Текст книги "Помолвка с препятствиями (СИ)"

Автор книги: Кати Владмар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

Глава 7. Удар в пустоту

Генри

Обед в доме Сент-Клэров оказался именно таким, каким я его себе и представлял. Надо отдать им должное – марку древнего рода они держать умели: старинное фамильное серебро сияло безупречно, а перемены блюд соответствовали строжайшему этикету. И все же за этим выверенным парадным фасадом отчетливо сквозило отчаянное желание мне угодить. Граф и графиня ловили каждое мое слово, предупредительно улыбались и поспешно соглашались с любым моим замечанием еще до того, как я заканчивал фразу. В этой удушливой, паточной любезности читалась не радость от знакомства с будущим родственником, а лихорадочный страх упустить спасительную сделку.

Единственным живым пятном за столом была Флориана. Младшая дочь графа щебетала без умолку, бросая на меня восхищенные взгляды и с упоением слушая мои рассказы о последних королевских приемах. Она была прелестна, предсказуема, как раскрытая книга, и податлива любой, даже самой незамысловатой лести.

Подождав, пока слуги уберут горячее и подадут десерт, я решил, что время для моего первого, точечного удара настало. Я медленно промокнул губы салфеткой, позволил себе тяжелый, картинный вздох и перевел взгляд на старшую сестру, сидевшую по другую сторону стола с прямой, как палка, спиной.

– Леди Флориана так живо описывает столичные удовольствия, – я понизил голос, наполнив его снисходительной, почти отеческой жалостью. – А вы, леди Жанетт, все молчите. Признаться, я всерьез обеспокоен.

Ее вилка замерла над тарелкой. Граф Сент-Клэр напрягся, словно гончая перед выстрелом. Я выдержал паузу, позволяя тишине повиснуть над столом, и нанес удар в самое больное место:

– Жизнь герцогини Рокуэлл – это не тихие вечера у камина. Это бесконечная череда приемов, визитов, королевских балов и управление огромным штатом столичной усадьбы. Это требует колоссальной энергии и... живости характера. Боюсь, с вашим хрупким здоровьем и склонностью к затворничеству этот статус станет для вас непосильным бременем. Столичный свет очень жесток к тем, кто не может держать его темп. Многие на вашем месте пришли бы в ужас от такой перспективы.

Я откинулся на спинку стула, ожидая неизбежного. Сейчас ее бледные щеки зальет краска унижения. Губы задрожат. Она опустит глаза в тарелку, не в силах снести эту публичную, вежливую констатацию ее никчемности, а возможно, и вовсе разрыдается и выбежит вон.

Но Жанетт не отвела взгляд.

Она аккуратно положила вилку на край фарфоровой тарелки, сложила руки на коленях и посмотрела на меня совершенно спокойно. Более того – уголки ее губ едва заметно приподнялись в намеке на улыбку, словно я только что не оскорбил ее при всей семье, а сообщил какую-то исключительно приятную новость.

– Вы абсолютно правы, лорд Рокуэлл, – ровным, даже слегка доброжелательным тоном ответила она. – Столичная жизнь звучит крайне утомительно и совершенно нерационально. У меня действительно нет ни здоровья, ни малейшего желания тратить свои силы на бесконечные приемы и танцы.

Раздался сдавленный кашель – граф Сент-Клэр поперхнулся вином. Флориана уставилась на сестру округлившимися, как блюдца, глазами.

А я на секунду потерял нить разговора.

– То есть... вы признаете, что не справитесь с обязанностями хозяйки моего дома? – с легким недоумением уточнил я, пытаясь нащупать прореху в ее защите.

– Я лишь трезво оцениваю свои скромные возможности, милорд, – так же невозмутимо ответила Жанетт. – Но, к нашему общему счастью, та взаимовыгодная сделка, которую сейчас обсуждают наши семьи, опирается вовсе не на мое умение танцевать.

Глоток терпкого бордо, который я как раз успел сделать, обжигающим комом застрял в горле. Я судорожно сглотнул, изо всех сил пытаясь сохранить лицо и не закашляться на виду у всего семейства, отчего на глазах выступили злые слезы.

Сделка?!

Назвать священный союз двух древних фамилий этим вульгарным словом прямо за обеденным столом? Девицы ее возраста и положения должны трепетать в ожидании брака, грезить о подвенечных платьях и рыдать в подушку от осознания, что жених к ним холоден. А эта серая мышь только что назвала нашу свадьбу сделкой с цинизмом старого ростовщика!

