Текст книги "Помолвка с препятствиями (СИ)"

Автор книги: Кати Владмар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)

Глава 41. Вкус победы

Генри

– Генри, – вдруг подала голос Жанетт, – вы не остались на награждение. Что если распределители аннулируют результат? Из-за того, что вы уехали с финиша или из-за моей стычки со Смитсоном. Вдруг вас лишат приза?

Я чуть плотнее сжал пальцы на ее талии, без слов убеждая сохранять спокойствие.

– Никто не посмеет забрать нашу победу. Я первым пересек черту, а правила не обязывают победителя кланяться репортерам. Я съезжу в контору ипподрома вечером и заберу чек.

Она кивнула, а потом, немного помолчав, спросила:

– А сколько там призовых за первое место?

– Достаточно, чтобы закрыть аренду до весны и долг поставщику. Еще останется.

– Хорошо… – она выдохнула. Ее плечи опустились, а спина доверчиво прижалась к моей груди. – Значит, все было не зря.

Она устроилась в моих руках так спокойно и расслабленно, как устраиваются в любимом кресле у камина. Я понимал, что для нее это ничего не значит, и все равно старался вести Максимилиана как можно медленнее, чтобы продлить этот момент, оправдываясь перед собой тем, что лошади устали, а ей нужно беречь ногу.

Но как бы я ни старался, вскоре впереди показались окраинные крыши, дым из труб и наша улица.

Я поймал себя на этом «наша», но не стал поправлять.

Во дворе конюшни нас встретил Стюарт – один из молодых конюхов. Увидев процессию из двух заляпанных грязью лошадей и меня с «мальчишкой Джоном» на руках, он выронил метлу.

– Хозяин, да что ж это…

– Упал на трассе, ногу повредил. – я перехватил Жанетт поудобнее, не давая ей возможности заикнуться о том, чтобы дойти самой. – Сбегай за доктором Финли, это в двух кварталах отсюда, на Крэнберри-лейн. Скажи – доплачу за срочность.

Брови у парня поползли вверх. Доктор для малолетнего бродяжки? Срочно? На моей конюшне, где каждый шиллинг был на счету, подобная щедрость граничила с чудачеством. Но что-то в моем взгляде отбило у него охоту переспрашивать. Он кивнул и во всю прыть бросился за ворота.

– Джейкоб! – позвал я второго конюха, выглянувшего на шум. – Займись лошадьми. Обоих – насухо, попоны и теплое питье. И с гнедым осторожно, он не в духе.

В каморке я усадил ее на кровать и принялся растапливать печь. Потом опустился перед ней на колени и взялся за сапог.

– Я могу сама.

– Хватит уже на сегодня самодеятельности.

Левый удалось снять без труда, а вот с правым пришлось повозиться: кожа размокла, а лодыжка отекла. Я старался действовать осторожно, медленно сдвигая голенище и следя за ее лицом краем глаза. В какой-то момент она все же не выдержала – прикусила губу и вцепилась пальцами в край одеяла.

– Потерпите, осталось чуть-чуть.

Сапог наконец поддался, и я смог стянуть его . Лодыжка вздулась и налилась нехорошей синевой.

Доктор Финли явился через пятнадцать минут. Это был пожилой мужчина с усталым лицом и потертым саквояжем.

– Ну-с, что тут у нас... – он водрузил на нос очки и склонился над ногой. – Жокей, говорите? Стипль-чез?

– Да, упал у последнего барьера, – сказал я, выдавая ненужные детали, чтобы отвлечь доктора от главного: ее лица, движений и слишком тонких для парня запястий.

Финли деловито ощупал сустав. Жанетт стойко терпела, лишь однажды коротко зашипела, когда его пальцы нащупали особенно болезненную точку. Доктор хмыкнул, повертел стопу, проверил пальцы, что-то пробурчал себе под нос.

– Перелома нет, – наконец вынес он вердикт. – Сильное растяжение, порваны мелкие связки. Тугая повязка, сегодня приложить холод, с завтрашнего дня держать в тепле. – Он строго глянул на Жанетт поверх очков. – И полный покой, молодой человек. Никаких лестниц и седел. Дней пять, лучше семь

– Но как же? – она подскочила на кровати. – У нас же работа, лошади, я не могу…

– Он будет соблюдать все рекомендации, – я сжал ее плечо, обрывая нервную тираду, но тут же убрал руку. – Я прослежу.

