Текст книги "Помолвка с препятствиями (СИ)"

Автор книги: Кати Владмар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)

Глава 33. За границами условностей

Жанетт

Через секунду, осознав недопустимость своих действий, Генри отдернул руку и сделал шаг назад.

– Почему вы в Лондоне? – хрипло выдавил он. – Граф знает, что вы здесь?

При упоминании отца у меня в груди вновь поднялась волна паники. Долг требовал от Генри сообщить о моем обнаружении. Сейчас он вызовет полицию и меня под конвоем доставят обратно в Сент-Клэр, и тогда моя жизнь превратится в ад.

Не помня себя, я шагнула к нему и вцепилась обеими руками в ворот его рубашки. Мои грязные пальцы судорожно скомкали ткань.

– Нет! – простуженное горло перехватило и возглас вышел осипшим, жалким шепотом. – Умоляю вас, Генри, не отдавайте меня ему! Пожалуйста, не пишите отцу, не выдавайте мое местоположение. Я понимаю, после произошедшего у вас нет причин меня укрывать, но прошу… поймите меня по-человечески. Я уйду, клянусь, исчезну и вы больше никогда обо мне не услышите, только…

Я осеклась на полуслове, когда шершавые, теплые ладони легли поверх моих стиснутых рук. Я ожидала, что он брезгливо отстранится, но вместо этого Генри успокаивающе сжал мои пальцы.

– Успокойтесь, Жанетт, – произнес он ровно, но с нажимом. – Я не собираюсь никому писать. По крайней мере, пока вы не объясните, что заставило вас бежать из дома.

От его слов и участливого взгляда напряжение, державшее меня в последние недели, внезапно спало. Я облегченно выдохнула, плечи устало опустились.

Генри, все еще державший мои руки в своих, нахмурился.

– Вы совсем продрогли, – констатировал он. – Идемте в тепло. Разговоры подождут.

Он развернулся, снял с гвоздя теплую шерстяную куртку и, накинув ее мне на плечи, решительно зашагал к выходу из конюшни. Я послушно поплелась следом, слишком измученная, чтобы спорить.

Мы поднялись по скрипучей лестнице в пристройку, расположенную над денниками. Генри толкнул дверь и пропустил меня вперед.

Помещение оказалось крохотной каморкой под самой крышей. Обстановка была, мягко говоря, спартанской: узкая кровать, застеленная грубым одеялом, умывальник в углу, печка-буржуйка и единственный стул рядом с небольшим столом, заваленным бумагами. На этом все. Ни дорогих гобеленов, ни персидских ковров, ни серебряных канделябров, ничего такого, к чему был привычен отпрыск рода Рокуэлл.

Я замерла посреди комнаты, оглядывая скромную обитель. Генри заметно напрягся. Проследив за моим взглядом, он сжал челюсти и отвернулся. Ему явно было неловко принимать меня здесь, на самом дне.

– Присаживайтесь, – буркнул он, указывая на стул.

Я опустилась на жесткое сидение, поплотнее закутавшись в его куртку. Генри принялся хлопотать у печи. Разворошив угли, он подкинул несколько поленьев и раздул огонь. Вскоре по комнате поползло приятное тепло, а на печи заклокотал закопченный чайник.

Генри разлил чай в две глиняные кружки и протянул одну мне.

– Держите. Это поможет согреться.

Я обхватила кружку обеими руками. Она быстро начала нагреваться, обжигая ладони, но это была приятная боль. Генри сел на край кровати, опершись локтями о колени, и исподлобья взглянул на меня.

– А теперь, – негромко произнес он, – расскажите мне, почему вы бродите по лондонским трущобам в таком виде.

Я кратко обрисовала ему ситуацию. Рассказала о финансовых авантюрах отца, потерянных деньгах и о том, как в отместку за сорванный контракт, Максимилиан оказался продан барышнику. Я видела, как по мере моего рассказа лицо Генри становится все мрачнее. Он слушал, не перебивая, лишь смотрел на меня тяжелым взглядом.

– Я сбежала, чтобы найти его, – закончила я, делая глоток. – Уже почти отчаялась. Думала, что все напрасно.

Я замолчала, внезапно осознав всю абсурдность ситуации. По правилам сословия, к которому мы оба принадлежали, нам вообще нельзя было находиться здесь вдвоем. Незамужняя девица в спальне холостого мужчины – это немыслимый удар по моей репутации. Но наша жизнь сейчас была настолько далека от светских условностей, насколько это только возможно.

– А вы сами, Генри, – я внимательно взглянула на него, – что делаете в этой дыре? Почему лорд Рокуэлл собственноручно чистит навоз в дешевой конюшне на окраине столицы? И самое главное… как у вас оказался Макс?

Генри снова отвел взгляд. Он посмотрел на окно, по мутным стеклам которого барабанила ледяная морось. На его впалых щеках вздулись желваки.