Но Жанетт, не обращая ни малейшего внимания на повисшую в столовой звенящую тишину, совершенно спокойно продолжила:

– Землям у Южного тракта абсолютно безразлично, блистает ли их владелица в столичных гостиных. Моя роль в этом контракте предельно ясна, лорд Рокуэлл, и я не питаю иллюзий. Моя затворническая натура – это не недостаток, а гарантия того, что я не стану путаться у вас под ногами, пока вы будете наслаждаться привычной вам светской жизнью. Разве это не идеальный компромисс? Передай, пожалуйста, соль, Флориана.

Она повернулась к онемевшей сестре, словно мы только что обсуждали погоду на завтра.

Я смотрел на ее безмятежный профиль, чувствуя, как внутри закипает холодное, едкое раздражение. Я ждал слез унижения, а вместо этого она с абсолютным спокойствием расписалась в том, что моя жизнь, мой дом и статус герцогини не представляют для нее ни малейшего интереса. Выходило, что после свадьбы каждый из нас пойдет своей дорогой, и эта тихоня принимает такой исход как величайшее благо. Абсурд ситуации заключался в том, что я сам только что пытался отказать ей в этом праве, доказывая ее никчемность. Но то, с какой легкостью и равнодушием она отмахнулась от меня сама, необъяснимо уязвляло. Мой выверенный удар разбился о стену ее полнейшего пренебрежения.

***

Два часа спустя я уже мерил шагами просторный кабинет маркиза Данбара. Мой друг вальяжно сидел в кожаном кресле, вытянув длинные ноги к камину, и с легкой усмешкой наблюдал за моим раздражением, перекатывая в пальцах пузатый бокал с янтарным бренди.

– Ну и? – Данбар вскинул темную бровь. – Как прошла встреча с твоим провинциальным кошмаром? Слухи подтвердились? И как же она отреагировала на твою блистательную персону?

– Никак, – процедил я сквозь зубы, останавливаясь у окна и вглядываясь в сгущающиеся сумерки. – Она вообще не проявила ни единой эмоции. Ни трепета, ни смущения. Я прямым текстом заявил ей при всей семье, что она не тянет на роль моей жены, а она... просто согласилась со мной. Заявила, что светская жизнь кажется ей нерациональной тратой сил, вслух назвала наш брак «взаимовыгодной сделкой» и совершенно спокойно попросила передать соль!

Данбар тихо рассмеялся, отпивая из бокала.

– Неужели в нашей округе нашлась девица, которая не упала в обморок от благоговения перед наследником Рокуэллов? Занятно. И что ты о ней думаешь?

Я пренебрежительно скривил губы.

– Я думаю, Ричард, что она либо феноменально, беспросветно глупа и просто не поняла моих намеков, либо абсолютно бесчувственна. Кукла из дерева и воска, лишенная нормального женского самолюбия.

– Звучит как вызов, – хмыкнул маркиз.

– Вызов? – я холодно усмехнулся, забирая с подноса свой бокал. – Это просто досадная заминка. Сегодня была лишь разведка боем. Если она слишком тупа для тонких светских намеков, значит, я просто изменю тактику. До подписания официального контракта у нас впереди всё лето. Я никуда не спешу, и опускать руки после первой же неудачной реплики за столом не в моих правилах.

Я сделал глоток бренди, чувствуя, как уверенность возвращается ко мне.

– Рано или поздно любая маска дает трещину. Я найду то, что она прячет за этим ледяным спокойствием, и вытащу это на свет.

– Смотри не переусердствуй, Генри, – бросил Данбар, глядя на танцующее пламя в камине. – Женщины без тщеславия – самые опасные противники. К слову, я ведь приобрел это поместье совсем недавно и еще не успел засвидетельствовать почтение нашим соседям. Кажется, настал идеальный момент нанести графу визит вежливости. Уж очень мне хочется взглянуть на особу, которая за один обед сумела так легко выбить у тебя почву из-под ног.

Я лишь отмахнулся от его слов. Пусть едет. Пусть смотрит на это убогое зрелище, если ему так хочется. Меня волновало лишь одно: игра оказалась чуть сложнее, чем я думал, но проигрывать я не собирался.

Глава 8. Лесная нимфа

Ричард

Покупка этого отдаленного поместья была продиктована исключительно моим желанием сбежать из раскаленной, задыхающейся от пыли и светских интриг столицы. Бесконечная вереница приемов, фальшивые улыбки дебютанток и тяжелый, удушливый запах французских духов в бальных залах к концу Сезона утомили меня до зубовного скрежета. Мне требовалась передышка, и это тихое графство казалось идеальным укрытием на ближайшее лето.

