Текст книги "Помолвка с препятствиями (СИ)"

Автор книги: Кати Владмар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

Глава 46. Линия защиты

Жанетт

Письмо лежало на столе поверх чертежей, придавив угол будущего сеновала. Обыкновенный лист, исписанный сухими строками, а у меня стыли пальцы, будто от него тянуло сквозняком.

– Похищение, – произнесла я севшим голосом. – Генри, тут ведь речь уже не об оскорблении семьи, это подсудное дело.

Женщина, сбежавшая из дома, здесь считалась имуществом, покинувшим владельца. А мужчина рядом с ней – вором. Кому поверит суд: графу, оскорбленному отцу, за которым маячит тень герцога, или паре, обвенчавшейся в деревенской церкви без родительского благословения?

Я ждала, что письмо полетит в камин. За месяцы бок о бок я изучила гнев Генри во всех проявлениях.

Вместо этого он еще раз внимательно перечитал письмо и спокойно отложил его в сторону. Из-под загара коневода с окраины проступил прежний лорд Рокуэлл, которого с детства натаскивали на интриги и войну за наследство.

– Он блефует.

– Откуда такая уверенность?

– Обвинение в похищении – пустая угроза, – произнес он с ледяным спокойствием. –Вам двадцать три года, Жанетт. По закону вы совершеннолетняя женщина и не нуждаетесь в чьем-либо благословении или разрешении опекуна для вступления в брак. Венчание состоялось, бумаги подписаны, свидетели есть. Ни один церковный или светский суд не примет этот иск к рассмотрению.

Я медленно выдохнула, чувствуя, как разжимаются невидимые тиски на горле.

– Значит, он не сможет нас развести?

– Не сможет. А что касается земель. – Он потер переносицу, и по его лицу прошла тень. – Жанетт, мне придется сказать вам вещь, которая, вероятно, будет вам неприятна, и за которую мне до сих пор стыдно. Но вы должны об этом знать, так как в ней – ключ.

Я села напротив. Он помолчал, собираясь, потом заговорил:

– Год назад, когда отец объявил мне о помолвке, я решил, что речь идет о Флориане. И обрадовался, считая, что жена мне нужна лишь для украшения гостиной. – Желваки на его скулах напряглись. – Таким я был тогда, и не стану делать вид, что подобного не случалось.

– Я знаю, каким вы были, Генри, – тихо сказала я. – Сейчас это уже не имеет значения.

Он коротко взглянул на меня и продолжил:

– Но отец тогда меня поправил. И его слова важны. Он сказал, что земли у Южного тракта записаны в приданое от первой жены графа и принадлежат именно вам, Жанетт. И добавил: Сент-Клэр никогда не уступит эти земли просто так – и не отдаст их иначе, чем через брак старшей дочери. Понимаете? Мой отец, готовясь к сделке, изучил бумаги вашей матери еще тогда. Если бы существовала хоть щель – дарение, продажа, переуступка, – герцог выкупил бы эти земли у вашего вечно нуждающегося отца напрямую и не городил бы огород с помолвкой.

Генри подался вперед и постучал пальцем по письму.

– А теперь смотрите, что делает граф. Он не подает в суд – он извещает, что намерен подать. Он не оспаривает брак – он объявляет, что оспорит. Это не ультиматум, Жанетт, а пугало в поле. Он тянет время и берет нас на испуг, надеясь, что мы дрогнем и побежим договариваться, а он выторгует себе еще немного отступных. Блеф, но опасный, потому что мы не знаем в точности, что написано в бумагах вашей матери. И он рассчитывает на то, что не узнаем.

– Значит, нужно узнать.

Он кивнул.

– Брачные контракты такого уровня регистрируются. Оригиналы хранятся в архивах Канцелярского суда. Нам нужно вернуться в Лондон.

***

Простых смертных к архивным хранилищам Канцелярского суда не подпускали, но у нас был Ричард.

Маркиз Данбар, вырядившийся по такому случаю с особой столичной тщательностью, провел нас сквозь строй клерков, как ледокол сквозь весенний лед. Он ронял имена, титулы и небрежные упоминания о «деле, в котором заинтересованы уважаемые люди», расписался в трех журналах, очаровал старшего архивариуса и добыл нам пропуск в хранилища, а сам остался в приемной – «отвлекать церберов и пить их отвратительный чай, я жертвую собой, цените».