Финли перевел взгляд с меня на нее и обратно. В его блеклых стариковских глазах мелькнуло что-то, от чего я напрягся всем телом. Но он лишь кивнул, достал бинт и начал накладывать повязку.

– В мое время конюхов лечили ведром холодной воды… Компресс менять дважды в день. Если к четвергу отек не сойдет, пошлете за мной.

Он закрыл саквояж, принял плату и уже от двери бросил:

– Береги ногу, парень. С такими тонкими связками в жокеи не идут.

Дверь закрылась. Мы молчали, слушая, как скрипят ступени при каждом его шаге.

– Он понял, – тихо сказала Жанетт.

– Он понял, что ему хорошо заплатили, – я подбросил полено в печь. – Остальное его не касается. А вот вас, – я обернулся и наставил на нее палец, – касается каждое его слово. Семь дней, Жанетт, и не вздумайте торговаться.

Убедившись, что она в безопасности, я отправился в контору ипподрома. Распорядители попытались выведать причины моего поспешного отъезда, но одного холодного взгляда хватило, чтобы унять их интерес.

Выйдя на улицу, я остановился под тусклым светом фонаря и развернул плотный лист бумаги. Сумма, выведенная на чеке, еще год назад показалась бы мне ничтожной – карманные деньги на вечер карточной игры в клубе. Но сейчас, глядя на цифры, я вдруг испытал настоящий восторг.

Мы победили. Впервые я заработал деньги не благодаря титулу и фамилии, а собственным трудом и ее наукой.

Такое нельзя было просто занести в гроссбух и лечь спать.

По пути назад я зашел в лавку, и час спустя уже поднимался по скрипучей лестнице с корзинкой в руках. Внутри лежала бутылка бордо, конечно, не из тех коллекционных вин, что подавали в отцовском доме, но вполне приличного без уксусной кислинки, свежий хлеб, запеченное мясо и небольшая головка сыра.

Жанетт сидела на кровати, закутавшись в одеяло, и при виде корзинки брови ее поползли вверх.

– Помнится, вы грозились посадить меня на одну овсянку.

– Наказание вступает в силу с завтрашнего дня, – я придвинул стол ближе к кровати и принялся выгружать припасы. – Сегодня у нас есть достойный повод. Не каждый день конюшня выигрывает Большой Зимний.

Бокалов у меня не было, поэтому пришлось обойтись простыми глиняными кружками для чая. Вино в них выглядело нелепо, но сейчас меня это не смущало. Я разлил, подал ей, а сам сел напротив.

– За победу?

– За команду, – поправила она и легонько стукнула своей кружкой о мою.

Мясо мы резали одним ножом, хлеб ломали руками. Ни крахмальных салфеток, ни лакеев за спиной, ни двенадцати приборов по ранжиру. Странно, но ни один ужин до этого не имел и половины того вкуса.

– … а на второй канаве, – Жанетт махнула куском хлеба, глаза блестели. – этот, в клетчатом, дернул поводья прямо в прыжке! Я думала, все, приехали. Конь весь перекосился в воздухе, но выкрутился. Чудесный жеребец, ему бы только седока другого.

– А вы видели лицо фаворита, когда я обошел его на вираже?

– Не видела. Я в тот момент любовалась вашей посадкой, – она отпила из кружки и уточнила, чуть насупив брови: – Шенкель, кстати, под конец все-таки уполз вперед.

– Не уполз.

– Уполз-уполз. На полдюйма.

– Клевета. Я был безупречен.

– Ну разумеется. А все мои труды, между прочим… – не договорив, она легко и свободно рассмеялась, запрокинув голову.

Я смотрел на нее и не мог заставить себя жевать. Вино и тепло от печи окрасили румянцем ее скулы, короткие вихры торчали во все стороны. Постепенно из нее выходило напряжение. Она пьянела – не столько от бордо, сколько от облегчения. Становилась разговорчивой, размахивала руками, изображая, как Смитсон летел из седла.

– Вы бы слышали, как он взвыл! Я, конечно, поступила отвратительно и непрофессионально, в приличных скачках меня бы пожизненно дисквалифицировали…

– В приличных скачках его бы повесили.