Утренний туман над моими новыми землями стелился густым, влажным молоком, скрадывая очертания вековых дубов. Я пустил своего серого жеребца легкой рысью, жадно глотая звенящую тишину и свежесть сырого воздуха, которую никогда не встретишь на столичных бульварах.

Там, где гравийная дорожка резко уходила к реке, огибая земли моего соседа, графа Сент-Клэра, я заметил сквозь белесую дымку женский силуэт.

Я машинально чуть натянул поводья, сбавляя ход и присматриваясь. Девушка шла вдоль обочины, но в ее походке не было абсолютно ничего от томной, плавной поступи благородных барышень. Она двигалась ритмично, стремительно, почти по-военному чеканя шаг. Темно-синее шерстяное платье без корсета свободно облегало ее фигуру, позволяя дышать полной грудью. Плечи были плотно укутаны в теплую серую шаль, спасающую от утренней промозглости.

Поравнявшись с ней, я смог разглядеть ее лучше. На голове у нее был скромный соломенный капор, из-под полей которого от быстрой ходьбы выбились непослушные, вьющиеся каштановые пряди. Бледная кожа раскраснелась от прохладного воздуха и энергичного движения, тонкие, точеные черты лица казались сосредоточенными, а когда она бросила на меня мимолетный взгляд, я наткнулся на пронзительные, удивительно ясные зеленые глаза.

Наверняка кто-то из прислуги графа или бедная родственница-компаньонка, вышедшая размять ноги до того, как проснутся хозяева.

Я позволил себе легкую, снисходительную улыбку. При всей прелести деревенского уединения, местная скука уже начинала заявлять о себе, требуя хоть каких-то развлечений. Невинный утренний флирт с этой симпатичной, энергичной простолюдинкой казался весьма приятным началом дня.

Я пустил коня шагом и поравнялся с ней.

– Доброе утро. Не слишком ли сыро для одиноких прогулок? – бархатным, вкрадчивым тоном поинтересовался я, чуть приподняв цилиндр.

Девушка остановилась. Вместо испуга, глупого хихиканья или неловкого реверанса, на ее лице отразилась вежливая, спокойная приветливость. Она чуть склонила голову в легком, полном внутреннего достоинства поклоне.

– Доброе утро, милорд. Утренняя сырость прекрасно бодрит, если двигаться достаточно быстро, – ее голос оказался на удивление глубоким, с приятной, мягкой хрипотцой.

Я собирался ответить очередной изящной банальностью, но заметил, что ее пронзительные зеленые глаза скользнули от моего лица вниз. Она с искренним, живым интересом посмотрела на моего серого, чуть склонив голову набок, словно прислушиваясь.

– У вас великолепный жеребец, – произнесла она с теплотой, которой до этого не было в ее тоне. Я уже приготовился самодовольно улыбнуться, когда она мягко добавила: – Но, простите мне мою смелость, я бы не советовала вам сегодня пускать его в галоп по размытому берегу реки.

Моя заготовленная светская улыбка слегка померкла, сменившись искренним недоумением.

– Отчего же? Мой конюх уверяет, что он в абсолютно идеальной форме.

– Охотно верю. В деннике эту мелочь практически невозможно заметить, – она сделала полшага ближе, скользя по ногам коня удивительно цепким взглядом. – Но на шагу слышна легкая аритмия. Он ставит левое копыто с зацепа, а не с пятки, и на долю секунды укорачивает шаг, оберегая ногу. Визуально хромоты еще нет, но на вязком, мокром грунте это легко может обернуться надрывом межкостного мускула. Было бы очень жаль травмировать такого красавца из-за неосторожности.

Я сидел в седле, онемев от неожиданности. Слова вроде «зацеп» и «межкостный мускул» звучали из уст этой загадочной незнакомки так же естественно, как обсуждение погоды.

Не дожидаясь от меня ни благодарностей, ни расспросов, она едва заметно улыбнулась одними уголками губ, и больше лошади, чем мне.

– Приятной вам прогулки, милорд.

И, прежде чем я успел хотя бы узнать ее имя, она плавно развернулась и продолжила свой путь, вскоре растворившись в густом утреннем тумане.

Я недоверчиво посмотрел вслед скрывшейся фигуре, а затем перевел взгляд на своего жеребца. Слова незнакомки звучали откровенной нелепицей – откуда уездной девушке в скромном платье знать такие тонкости? И все же голос разума взял верх над скептицизмом. Рисковать великолепным конем, за которого я отдал целое состояние, ради упрямства было бы верхом неосмотрительности.