Залы уходили вглубь здания одной бесконечной анфиладой. Пахло вековой пылью и мышами.

– Регистрационные книги по графствам, – Генри уверенно свернул в нужный проход, скользя взглядом по корешкам. – Год бракосочетания ваших родителей?

Я назвала. И следующие несколько часов открывала для себя нового Генри Рокуэлла.

В этом царстве крючкотворства он чувствовал себя как рыба в воде. Fee tail, remainder, jointure, trustees of the settlement – для меня звучали, как заклинания на мертвом языке. Генри пролистывал эти страницы, как расписание дилижансов.

– Чему вы удивляетесь? – хмыкнул он, поймав мой взгляд поверх стопки томов. – Меня с шести лет мучили латинскими глаголами и прецедентным правом. Наконец хоть какая-то польза от моего образования... Так. Не тот год. Дайте следующий том.

Мы работали слаженно, как на конюшне: я таскала с полок пыльные фолианты и искала по индексам фамилию, он вгрызался в найденное. Пыль оседала на рукавах, скрипела на зубах. За узкими окнами начало темнеть, клерк дважды приносил свежие свечи и намекал на закрытие – Генри, не поднимая головы, ронял «мы работаем с разрешения господина старшего архивариуса», и клерк испарялся.

К исходу четвертого часа, когда фамилии уже начали расплываться у меня перед глазами, Генри вдруг перестал листать.

– Вот. Сент-Клэр, Бенедикт, граф. Брачный контракт, год совпадает. Невеста... – он поднес лист ближе к лампе, разбирая выцветшие чернила, – Элинор Уитком. Ваша мать?

– Элинор... – Я повторила имя, и чужая память отозвалась: запах лаванды от рукава, шепот над детской макушкой. – Да. Ее так звали.

Документ подняли из хранилища – плотные листы пергамента, прошитые шнуром, с гербовыми печатями и подписями свидетелей. Генри придвинул лампу и повел по строкам, беззвучно шевеля губами. Я следила за его пальцем, как за стрелкой компаса, – и заметила, где он остановился.

– Жанетт. Слушайте.

Он читал вслух:

– «...земли, именуемые владением у Южного тракта, со всеми угодьями, передаются попечителям в неотчуждаемый семейный траст на следующих условиях: супругу, Бенедикту Сент-Клэру, предоставляется право пожизненного получения дохода с означенных земель при жизни супруги...» – палец двинулся ниже, и Генри стал читать быстрее: – «...в случае же кончины супруги означенные земли подлежат передаче и разделению в равных долях между всеми дочерьми, рожденными в означенном браке, по вступлении их в законный брак – им и их законным супругам; попечителям же вменяется в обязанность охранять означенное имущество от любых притязаний, долгов и обязательств третьих лиц, включая долги и обязательства самого Бенедикта Сент-Клэра».

Генри опустил лист.

– А теперь по-человечески, Жанетт. Земли вашей матери принадлежат вам, не ему. Никогда не принадлежали ему. И если хоть один кредитор получил закладную на трастовую землю – это подлог.

– Значит, мы выиграем? – тихо спросила я. – Позиция железная?

– Позиция – да. – Генри бережно свернул документ. – Но не обольщайтесь: железные позиции в суде тоже могут осаждаться годами. Он может подать заведомо проигрышный иск просто назло. Пока идет разбирательство, судья вправе наложить запрет на любые действия со спорным имуществом. Никакого строительства. Процесс может затянуться на год или два, а нам нужно куда-то девать лошадей. Ричард щедр, но вечно висеть у него на шее мы не можем, да и отец сожрет его раньше.

Заверенную копию нам сняли за отдельную плату, клерк скрепил ее печатью суда. Генри сложил бумагу во внутренний карман сюртука и прижал ладонью.

Потом посмотрел на меня, и я поняла, что он уже принял решение.

– Граф – только пешка. Он никогда не решился бы грозить наследнику Рокуэллов самостоятельно. Кто-то подсказал ему и про «незаконный брак», и про «похищение». А еще пообещал адвокатов и благосклонность судей. И мы с вами знаем это имя. – Генри одернул полы сюртука. – Хватит воевать с тенью. Пришло время решить этот вопрос раз и навсегда.