– Лицемер вы, лорд Рокуэлл, – она ткнула в мою сторону пальцем и прищурилась. – Сами-то. Чуть не забили хлыстом живого человека.

– Не забил же.

– А хотели.

– Хотел, – согласился я, и мы почему-то оба рассмеялись.

Свеча оплывала. За окном давно стемнело, дождь наконец унялся, и в трубе тихо гудел ветер. Я понимал, что нужно уходить. Ей нужен покой, а мне давно пора вниз, на свой топчан. Я даже начал собирать со стола, когда она вдруг сказала:

– Генри.

– М-м?

– Спасибо. За то, что прискакали за мной… – она запнулась, подбирая слова, потом мотнула головой. – В общем, никто раньше за мной не возвращался.

Я повернулся. Она сидела совсем близко, глаза ее были темные и какие-то слегка растерянные.

– Жанетт, любой бы на моем месте…

Договорить я не успел.

Она подалась вперед и ее губы коснулись моих.

Секунды остановились. Я замер с кружкой в руке, как соляной столб, не смея пошевелиться, отказываясь верить. Ее губы были мягкими и теплыми, и это происходило со мной на самом деле. Сердце тяжело хлюпнуло в груди, кружка глухо стукнулась о стол, и я наконец ожил – потянулся к ней, попытался ответить…

Она отпрянула.

Резко, как от горячего. Ее глаза распахнулись, пальцы взлетели к губам. На ее лице застыл ужас человека, который сам не понял, что сотворил.

В опустившейся тишине было слышно только тиканье часов и потрескивание поленьев в печи.

Она открыла рот, потом закрыла. Я видел, как лихорадочно она ищет слова, и краска заливает ее до корней волос. Еще мгновение, и она начнет извиняться, или, что еще хуже, объяснит все вином и благодарностью.

Этого я бы не вынес.

– Прошу прощения, – опередил я ее, поднимаясь. – Это было непозволительно с моей стороны. Я забылся. Надеюсь, вы великодушно спишете мою дерзость на пережитое сегодня волнение.

Она моргнула. Я ясно видел в ее глазах протест: мы оба прекрасно знали, кто к кому потянулся первым.

– Генри…

– Доброй ночи, Жанетт. Не забудьте снять компресс перед сном. – Я сгреб со стола пустую бутылку, зачем-то прихватил нож, положил обратно. – Если что-то понадобится, стучите в пол, я услышу.

И я сбежал. Иначе это было просто не назвать. Лестница проскрипела все свои жалобы, дверь амуничника с грохотом захлопнулась за мной, и только тогда, в темноте, я позволил себе выдохнуть.

Привалился спиной к стене, слушая, как стучит кровь в висках. Я провел ладонью по лицу и обнаружил, что улыбаюсь, как последний дурак.

Она поцеловала меня. Сама.

Я сполз по стене, уставился в темный потолок и понял, что этой ночью мне не уснуть.

Глава 42. Чужая территория

Жанетт

Зима сдавала позиции. С крыши конюшни весь день звенела капель, снег во дворе осел и почернел, превратившись по краям дорожек в ноздреватую кашу. Лошади линяли, и щетки к вечеру обрастали клочьями зимней шерсти.

Работа кипела с рассвета до темноты. За минувшие месяцы наша жизнь выправилась, как выправляется после болезни запущенный жеребец: сначала едва заметно, потом все увереннее. Генри взял еще два заезда – скромнее Большого Зимнего, с призовыми втрое меньше, но зато теперь уже можно было начинать говорить о какой-то стабильности. После второй победы о «конюшне на окраине» заговорили в определенных кругах. Ричард, надо отдать ему должное, подливал масла в огонь при каждом удобном случае – как я подозревала, он расписывал наши таланты в клубах с усердием ярмарочного зазывалы.

Однажды он заявился к нам без предупреждения. Едва заслышав его звонкий голос, я ушла в дальний денник, натянув кепку до самых бровей. Генри со смехом рассказывал о том, как идут дела, но я отчетливо слышала, как неестественно и напряженно звучит этот смех. Перед уходом Ричард вдруг изъявил желание посмотреть лошадей, хотя явно не раз видел каждого из породистых скакунов. Дойдя до крайнего денника, он замер на несколько секунд, в этот момент я скорее почувствовала, чем услышала легкий смешок. Ничего не сказав, Ричард вышел прочь, насвистывая себе под нос.