Даже если вероятность ее правоты составляла всего один шанс из сотни, проверять это галопом по вязкой глине я не собирался. Путь до моего поместья предстоял неблизкий, и прогулка пешком в обуви для верховой езды не сулила ничего приятного, но я благоразумно спешился. Взяв жеребца под уздцы, я повел его домой шагом, по дороге то и дело прислушиваясь к стуку копыт и размышляя о том, какие еще сюрпризы скрывает эта тихая провинция.

Час спустя я вышел на просторную террасу своего поместья. Генри уже был там. Будущий герцог Рокуэлл являл собой картину абсолютного столичного лоска: в безупречном утреннем костюме, с чашкой крепкого черного кофе в одной руке и тлеющей сигарой в другой, он лениво перелистывал страницы племенной книги.

Я рухнул в плетеное кресло напротив и со смехом пересказал ему утреннюю встречу.

Генри слушал меня с тем снисходительным, слегка скучающим выражением лица, которое всегда появлялось у него, когда речь заходила о женщинах или провинции.

– Ричард, ты слишком долго пробыл в столице, если позволяешь местным девицам морочить тебе голову, – он изящно стряхнул пепел с сигары. – Женщины впадают в панику от вида обыкновенной мыши, их мозг не способен удержать информацию сложнее фасона шляпки. Ни одна провинциалка не знает, как работает лошадиная анатомия. Скорее всего, она просто хотела привлечь твое внимание, повторив умные слова, которые случайно услышала на конюшне.

– А ты все-таки посмотри, Генри, – я откинулся на спинку кресла, с вызовом глядя на друга. – Ты же у нас признанный эксперт. Мой конюх тоже божится, что конь здоров. Если эта лесная нимфа ошиблась, я лично выставлю ей счет за испорченную утреннюю прогулку.

Генри тяжело вздохнул, всем своим видом демонстрируя, какое невероятное одолжение он делает моему воспаленному воображению. Он аккуратно отложил сигару и неспешно спустился во двор, где конюх водил серого по кругу.

Но стоило ему подойти к жеребцу, как лицо Генри неуловимо смягчилось, взгляд потерял свой привычный холодный блеск. Он плавно, без резких движений подошел к голове коня и протянул руку, позволяя жеребцу обнюхать ладонь.

– Ну тише, мальчик, тише, – голос Генри зазвучал низко, глубоко и успокаивающе. Он ласково провел ладонью по широкой шее, зарываясь пальцами в жесткую гриву. – Никто тебя не обидит. Давай посмотрим, на что жаловалась эта лесная нимфа Ричарда.

Конь, до этого нервно прядавший ушами после долгой шаговой проводки, заметно расслабился под уверенной рукой Генри и шумно выдохнул, ткнувшись носом ему в плечо. Лишь убедившись, что животное полностью доверяет ему, Генри перешел к осмотру.

Его движения стали выверенными и сосредоточенными. Генри опустился на одно колено и медленно провел ладонью по левой передней ноге лошади. Его пальцы скользили по коже, вслушиваясь в каждый мускул.

Внезапно он замер. Нащупав какую-то одному ему ведомую точку чуть выше пятки, Генри чуть усилил нажатие.

Огромный жеребец нервно всхрапнул и дернул ногой, пытаясь вырваться от внезапной боли.

– Тише, тише, все хорошо. Я понял, – Генри мгновенно ослабил хватку, свободной рукой поглаживая коня, чтобы успокоить.

Генри медленно выпрямился. Он отряхнул ладони, ласково похлопал жеребца по шее и перевел на меня совершенно потрясенный взгляд. В его серых глазах плескалось неподдельное, почти благоговейное неверие.

– Невероятно... – тихо произнес он, словно слова давались ему с трудом. – Скрытое воспаление. Жар бьет из-под кожи, хотя визуально отек еще не проявился. Ричард, если бы ты пустил его галопом, к вечеру конь бы встал, и ты лечил бы его полгода.

Он подошел к террасе, задумчиво глядя в ту сторону, где за деревьями скрывалась река.

– Феноменальный слух. Абсолютно феноменальный. Заметить такое на ходу... – Генри покачал головой, словно отказываясь верить собственным выводам. – Кто она такая? Как ее зовут? Ни одна женщина, тем более в этой глуши, не может обладать подобным профессионализмом. Это уровень лучших ветеринаров королевского ипподрома.