Глава 47. Право на свободу

Генри

Столичная резиденция Рокуэллов совсем не изменилась. В холле все так же холодно блестел мрамор. Предки из рам смотрели с привычным выражением, будто я опять опоздал на ужин. А дворецкий Мортон даже бровью не повел: восемь месяцев моего отсутствия, по-видимому, прошли для него между двумя полировками серебра.

– Лорд Генри. Его светлость ожидает вас в кабинете.

Конечно же, ожидает. Я послал ему письмо с просьбой о встрече вчера вечером, и он назначил ее на одиннадцать часов – время, когда обычно принимал деловых визитеров средней важности.

В прошлый раз я шел по этой лестнице с комком под ребрами, совсем как в детстве, когда меня вели отчитываться за очередной проступок. Сейчас ступени были просто ступенями.

В кабинете слоился сигарный дым. Верная примета, что отец с утра не в духе. Сам герцог сидел за столом и не поднялся мне навстречу. Он постарел – по-рокуэлловски, то есть почти незаметно. Разве что складка у рта залегла глубже, будто он восемь месяцев подряд чего-то не одобрял. Взгляд остался прежним – оценивающим, насколько подешевел товар.

– Явился, – сказал он вместо приветствия. – Должен признать, ты продержался дольше, чем я ставил. Садись, излагай, с чем приполз.

Он ждал блудного сына, побитого жизнью, с прошением о восстановлении довольствия. Я прошел к столу, но садиться не стал – встал напротив, вынув из кармана заверенную копию и положил перед ним.

– Я пришел не просить, отец, а предложить сделку. Вы ведь уважаете сделки.

Он не притронулся к бумаге. Только скользнул по ней взглядом, и его глаза едва заметно сузились. Он узнал документ, который изучал год назад, прощупывая подходы к землям у тракта.

– Брачный контракт покойной графини Сент-Клэр, – подтвердил я. – Копия, заверенная Канцелярским судом. Оригинал в архиве, и я его знаю наизусть. Неотчуждаемый траст. Пожизненная рента графу и полное владение старшей дочери и ее законному супругу. Я – законный супруг. Венчание засвидетельствовано, запись в приходской книге поставлена, моя жена совершеннолетняя. Все «извещения» ее отца о незаконности брака и похищении не стоят сургуча, которым запечатаны. И вы это знаете. Полагаю, знали еще до того, как продиктовали графу то письмо.

– Понятия не имею, о чем ты.

– Разумеется, – Я оперся ладонями о край стола, ровно как делал он, нависая надо мной. – Тогда изложу, что будет дальше. Я подаю в Канцелярский суд иск о защите траста моей жены. Это не тяжба о разводе и не спор о меже, попечительский иск обязан быть рассмотрен по существу. Первое, что сделает суд, – затребует полную ревизию финансов графа Сент-Клэра: куда уходила рента, чем обеспечены его векселя, что вписано в закладные. А граф, как мы оба догадываемся, закладывал трастовую землю. Уголовный подлог, отец. Граф – банкрот и глупец, он потянет за собой всех, с кем вел дела, лишь бы скостить себе срок. И где-нибудь на третьем заседании всплывет вопрос: кто скупил его векселя этой весной и на какие деньги нищий граф собирается нанимать адвокатов, чтобы судиться с Канцелярским судом? – Я выдержал паузу. – Публичное разбирательство. Все газеты будут пестреть заголовками: «Герцог Рокуэлл тайно спонсировал мошенника, чтобы отнять приданое у собственной невестки». Замять такое не получится. Каждую строчку будут смаковать за завтраком во всех клубах, где заседают ваши комитеты.

В кабинете стало тихо. Маятник напольных часов отбивал секунды. Под этот звук прошлой осенью я признавался в любви, как в преступлении.

– Ты пришел угрожать мне скандалом, щенок? – проговорил отец медленно.

– Я пришел предложить способ его избежать. – Я выпрямился. – Вы деловой человек и я буду говорить на вашем языке. Скажите, отец, что для вас майорат?