А потом к нам повезли лошадей.

Сначала не слишком уверенно: отставной полковник привел кусачего мерина, от которого отказались три берейтора. Еще через пару недель – нервную кобылу, которая билась в деннике при звуке грозы. Потом жеребца, покалечившего конюха. Владельцы кривили лица на наш покосившийся забор, но платили – и через шесть недель уводили спокойную, а не запуганную и нервную лошадь. О нас начали спрашивать в конюшнях по соседству, даже без всяких объявлений. В расходной книге, которую мы теперь вели вдвоем, колонка поступлений наконец начала перевешивать колонку долгов.

Единственное, о чем нам так и не удалось договориться – мои выступления.

– Весной у Хартфилда открывается сезон, – заводила я за ужином, аккуратно подбирая слова. – Ровный круг, никаких канав. Максимилиан застоялся, ему нужна работа. И призовые там...

– Нет.

– Генри, это гладкие скачки, там даже падать негде!

– Шеи ломают и на гладких.

Я злилась, хлопала дверьми и высказывала Максимилиану все, что думала об упрямых аристократах. Жеребец в ответ сочувственно жевал мое плечо. Спорить с Генри в этом вопросе было бесполезно – он молча кивал на мои доводы, но оставался при своем.

Только ночью, когда злость уходила вместе с дневной усталостью, я признавала – дело было не в желании меня принизить. Он боялся повторения того, что произошло на стипль-чезе. Я понимала, что он оберегает меня, и это понимание рождало в груди какое-то щекочущее, теплое чувство.

О вечере с вином мы не заговаривали ни разу. Просто сделали вид, что бордо оказалось настолько крепким, что напрочь отшибло память нам обоим. Лишь иногда я ловила на себе его долгие взгляды, от которых в животе вспыхивали острые искорки, но тут же прогоняла это ощущение, сосредоточив все внимание на работе.

В тот день я как раз занималась одним из доверенных нам жеребцов на заднем дворе, когда у ворот остановился дорогой экипаж. Лакированные бока сияли даже под серым мартовским небом, на дверце поблескивал золоченый герб. Я не особо интересовалась местной геральдикой, но этот узнала сразу. Такой же красовался на попоне Оникса, когда Генри впервые прибыл в поместье Сент-Клэр.

Я отвела мерина в денник и встала в тени у входа в конюшню, надвинув кепку.

Лакей распахнул дверцу, и на подножку ступил пожилой мужчина в темном пальто с меховым воротником. Он замер, брезгливо выбирая, куда поставить начищенный сапог среди талой жижи, и наконец сошел с таким видом, будто сама земля должна была благодарить за оказанную ей милость.

Взгляд мужчины скользнул по просевшей крыше барака, залатанному забору, тачке с навозом у прохода. На его лице отразилась нестерпимая мука человека, которого вынудили дышать дурным воздухом. А когда навстречу вышел Генри в рабочей куртке с испачканными рукавами, губы старика искривились, как от вида чего-то непристойного.

Меня окатило тошнотворным узнаванием. Все в его осанке, взгляде и гримасе напоминало мне Генри, каким он был в начале лета, когда прибыл к парадному крыльцу Сент-Клэров. Я смотрела на герцога и видела, каким должен был стать его сын. Каким он почти стал к тому моменту, когда наши дороги пересеклись.

– Отец, – Генри остановился в нескольких шагах. Его спина выпрямилась, подбородок взлетел вверх – сработали старые привычки. – Чем обязан?

– Тем, что твое время на глупости вышло. – Герцог не подал руки. Его взгляд обвел двор и вернулся к сыну. – Так, значит, вот она – помойка, о которой судачат в моем клубе. Наследник Рокуэлла копается в навозе на потеху всему свету. Признаться, я полагал, что слухи преувеличены, но действительность их превзошла.

– Эта, как вы выразились, помойка приносит доход, – ответил Генри без тени эмоций. – Скромный, но честный.