Я развел руками, пряча насмешливую улыбку.

– Увы, друг мой. Она растаяла в тумане прежде, чем я успел узнать хотя бы ее имя. Ушла, оставив меня наедине с моим невежеством.

Генри недовольно цокнул языком, явно раздосадованный тем, что я упустил такую редкую птицу. Я рассмеялся.

– Осторожнее, Генри. У тебя такой горящий взгляд, словно ты готов немедленно броситься на поиски, – поддразнил я. – Стоило девушке блеснуть знаниями о лошадях, как твоя прославленная ледяная броня дала трещину. Смотри, не увлекись дерзкой простолюдинкой.

Лицо Генри мгновенно закрылось. Искреннее восхищение исчезло, уступив место привычной, жесткой маске наследника герцога. Он поморщился, словно от зубной боли, взял с бортика остывшую сигару и сухо отрезал:

– Увлекаться я могу кем угодно и чем угодно, Ричард. Мои конюшни – моя страсть, и я умею ценить острый ум, где бы его ни встретил. Но, к сожалению, суровая реальность такова, что титул диктует свои безжалостные правила. Мой долг – жениться на правильной, чистокровной, но абсолютно пустоголовой аристократке, в чьей родословной нет изъянов. И среди них, увы, не найдется ни одной женщины со столь же проницательным умом и хваткой, как у твоей незнакомки.

Он сделал медленную затяжку, выпустив тонкую струйку сизого дыма, и его губы изогнулись в горьковатой, ироничной полуулыбке.

– Так что мне остается лишь надеяться, что мой план по избавлению от нынешнего контракта сработает безупречно, и я получу свободу выбрать себе хотя бы хорошенькую жену. Иначе, Ричард, мне предстоит до конца своих дней лицезреть за утренним чаем то унылое и невыносимо скучное нечто, которое мне сейчас навязывает граф Сент-Клэр.

Глава 9. Удушливая забота

Жанетт

Утро в поместье Сент-Клэр началось с переполоха, масштабы которого напоминали подготовку к вражеской осаде. Причиной тому послужил плотный конверт с тисненым гербом, доставленный посыльным на рассвете. Маркиз Ричард Данбар, недавно купивший соседние угодья, извещал графа о своем намерении нанести визит вежливости уже завтра к послеобеденному чаю. А поскольку, по слухам, лорд Данбар был баснословно богат, хорош собой и, что самое главное, абсолютно свободен, женская половина нашего дома мгновенно потеряла покой.

Для мачехи этот визит стал настоящим вызовом. Пристроить падчерицу за наследника герцога – это лишь половина успеха. Теперь она намеревалась сорвать джекпот и выдать родную дочь за маркиза.

После завтрака нас с Флорианой загнали в малую гостиную, которая сейчас больше походила на зону, по которой прошелся мощный ураган. Повсюду на креслах и диванах громоздились платья, извлеченные из сундуков и гардеробных. Поскольку счета от столичных модисток отец давно запретил оплачивать, графиня приказала горничным срочно освежить старые наряды: перешить кружева, заменить выцветшие ленты и отпарить воланы.

Флориана порхала перед огромным зеркалом-псише, прикладывая к груди то нежно-персиковое, то небесно-голубое платье.

Я же сидела в самом дальнем углу дивана, испытывая к происходящему по настоящему искреннее, глубокое равнодушие.

В голове выстраивалась тактическая схема грядущего чаепития. Поскольку лорд Рокуэлл гостил в соседнем поместье, было очевидно, что маркиз Данбар вряд ли нанесет этот визит вежливости в одиночестве. А раз в нашей гостиной появится еще один молодой аристократ, мачеха с Флорианой немедленно развернут все свои орудия в сторону новой, более свежей цели. Генри окажется временно предоставлен самому себе.

Это был идеальный момент.

По строгим правилам приличия я не могла уединиться с женихом в закрытом кабинете или уйти с ним на дальние аллеи парка без компаньонки – подобная вольность обернулась бы грандиозным скандалом. Но в суматохе гостиной, пока все будут увлеченно щебетать вокруг Данбара, я вполне смогу отвести Генри к окну или в смежную оранжерею, оставаясь на виду у семьи, но вне пределов слышимости.