Он молчал, глядя на меня из-под насупленных бровей. Я продолжил сам:

– Кандалы. Вы всю жизнь управляете состоянием Рокуэллов – и не владеете из него ничем. Каждый фунт капитала расписан майоратным актом и привязан к старшему сыну. Ко мне. Вы можете ненавидеть и проклинать меня, но майорат сильнее вас. В конце концов все отойдет мне. Вы не хозяин – а пожизненный управляющий при наследнике, которого презираете. Должно быть, это невыносимо.

Что-то дрогнуло на его лице, и я понял, что попал.

– Но есть выход для нас обоих. Если наследник добровольно подпишет отказ от майората, цепь разрушится. Вы станете полноправным собственником и сможете составить завещание на кого пожелаете. – Я усмехнулся. – Хоть на кузена Джулиана. Он ведь давно у вас на побегушках, готов заглядывать вам в рот и приносить туфли по свистку. Жените его на Агате, и все богатства останутся в семье, а вы получите то, чего никогда не имели: ручного наследника. Который до конца ваших дней будет благодарно лизать руку и не посмеет сказать вам «нет». Согласитесь, я в этой роли не задался.

– И что ты хочешь взамен, – он не спрашивал, а уже вел подсчеты.

– Немногое. Отдайте распоряжение графу – мы оба знаем, что он у вас в кулаке со своими векселями. Он подписывает у нотариуса полный отказ от любых притязаний на земли Южного тракта и письменное признание нашего брака законным и благословенным. Взамен я в тот же день подписываю отказ от майората. Вы получаете свободные миллионы, а я – жену, землю и покой. Все в выигрыше.

Отец откинулся в кресле, взял из пепельницы тлеющую сигару, затянулся, разглядывая меня сквозь дым.

– Ты хоть понимаешь, от чего отказываешься, – произнес он наконец, и в голосе прозвучало что-то похожее на недоумение. – У тебя останется только голый титул, который ничего не стоит без денег и веса в парламенте. Три дворца. Верфи, рудники. Один из первых капиталов королевства. Ты вырос на этих деньгах и знаешь, как живут без них… И все это ради бабенки, которая обвела тебя вокруг пальца? Сначала подогрела твой интерес отказом, а потом прибрала к рукам вместе с остатками твоих денег? Да она смеется над тобой, идиот. Получит земли – и будешь ты у нее конюхом при собственной конюшне.

Я слушал его и молчал. Пусть думает так. Правда была ему недоступна и заключалась она в том, что Жанетт не забирала у меня ничего – это я до сих пор не отдал ей главного, потому что она не просила.

На короткое мгновение меня накрыло глухой тоской. Брак, за который я сейчас платил дворцами и миллионами, оставался только на бумаге. Договором двух партнеров. Между нами не было ничего большего, кроме поцелуя в висок и раздельных спален. Мы ни разу не говорили о том, станет ли это когда-нибудь настоящим. Возможно, не станет никогда. Возможно, я до седых волос буду просыпаться через стену от жены, которую люблю до темноты в глазах, – и это будет моя цена, которую я заплачу молча, потому что требовать от нее большего против воли не стану. Ни по каким законам, ни за какие майораты.

От этой мысли моя решимость не ослабла, а только окрепла.

– Мои мотивы – не предмет сделки, – ответил я ровно. – Условия вы слышали, они не изменятся.

Герцог еще с минуту разглядывал меня, потом попробовал последнее – голос его стал вкрадчивым, почти отеческим:

– А если я вместо этого раздавлю вас двоих и твоего дружка маркиза заодно?

– Тогда завтра мой иск ляжет в суд. Я, как вам теперь известно, умею жить в трущобах. Мне терять нечего, а у вас – репутация, подряды и лицо. Считайте, что будет выгоднее. Вы всегда это хорошо умели.

Дым поднимался к лепному потолку. Часы отстучали еще дюжину секунд.

– Оставь секретарю адрес, где остановился в Лондоне, – проговорил герцог наконец, глядя не на меня, а на бумаги на столе. – Когда юристы подготовят документы, с тобой свяжутся. А теперь у меня дела.

Ни рукопожатия. Ни взгляда. Я коротко поклонился, как учили с детства, и вышел.

Мортон подал мне шляпу и перчатки. У самых дверей старый дворецкий вдруг тихо произнес:

– Рад был видеть вас в добром здравии, милорд.