– Доход?! – слово прозвучало как плевок. – Ты слышишь себя? Рокуэллы не зарабатывают, Генри. Рокуэллы владеют. Я дал тебе полгода наиграться в независимость. И это зашло настолько далеко, что начало вредить семье. Ты вернешься домой, публично признаешь, что был не в себе, и примешь те условия, которые я сочту нужным. А осенью женишься – я уже провел переговоры с достойной семьей.

Я стояла затаив дыхание и не заметила, как пальцы до боли впились в дверной косяк.

Несколько томительных секунд Генри молчал. Но когда он заговорил, я сразу узнала эту интонацию, потому что слышала ее каждый раз, когда заводила разговор о своем участии в скачках.

– Нет, отец, я никуда не поеду. С тех пор, как я вышел из вашего кабинета, я не взял у вас ни пенни. Я сам зарабатываю на жизнь и оплату своих счетов. Мне не в чем каяться. На этом давайте закроем данный вопрос.

Благородные черты герцога исказила некрасивая гримаса. Он шагнул вплотную к сыну, и его голос упал до свистящего шепота.

– Закроем? Ты всерьез уверен, что чего-то добился, мальчишка? Твоя независимость – мыльный пузырь, существующий ровно до того момента, пока я позволяю ему существовать. Кто везет тебе лошадей? Полковник Уэзерби? Баронет Клифф? Люди, которые заседают со мной в одних комитетах, держат деньги в моих банках, ждут моих подрядов. Мне достаточно обронить за ужином, что твои конюшни меня… огорчают, и к твоим воротам перестанут поворачивать даже ломовые извозчики. Хозяин этой развалюхи расторгнет аренду, и тебя вышвырнут на улицу со всем барахлом и лошадьми. – Он смахнул с рукава несуществующую грязь. – Даю тебе две недели на размышления, и то, только из уважения к твоей покойной матери.

Он развернулся и прошествовал к экипажу. Лакей захлопнул дверцу, и карета укатила, оставив после себя только две глубокие колеи в раскисшем снегу.

Генри остался стоять посреди двора.

Я вышла из тени и медленно приблизилась. И чем ближе я подходила, тем яснее становилось: его броня дала трещину. Всегда прямые плечи опустились, голова склонилась, а руки безвольно повисли вдоль тела. За эти месяцы я видела его смертельно уставшим, разъяренным, сбитым с толку, но таким погасшим никогда. Отстаивая свое дело, он научился сражаться. Но как победить человека, под пятой которого находятся люди, предприятия и сама земля у тебя под ногами? Никакие призовые или честный труд не выстоят против росчерка герцогского пера. Он это понимал.

И все равно сказал «нет».

Что-то сжалось у меня в груди, горячо и невыносимо требовательно. Другой на его месте давно нашел бы лазейку. Принял покаянный вид, согласился на выгодную невесту и продолжил жить припеваючи. А он выбрал грязь и вилы… дважды, уже зная цену.

Я встала у его плеча и посмотрела за ворота, где уже растаял стук копыт.

– Он ведь не блефует? – спросила я, не надеясь на положительный ответ.

– Не блефует, – глухо отозвался Генри, не поворачивая головы. – Две недели. Мы можем попытаться перевезти лошадей… куда-нибудь. Но он дотянется и туда. Весь этот город – его большая гостиная.

Я посмотрела на постройки, которые мы методично день за днем отвоевывали у нищеты, и в моей голове само собой оформилось решение.

– Значит, нужно перестать арендовать чужое, – сказала я. – Нам нужна своя земля, Генри. Место, которое нельзя будет перекупить или отобрать.

Глава 43. Фундамент

Генри

– Нет. Даже не думайте.

Огрызок карандаша замер в ее пальцах. Мы сидели в каморке над денниками и последние четверть часа Жанетт излагала мне свой план. Обстоятельно и без эмоций, как когда-то расписывала пропорции для кормовых смесей. Только на этот раз речь шла не об отрубях и жмыхе, а о нашем с ней браке.

– Вы даже не дослушали.

– Я услышал достаточно. – Я поднялся, задев стол, пламя свечи, стоявшей между нами, дернулось. Три шага до окна, три обратно – проклятая комнатушка не оставляла места даже для приличной ярости. – Вы предлагаете мне жениться на вас, чтобы забрать у графа ваши материнские земли. Оформить, – я не сдержал желчи, – сделку. Поздравляю, мы пришли к тому, с чего начали. Мой отец будет в восторге от того, что все вышло так, как он и планировал.