Мне нужно было лишь выглядеть максимально невзрачно, чтобы Генри окончательно утвердился в мысли о моей полнейшей непригодности для роли его жены. Пусть Флориана на моем фоне блистает так ослепительно, как только сможет. Чем разительнее окажется контраст между цветущей младшей сестрой и унылой, блеклой невестой, тем острее лорд Рокуэлл почувствует абсурдность нашего союза. А значит, тем охотнее и быстрее он согласится выслушать мое деловое предложение о его расторжении.

Поэтому, когда горничная робко приблизилась ко мне, я, почти не глядя, вытянула из стопки глухое, темно-коричневое шерстяное платье без единой отделки.

– Я надену это, – произнесла я.

Визг Флорианы заставил меня поморщиться.

– Нэтти, ты смеешься?! – младшая сестра подлетела ко мне, в ужасе глядя на выбранный наряд. – Ты же в этом будешь похожа на престарелую гувернантку! Лорд Генри и так при всех указал на твою болезненность и бледность на прошлом обеде. Неужели в тебе нет ни капли гордости? Тебе нужно хотя бы попытаться подчеркнуть свои достоинства, добавить румян, приколоть яркую ленту!

Она потянулась к креслу и выхватила оттуда глубокий, насыщенно-изумрудный бархат.

– Вот! Посмотри, этот цвет сделает твои глаза ярче, а кожу...

– Оставь сестру в покое, Флориана, – мягкий, воркующий голос мачехи прервал ее на полуслове.

Графиня подошла ближе, элегантно забрала из рук дочери изумрудное платье и с легкой, почти сочувствующей улыбкой посмотрела на меня.

– Жанетт права. Этот изумрудный слишком агрессивен. Он подавит ее мягкие, неброские черты, выставит напоказ угловатость. Твоей сестре, милая, идут вещи... неприметные. Тихие. Яркие краски требуют особой живости, которой Жанетт, увы, лишена. Коричневый – прекрасный, безопасный выбор.

Ее слова звучали ласково. Ни капли открытой злобы, лишь вежливая забота.

И именно от этой «заботы» мое тело вдруг прошибла холодная, предательская дрожь.

Спина, которую я с таким трудом приучала держаться ровно, помимо моей воли начала сгибаться. Плечи поползли вперед, подбородок рефлекторно опустился, а руки сами собой скрестились на животе. Тело пыталось сжаться, стать меньше.

В нос ударил тонкий запах лавандовой воды. Мне восемь лет. В доме праздник. Я стою посреди комнаты, зачарованно сжимая в руках широкую, блестящую алую ленту, которую мне принесла старая няня. Я хочу повязать ее на пояс, хочу быть красивой, чтобы гости посмотрели на меня. Но теплые руки мачехи мягко, неумолимо высвобождают ленту из моих пальцев.

– Этот цвет слишком резкий для тебя, Жанетт. Он делает твое личико совсем прозрачным и болезненным, – ласково, с искренним участием вздыхает она, передавая алую шелковую красоту гувернантке трехлетней Флорианы. – Посмотри, как чудесно он подчеркнет румянец маленькой Фло. А тебе мы повяжем вот эту, дымчато-серую. Она такая же тихая и спокойная, как ты сама. Броские цвета тебя только портят.

Воспоминание накатило так ясно, что у меня перехватило дыхание.

Она никогда не проявляла к Жанетт агрессии, не запирала ее в чулане. Она просто год за годом, раз за разом забирала у нее всё сочное и выразительное, заменяя на блеклое и невзрачное, а потом ласково убеждала девочку, что так для нее будет лучше. И маленькая Жанетт поверила. Она начала физически сутулиться, чтобы соответствовать этому «тихому и спокойному» образу, и добровольно ушла в тень, став удобным фоном для сияющей сестры.

Я сделала глубокий вдох. Воздух со свистом наполнил легкие, нехотя раздвигая стянутые спазмом ребра. Распрямила позвоночник. Лопатки сошлись вместе, подбородок вздернулся вверх. Выпрямившись, я оказалась на полголовы выше графини и прямо, не мигая, посмотрела в ее светлые глаза.

– Вы совершенно правы, мадам, – мой голос прозвучал спокойно, с легкой, прохладной иронией, от которой мачеха слегка напряглась. – Этот цвет действительно идеален. На таком унылом, фоне прелесть Флорианы засияет для лорда Данбара еще ослепительнее.

Графиня растерянно моргнула, сбитая с толку. Это были почти ее собственные слова – те самые, которыми она всю жизнь загоняла падчерицу в угол. Но сейчас они звучали не как жалоба сломленной жертвы, а как сухой, математический вывод.

Я едва заметно усмехнулась одними уголками губ, глядя на нее сверху вниз.