– Спасибо, Мортон. Прощайте.

Тяжелая дверь закрылась за спиной с мягким окончательным стуком. Я сошел со ступеней и зажмурился. После кабинетного полумрака май бил по глазам.

Там за дверью остались отцовские верфи, поместья и – куда же без него – то самое место в парламенте. Вся эта дурацкая приманка, которой размахивали перед моим носом с тех пор, как я научился ходить.

Полагалось, наверное, почувствовать сожаление. Я подождал. Внутри было солнечно и пусто, как в вычищенном к лету деннике.

Я натянул перчатки и зашагал к дому. На четвертый этаж без лифта, где меня ждала жена с чертежами наших будущих конюшен. Всю дорогу я улыбался, не пытаясь себя одернуть.

Глава 48. Дом

Жанетт

После дождей дорога к Южному тракту просохла, копыта отбивали по ней сухой, четкий звук. Стояла ранняя осень – та самая пора, когда солнце еще греет, но воздух уже остыл до прозрачности, трава на обочинах выгорела в желтое, а с полей тянет сеном и дымком дальних костров.

Максимилиан шел подо мной легко, поигрывая, и косился на Оникса – за месяцы соседства жеребцы завели между собой целый церемониал взаимного превосходства и блюли его неукоснительно. Генри ехал рядом и от самого поместья Ричарда говорил не переставая. О деле.

– Крышу закончили во вторник, – перечислял он, глядя куда-то между ушей Оникса. – Колодец дает воду, чистую, я проверял. Балки под сеновал привезли последние, ограды на левадах стоят. Кузнец из деревни согласился приезжать дважды в неделю, это дешевле, чем держать своего…

Я слушала и кивала. За это время я выучила мужа не хуже, чем когда-то его посадку. Отказ графа от притязаний был подписан у нотариуса через две недели после визита Генри в отчий дом, – лист с сургучом, под которым осталась лежать целая рухнувшая империя. Свою бумагу Генри подписал в тот же день, вышел от поверенных налегке и с тех пор ни разу не помянул ни дворцов, ни миллионов. Все лето он пропадал на стройке, возвращался пропыленный, с ободранными руками и загорелой шеей, за ужином рисовал на салфетках вентиляционные короба.

А сегодня вез меня смотреть готовое – и говорил без умолку.

Я косилась на его профиль и не сразу поняла, что не так. Плечи развернуты, повод в руке лежит правильно, голос ровный. И только желваки нет-нет да и прокатывались под кожей, а перечень хозяйственных подробностей все не заканчивался, и я начала догадываться, зачем они ему нужны. Генри Рокуэлл нервничал – человек, не дрогнувший ни на стипль-чезе, ни в герцогском кабинете. А я никак не могла нащупать причину.

– …ограда у дальнего выгула из дуба, сосну я забраковал… Вот. Сейчас, за поворотом.

Дорога обогнула гряду старых верб.

Я натянула повод, сама того не заметив. Максимилиан встал.

На месте прошлогодней пустоши с бурьяном по пояс стояла конюшня. Бревна еще держали медовый цвет свежего дерева, темный гонт крыши блестел на солнце, широкие ворота стояли распахнутыми. По обе стороны разбегались ограды левад с белыми срезами свежих жердей. За конюшней, в глубине, виднелся дом – приземистый, с мансардным окошком под скатом крыши. Из трубы поднимался дым: Томас с Джейкобом перебрались сюда еще на прошлой неделе.

– Ну… вот, – сказал Генри и кашлянул. – Начнем с конюшни?

Он соскочил с седла и повел меня внутрь, и уже в воротах заговорил другим голосом – в этих стенах он снова был уверен в каждом гвозде.

– Проход, – он развел руки, показывая ширину. – Ровно, как вы требовали, миссис Рокуэлл. С тачкой можно разъехаться, с двумя лошадьми тоже. Я лично гонял тут тачку на пробу, Томас решил, что я тронулся.

Я шла по центральному проходу не торопясь. Пахло стружкой и известью. Денники с толстой подстилкой пока стояли пустыми. Свет падал из окон, прорезанных высоко по юго-восточной стене.