– Ваш отец предлагал вам эти земли для того, чтобы за счет них решить семейные вопросы, и еще незнакомую женщину в придачу, – ровно поправила она. – Я же предлагаю безопасность для дела вашей жизни и партнерство.

– Партнерство, – тихо повторил я. Слово горчило на языке.

Она смотрела на меня спокойно и собранно, как человек, полностью просчитавший маршрут и теперь только ожидающий, когда лошадь перестанет коситься на препятствия. От этого спокойствия хотелось что-нибудь сломать.

Я оперся кулаками о стол и заставил себя говорить о деле. О деле я еще мог.

– Допустим, я соглашусь на эту… операцию. Вы представляете, что такое ваши земли у Южного тракта сейчас, в марте? Я видел их на картах, когда отец готовил сделку. Голое поле, Жанетт. Ни конюшни, ни дома, ни колодца – снег, глина и прошлогодний бурьян по пояс. Строительство – это деньги, которых у нас нет, и месяцы, которых нет тем более. Отец раздавит нас раньше, чем мы успеем вбить в глину первый колышек. Куда я дену тридцать голов? Привяжу их к сухим репьям и накрою небом?

– Вы правы, на время строительства нам нужна передышка, – она постучала карандашом по листку, на котором чертила свой безумный план. – С ней нам может помочь Ричард.

Я выпрямился.

– Нет.

– Его поместье граничит с владениями отца. Его конюшни пустуют, вы сами видели, что он держит от силы десяток лошадей. Разместим наших у него, переждем, отстроимся…

– Я не буду просить Ричарда.

– Почему?

– Потому что он уже предлагал мне помощь, – вышло громче, чем следовало. Я осекся, понизил голос. – Осенью он сам приходил ко мне. Предлагал деньги. Я отказался. Видит Бог, чего мне тогда это стоило. Но я не хотел втягивать его в свои проблемы. А теперь вы предлагаете явиться к нему на порог – здравствуй, друг, приюти меня, мою конюшню и мою… – я не смог выговорить это слово, – и заодно поссорься с герцогом Рокуэллом, у которого половина парламента в кармане.

– Ричард – маркиз и глава собственного рода. Ваш отец ему не хозяин.

– Мой отец никому не хозяин! Он просто делает так, что у людей начинаются... сложности.

– Значит, нужно предупредить Ричарда, что его могут ожидать сложности, и пусть сам решает, готов он к ним или нет. – Она сложила руки на столе. – Генри, я знаю, как тяжело вам поступиться собственной гордостью. Но посудите сами: что достойнее – один раз попросить друга о помощи или годами мотаться по съемным конюшням, вздрагивая от каждого письма в ожидании, когда очередной хозяин расторгнет аренду?

В этом была она вся. Каждый ее шаг был подкреплен логикой и точным расчетом, и я не мог ничего этому противопоставить, кроме глупых эмоций.

Я отошел к окну. За мутным стеклом синели сумерки, внизу Джейкоб гремел ведрами, разнося лошадям воду. Ничем не примечательный вечер, как и десятки других до него, только внутри у меня все ходило ходуном. Одна часть меня ликовала: она готова стать моей женой. Без принуждения, без отцов за нашими спинами.

А другая часть выла от тона, которым это было предложено. Сделка. Снова проклятая сделка. Обстоятельства прижали, и брак со мной оказался наименее убыточным вариантом.

– Объясните мне одну вещь, – медленно проговорил я, не оборачиваясь. – Прошлым летом вы объявили мне войну из-за договорной помолвки. Громили меня за карточным столом, выставили дураком перед знакомыми. Придумали пари и выиграли его, поставив на кон собственную репутацию. Всячески противились тому, чтобы стать объектом сделки. Я отдал все, что имел, вашему отцу, лишь бы вам не пришлось стоять со мной у алтаря. А теперь вы предлагаете мне тот же самый брак добровольно. Тогда зачем все это было? Зачем нужно было разрушать наши с вами жизни, чтобы прийти к абсолютно тому же итогу?

