорилась со своим мужем и сказала: «Лучше мне в воздухе взорваться, чем жить в этом браке». Я не видела никакого выхода, но во время той аварийной посадки у меня появилось чувство вины. Может быть, я и хотела умереть, но пассажиры, мои коллеги и мои дети не должны были за это расплачиваться. И тот бедный командир. Это был его последний полет перед уходом на пенсию, и у нас на борту были приготовлены шампанское и икра.

Я начала молиться, чтобы выжить. Я обещала, что если это получится, то я снова буду ходить в церковь. С тех пор я держу свое слово. Мое настоящее имя – Глория-Линда, но до той аварии все называли меня Линдой. После этого я сказала: «Линда умерла, Глория жива». Как Глория я регулярно хожу в церковь. Там я познала, что мы должны быть готовы умереть каждый день. Так я и живу сейчас. Та катастрофа показала мне совершенно другой путь».

Летающие медработники

Жизнь, смерть и все, что между ними

В начале тридцатых годов все американские стюардессы должны были не только очаровательно выглядеть, чтобы сделать рейс приятным для пассажиров мужского пола, но и иметь диплом медсестры. Это давало им определенный багаж знаний, чтобы справиться с многочисленными проявлениями морской болезни и несчастными случаями, которые регулярно происходили в первые годы гражданской авиации. Когда Sabena после Второй мировой войны наняла своих первых бортпроводников, они сразу же получили аптечки. На борту они носили их открыто, чтобы успокоить пассажиров. Семьдесят лет спустя курс оказания первой медицинской помощи по-прежнему считается жизненно важной частью обучения, а вовсе не излишней роскошью.

«Почечные и желчные кризы, люди, которые порезались, у которых панические атаки и обмороки – всегда что-то происходит. Особенно если с тобой летят четыреста пассажиров, как было у нас в «Боинге 747», – говорит Ричард, который летал до 2001 года. «Нужно было очень быстро понять, у кого случилась, например, гипервентиляция, и принести пакетик для рвоты или сразу же дать кислород, – рассказывает Джон, ровесник Ричарда. – В кислороде особенно нуждаются пожилые или полные люди. Или африканцы. Они всегда его выпрашивали. «J’ai mal a la tête, j’ai mal au ventre»[147]147
  У меня болит голова, у меня болит живот.


[Закрыть] – у них всегда что-то болело. Аспирин тоже творил чудеса». Мари-Поль, которая работала в семидесятых-восьмидесятых, также вспоминает, что аспирин решал все проблемы: «Если ты давал эту таблетку кому-нибудь с головной болью, то потом другие пассажиры тоже хотели такую же таблеточку. В большинстве случаев они даже не знали, что это, но ожидали какого-то магического эффекта. Ну да, бортпроводнику приходится съедать пуд соли».

«Во время ночных рейсов в Мекку я часто брала с собой аспирин, – соглашается Кристелл, которая начала работать бортпроводницей в 1990 году. – Многие из пассажиров в определенный момент ударяли себя ладонью по лбу. Это у них была такая манера сообщить, что они тоже хотели бы ту белую таблеточку. Как будто для них это был своего рода наркотик. Они не знали, как использовать туалет или как открыть бутылку с водой, но что такое аспирин – это знали все».

«Паломники во время своего пребывания в Саудовской Аравии выматывались от и до, – рассказывает Лилиан, бывшая бортпроводница Sobelair. – К тому времени, когда они садились к нам на обратный рейс, многие из них уже дней десять ничего не ели и почти ничего не пили. Они были больны, и у них была температура. Единственное, что я могла им дать, это подсахаренную воду. Ничто другое в них не задерживалось».

Сильный желудок

На борту каждого самолета есть медицинский комплект, которым, как следует из названия, может пользоваться только дипломированный врач. Но даже это не гарантирует успеха. «Я помню очень долгий рейс в девяностых годах, во время которого одному пассажиру стало плохо, – рассказывает Пина. – У него был сахарный диабет, и ему нужен был шприц с глюкозой. Он находился в медицинском комплекте, но я не имела права его отдавать. К счастью, на борту нашелся кто-то с медицинским образованием. Был ли это доктор или медбрат, я уже не помню. Но я никогда не забуду, как он открыл этот чемоданчик, достал шприц и хотел вколоть лекарство в предплечье пассажира. «Что вы делаете?!» – закричала я испуганно. Я по случайности знала, что инсулин нужно колоть не в мышцу, а в свободное от нее место, например в ягодицу, потому что у моего бывшего мужа тоже был сахарный диабет. Я смогла вовремя остановить того доктора, а потом написала об этом в своем отчете. О каждом медицинском случае на борту мы должны были писать отчет».