– Утреннее солнце – здесь, – Генри махнул рукой на окна. – А зимний ветер с северо-запада упрется в глухую стену. Лазарет отдельным крылом, вон там, со своим входом, чтобы не таскать заразу через общий проход. Рядом карантинный денник для новеньких. Фуражный склад и амуничник напротив, а сеновал я развернул торцом ко двору – тюки сгружаются прямо с телеги, без бесконечных челночных рейсов через двор.

С каждым его словом у меня все сильнее перехватывало горло. Широкий проход, о котором я ворчала над чертежами; левада для молодняка с ровным грунтом – вот она; выгул для жеребцов вынесен за ветрозащитную полосу, чтобы не задирались через ограду. Он собрал эту конюшню из моих слов, из наших перепалок за столом у Ричарда, из каждого «а вот здесь удобнее так» – и ни одна мелочь по дороге не потерялась. До последней щеколды здесь все было наше, а не просто его проект, куда женщина милостиво пускается подержать рулетку.

– … денников сорок, с запасом. Своих переведем на той неделе, а к весне, если пойдут лошади на объездку… – он осекся. – Что? Что-то не так?

– Все так, – голос у меня сел. – Продолжайте, мистер Рокуэлл. Вы остановились на денниках.

По конюшне мы ходили час – я облазила все, от лазарета до сеновала, и на вопросы Генри отвечал со сдержанной гордостью мастера. Потом настал через дома, и мой муж опять разучился ходить быстро.

К крыльцу он подходил, как к барьеру с канавой, и оправдываться начал еще на дорожке.

– Сразу скажу: это временно, – он взбежал на крыльцо первым и встал между мной и дверью. – К весне пристроим второе крыло, фундамент я уже прикинул. Окна маловаты, знаю, зато зимой теплее – потом заменим. Кабинет тесный, там пока только стол и полки. Кухню Томас обжил, но печь надо будет переложить пошире…

Я молча поднялась по ступеням – доска плотная, ни одна не скрипнула – и вошла.

В прихожей пахло сухими травами: над притолокой висели пучки зверобоя, по-деревенски, от всякой напасти – подозреваю, работа Томаса. Дальше открывалась общая комната с камином из дикого камня, длинным столом и двумя креслами у огня. Кухня глядела на восток. Выбеленная печь дышала теплом.

Я шла по комнатам медленно, трогая дверные косяки, подоконники, теплый бок печи. Не как гостья – как хозяйка, принимающая дом.

Где-то между камином и кухонным окном мне пришлось остановиться перевести дыхание. Обе мои жизни прошли на чужих условиях. В той, первой, я даже мебель не покупала – зачем, если через сезон новый контракт и новая конюшня, где все решает владелец, а мое дело – результат. Во второй мне досталось чужое тело и семья, которой я была нужна ровно до подписи под брачным контрактом. Меня везде просто переставляли с клетки на клетку. Даже лучшие места в моей жизни принадлежали кому-то другому.

А этот, пусть и маленький, дом был нашим выбором. Выстроенным двумя парами рук и одной общей упрямой волей, на земле, которую не отнять ни росчерком пера, ни словами за ужином.

–...и я понимаю, что это совсем не то, к чему… – Генри все еще говорил. Он стоял посреди комнаты, крутил в руках перчатки, не давая словам передышки. – Я мог бы… то есть, я должен был привести вас в другой дом, Жанетт. С нормальной библиотекой, с прислугой, с… Черт. Я хочу сказать: вы вышли за наследника герцогства, а получили четыре комнаты и мансарду, и я…

– Генри.

– …весной, клянусь, пристроим крыло, я уже говорил с артелью, и тогда…

Он не слышал. Он все оправдывался, этот невозможный человек, отдавший три дворца и смотревший сейчас на меня с таким лицом, будто вручал мне милостыню.

Тогда я просто подошла и обняла его.

Руки сомкнулись у него за спиной, щека легла на грудь – туда, где под грубым сукном рабочей куртки гулко и часто стучало сердце. Генри застыл. Перчатки выскользнули из его пальцев и шлепнулись на пол.

– Помолчите хоть минуту, – попросила я ему в куртку. – Вы мне мешаете.

– Мешаю… чему?

– Быть дома.

Под моей щекой тяжело толкнулось сердце. Я подняла голову, не разжимая рук, и посмотрела в его серые глаза, где была надежда пополам с неверием.