Она молчала.

Минуты проходили одна за другой, и я, не выдержав, наконец повернул голову. Она сидела, сгорбившись над столом, застывшим взглядом глядя на свои руки. Я никогда не видел ее такой растерянной. Она мучительно искала слова.

– Тогда, летом… – начала она тихо. – Передо мной был человек, который смотрел на меня, как на мебель, которую навязали вместе с покупкой старого дома. Красивый, уверенный в себе, но совершенно пустой. За такого я никогда бы не пошла, Генри, ни под каким давлением.

Она подняла глаза.

– Я не умею доверять людям. Меня... – заминка, короткий выдох, – меня жизнь отучила. Люди говорят красивые слова, а потом продают тебя, когда это вдруг оказывается выгодно. Потому я не поверила вашему признанию тогда, на балконе, думала, что это лишь попытка мной манипулировать.

В груди больно кольнуло.

– Но, спустя несколько месяцев, я встретила человека, который лишь внешне напоминал знакомого мне Генри Рокуэлла. Человека, который сдержал свое слово, хотя мог просто рассмеяться мне в лицо, ведь свидетелей не было. На последние деньги купил коня, который был дорог не ему. Уступил мне единственное приличное спальное место в этой старой, продуваемой ветрами дыре. А потом ради меня развернулся с финиша, не забрав триумф. – За привычной твердостью в ее голосе проступало что-то уязвимое, старательно скрываемое. – С этим человеком я готова идти бок о бок. И стоять спина к спине, когда станет трудно.

Между нами вновь повисла тишина.

Это не было признанием в любви. Ни слова не прозвучало о чувствах, но сказанное уже было для нее равносильно прыжку через слепой барьер. Она не знала, что ее ждет по ту сторону, но все равно готова была прыгнуть.

Она говорила о доверии, а доверие – это фундамент, на котором камень за камнем можно строить нечто большее. Если она готова опереться на меня сейчас, однажды это может вырасти в то, о чем я не смел просить.

Однако внутри саднило. Она опять просчитала все за нас двоих, взвалила на себя тяжесть решения, не дав мне ни шанса найти выход самому. И совсем уж по-мальчишески царапало другое: женщина сделала мне предложение. Если бы отец узнал об этом, его бы хватил удар. Где-то в глубине моей вышколенной сути ворочалось желание возмутиться и переиграть все по правилам.

Я посмотрел на ее пальцы, стиснувшие карандаш.

И промолчал.

Упрямство сейчас стоило бы слишком дорого. Брак для нее не был событием, о котором мечтает каждая девушка. Он означал безоговорочную передачу себя под власть мужчины. Она предлагала мне ключи от собственной клетки, до конца не зная, кем я окажусь, когда дверца захлопнется. Я видел, что внутри нее все еще живет страх, что надменный аристократ, которым она знала меня раньше, никуда не исчез, а лишь затаился на короткое время.

Поддайся я сейчас желанию все сделать правильно, она кивнет, сложит свой листочек и никогда больше мне не откроется.

Хотелось подойти. Поднять ее с тощего тюфяка, прижать лохматую голову к плечу и сказать: мы справимся, слышишь, вдвоем. Я даже качнулся вперед, но удержал себя. Рано. Она была еще не готова, а я не хотел давить.

Поэтому я вернулся к столу и сел напротив. Подтянул к себе ее лист, просто чтобы чем-то занять руки.

– У вашего плана есть слабое место, – сухо, по-деловому произнес я, замечая как ее плечи напряглись в ожидании отказа. – Он полностью завязан на Ричарде. Прежде, чем обсуждать… остальное, мы должны убедиться, что у нас есть тыл. Я не стану втягивать его вслепую: он должен понимать, что, пуская нас на порог, наживает врага в лице моего отца. О таком не просят в письме. – Я посмотрел на нее. – Мы должны встретиться и поговорить с ним. Вместе.

– Вместе, – она серьезно кивнула, но я заметил, как ее рука вновь нервно метнулась к карандашу, который она мгновение назад отложила в сторону.

Я потянулся и ободряюще накрыл ее ладонь своей. Аккуратно, давая возможность при желании отстраниться. Но она не убрала руку, а с безмолвной благодарностью сжала мои пальцы в ответ.