Иногда главную роль играет не личный опыт, а то, насколько сильный у тебя желудок. «Если дома у кого-то начинается рвота, то меня тоже начинает тошнить от запаха, но в самолете нет выбора, и ты решаешь эту проблему безо всяких раздумий, – говорит Грита из Jetairfly. – Один раз мне с трудом удалось справиться. Это был рейс с одного курортного места в город Льеж. Я работала в задней части салона, когда старшая бортпроводница позвонила мне и сказала: «Грита, возьми, пожалуйста, перчатки и займи место в передней части салона». О'кей. Я подошла к туалету, куда моя начальница до этого проводила пожилую женщину. Она сказала мне: «Сейчас ты должна полностью отключить свой разум, потому что все, что может выходить из человеческого тела, течет сейчас под дверью». Та дама была ужасно больна.

Я задернула шторку между салоном и туалетом и вместе с коллегой помогла женщине. Мы помыли ее так хорошо, как могли это сделать, нашли в ее ручной клади свежий подгузник и некоторую чистую одежду, завернули ее в одеяло и усадили на место. В такие моменты нужно помогать. Выбора нет».

Цепная реакция

«Самыми сложными оказываются непонятные случаи, – говорит Грита. – Если кто-то теряет сознание или у кого-то происходит сердечный приступ, это можно распознать. Мы натренированы на такие ситуации». В конце девяностых Sabena одна из первых в Европе стала использовать на борту дефибрилляторы. Другие авиакомпании потом тоже последовали ее примеру. «Но если у кого-то неясные симптомы и даже после 101 вопроса так и непонятно, что происходит, это может свести с ума, – продолжает Грита. – Мы, в конце концов, не квалифицированные врачи, но мы отвечаем за жизни людей. К счастью, за тобой стоит целая команда, и это так же хорошо, как если бы на борту всегда присутствовал доктор».

Шари, молодая коллега Гриты, знает, что это такое: «Два года назад на обратном рейсе из Доминиканской Республики в бизнес-классе сидел мужчина, у которого все время были судороги в левой руке. Я сразу подумала о сердечном приступе, но у доктора, который подошел к нему, было другое мнение. Когда он дал тому мужчине банан – источник быстрых углеводов, – судороги стали проявляться гораздо меньше.

Тем временем я сделала все, чему нас учили: расстегнула ему рубашку, чтобы было легче дышать, и положила его в удобную позу. Я еще не закончила с ним, как мне помахала другая женщина. Рядом с ней на стуле повис мужчина – тоже без очевидных причин. В результате шести пассажирам в этом бизнес-классе стало плохо. Это было похоже на цепную реакцию. Они чувствовали себя нехорошо и падали в обморок. Через какое-то время три человека лежали в одном проходе, и три – в другом. Мы подняли их ноги повыше, на контейнеры, а доктор ходил вокруг них со стетоскопом. Возможно, это была комбинация стресса, турбулентности и алкоголя, который они выпили в бизнес-классе, но точно мы об этом никогда не узнаем. Это был впечатляющий случай, однако у меня совсем не было страха. Все закончилось благополучно, а пассажиры даже прислали нам потом письма с благодарностями».

Морфий

Весной 2015 года по пути домой из мексиканского Канкуна Шари побывала в еще более страшном аду: «Когда моя коллега провозила свою тележку в проходе, она увидела, что один мужчина весь скрючился. Он выглядел серым и совершенно не двигался. Мы стащили его с кресла и стали проверять карманы. В них медсестра, которая пришла нам помочь, нашла упаковку от морфия. По всей видимости, у мужчины была травма руки, и он не захотел лететь на самолете с сильной болью, поэтому принял слишком большую дозу морфия.

Потом стало еще сложнее: нам нужно было понять, сможем ли мы помочь ему сами или придется совершить вынужденную посадку. Сделать последнее было не так-то просто, учитывая, что мы пролетали над Атлантическим океаном с тремястами пассажирами на борту. Мы всегда летаем таким образом, чтобы и от береговой линии, и до места посадки было не больше трех часов полета, но в опасной ситуации все нужно делать гораздо быстрее. Предположим, что тому мужчине грозит смерть, тогда мы должны будем все время пытаться его реанимировать, пока не коснемся земли. Такие правила. Медбрат или медсестра могут оказывать медицинскую помощь на борту, но мы не имеем права соглашаться с ними, если они скажут: «Он умер». Только доктор может констатировать смерть. Плюс на дальних рейсах в случае вынужденной посадки экипаж почти всегда заменяют, иначе сотрудники проработают без перерыва больше часов, чем положено по закону. Тогда все эти триста пассажиров должны быть размещены в отелях. И так далее.

Мы решили дать тому мужчине кислород, когда он еще был в состоянии шока, и у него были судороги. Через двадцать минут он пришел в себя, но мы продолжали давать ему кислород. Нам повезло, что у другого пассажира оказался с собой прибор для измерения кислорода в крови. Мы повесили этот прибор на больного мужчину и проверяли показатели каждые десять минут. Это очень большая ответственность, но, к счастью, после подобных инцидентов проводят опрос, чтобы выяснить, все ли в порядке с членами экипажа. Того человека в Брюсселе сразу же забрали на «Скорой помощи», но что с ним было потом, мы не знаем».