– Теперь слушайте меня, Генри Рокуэлл, и не перебивайте. Я не чувствую себя обделенной. Ни на грош. Дворцы, купленные ценой вашей несвободы, мне не нужны: я жила рядом с людьми, которые задыхались в золотых стенах, и знаю, чем это кончается. Мне нужна конюшня, где каждая щеколда поставлена с умом. Дом, где пахнет деревом и зверобоем. Муж, с которым можно спорить о ширине прохода и не бояться, что за несогласие меня разлюбят. И брак, в котором каждый из нас остается собой – и оттого мы вместе сильнее, а не слабее. – Я вдохнула. Теперь колотилось уже мое собственное сердце, как на подходе к барьеру, за которым не видно приземления. – Я люблю вас, Генри. Не за титул и капиталы. Просто люблю. Хочу просыпаться с вами в одном доме и строить с вами каждый следующий день. Вот и все мои условия.

Стало тихо. В печи стрельнуло полено. За окном Максимилиан окликнул Оникса низким гуканьем.

– Повторите, – хрипло сказал Генри.

Я подняла бровь.

– Вы прекрасно все слышали.

– Слышал. – Его руки наконец легли мне на спину, осторожно, будто проверяя, не сон ли это. – Но я ждал этих слов так долго, миссис Рокуэлл, что одним разом вы теперь не отделаетесь. Повторите.

– Я люблю вас, Генри.

Выдержка, которой хватило на год ожидания, нищету и войну с герцогом, сдала в одно мгновение. Он рванул меня к себе так, что я задохнулась, и его губы нашли мои. Ничего общего с тем целомудренным поцелуем у деревенского алтаря: этот копился месяцами, у него был вкус чаяния и еще чего-то горячего, от чего у меня подогнулись колени и пришлось вцепиться в его плечи. Он целовал меня и отрывался только для того, чтобы выдохнуть в губы:

– Люблю… С той проклятой канавы… нет, раньше – с тумана, с оврага… Каждый день, Жанетт, каждый чертов день…

– Знаю, – успевала я между поцелуями. – Я читала расходную книгу.

Он рассмеялся и снова прижал меня к себе, зарывшись лицом в отросшие волосы. Мы стояли посреди общей комнаты, обнявшись, и я слушала, как медленно выравнивается его дыхание. И мое.

– К слову, – сказала я, когда снова стала способна говорить связно. Голос все равно немного дрожал. – Вы показали мне не все, мистер Рокуэлл.

– М-м? – он с трудом сфокусировал взгляд.

– Спальня. Вы не показали мне спальню.

Генри моргнул и заговорил старательно ровным тоном человека, собирающего мысли по одной:

– Да. Разумеется. Ваша спальня наверху в мансарде – там лучшая комната, окна на левады… Для второй спальни места пока нет, поэтому я буду стелить себе здесь, у камина, диван вполне…

– Генри.

– …вполне сносный, а весной, когда пристроим крыло…

– Генри. – Я взяла его за отвороты куртки и заставила посмотреть на себя. – Нам не нужна вторая спальня.

Секунду он смотрел на меня, не понимая. Блестящий ум, шутя разбирающий юридическую латынь, отказывался осознать простую фразу. Потом до него дошло: зрачки расширились, в глубине их что-то занялось.

– Жанетт… – он взял мое лицо шершавыми ладонями. – Вы уверены? Я ждал и готов ждать сколько угодно, вы ничего мне не…

– Генри Рокуэлл, – перебила я, накрывая его руки своими. – Я в жизни не делала ставок, в которых не уверена. Более чем. Абсолютно. Окончательно и бесповоротно. Мне продолжать подбирать определения или…

Договорить он не дал.

Мир качнулся – Генри подхватил меня на руки одним движением, как когда-то у последнего барьера, только теперь я смеялась, обнимая его за шею, а он нес меня к лестнице, и глаза его сияли так, что становилось жарко.

– Учтите, – сообщил он поднимаясь по ступеням, – раньше полудня завтрашнего дня я не позволю вам даже думать о конюшнях.

– Какое вопиющее нарушение распорядка, – выдохнула я ему в шею.

– Немыслимое, – согласился он и толкнул плечом дверь мансарды, за окном которой золотилась в закатном свете наша земля.