– У нас с отцом возникли определенные разногласия, – проговорил он с нарочитой небрежностью, словно речь шла о пустяковом споре за ужином. – Я решил, что пришло время вести дела самостоятельно.

– А мой конь?

– Случайность, – он пожал плечами, по-прежнему не глядя мне в глаза. – Я встретил его у барышников на рынке. Они не могли с ним справиться и потому отдавали за бесценок. Я решил, что в хозяйстве сгодится крепкий жеребец, вот и забрал.

Генри говорил ровным тоном, но я слишком долго жила в мире соревнований и скрытых мотивов, чтобы не знать цену подобным «случайностям».

Я посмотрела на него. На плотные тени под глазами, мозолистые руки, простую одежду. Потом перевела взгляд на стол, где лежала раскрытая расходная книга и стопка счетов.

Разрозненные фрагменты и факты начали складываться в моей голове воедино.

Герцог никогда бы не позволил сыну переехать в убогий квартал после простой ссоры. Наследников лишают финансирования только за самые тяжкие провинности. Например, за срыв очень выгодного контракта, из-за которого семья потеряла коммерчески привлекательные земли и вынуждена была оплатить громадную неустойку. Герцог явно пришел в ярость от своеволия сына и попросту перекрыл ему кислород.

А насчет покупки коня… Я была на столичных рынках. Барышники – самые жадные люди на свете. Они ни за что не продали бы породистого, пусть и взбесившегося, скакуна за копейки. Даже страшно представить, сколько Генри пришлось заплатить, чтобы выкупить Макса. А, судя по стопке неоплаченных счетов, лишних средств у него не было.

Мне стало не по себе.

Этот «золотой мальчик» лишился поддержки семьи из-за нашего пари. А потом, оказавшись на мели, потратил последние крохи, чтобы спасти моего жеребца. И теперь он сидел в нищей каморке, лгал мне о случайностях, чтобы не уронить лицо и не дать мне почувствовать себя виноватой.

Я опустила взгляд на свои грязные руки. В горле встал липкий ком. Да, мне хотелось проучить его за высокомерие и замысел отнять мое наследство, но я не планировала ломать ему жизнь и лишать дела, в которое он вложил столько сил и которое так любил.

Это означало, что я не могла просто оставить его расхлебывать последствия своих амбиций. Мне нужно было во что бы то ни стало убедить его позволить мне остаться на конюшне. А потом – придумать план, как вернуть ему долг за Максимилиана и помочь нам обоим подняться со дна, на котором мы оказались.

Глава 34. Персональная пытка

Генри

Она сидела напротив, исхудавшая, замерзшая, грела ладони о глиняную кружку, плотнее кутаясь в мою старую куртку. Короткие каштановые волосы торчали в разные стороны как попало, щеки были перемазаны грязью, а под глазами залегли темные круги. Но в уголках губ гнездились все те же упрямые складки, которые я безошибочно научился распознавать за месяцы визитов в Сент-Клэр.

Создатель всемогущий, Жанетт в моей конуре.

В этот момент мне хотелось провалиться сквозь землю от жгучего стыда. Она видела, в каких условиях я теперь живу, видела мои мозолистые руки, засаленную рубашку и стопку неоплаченных счетов на столе. Тот, перед кем когда-то заискивал ее отец, теперь сидел на продавленной кровати и разливал чай из щербатого чайника.

Я поймал себя на идиотском желании как-нибудь объяснить это. Сказать, что это временно, что скоро все изменится и что я намеренно выбрал этот путь. Но ни одно из этих объяснений не вернуло бы мне утраченное достоинство, поэтому я промолчал.

Интересно, что она думает сейчас, глядя на меня. Наверняка вспоминает, как когда-то я смотрел на нее сверху вниз с высокомерным презрением, и мысленно кривится. Что ж, трудно с ней не согласиться.

Впрочем, какая теперь разница. Если я был не нужен ей, когда мог предложить герцогский титул, положение в обществе и состояние, открывающее любые двери, то теперь и подавно. Теперь, когда от лорда Рокуэлла не осталось даже фамилии – на вывеске моей новой конюшни была выведена ничем не примечательная фамилия моей матери. Я сделал этот выбор, чтобы не привлекать излишнего внимания. И что, во имя всего святого, я мог предложить ей сейчас?

Ничего. Только сырую каморку, неудобное место для сна и сомнительную честь работать бок о бок с человеком, которому она однажды уже объяснила все предельно ясно.

Когда она закончила свой рассказ, в комнате повисла тягостная тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в печи и шумом дождя за окном.

– Значит, – медленно произнес я, – вы самостоятельно добрались до столицы, перебивались случайными заработками и не сообщили о своем местоположении ни одной живой душе.

– Вот, сообщаю вам, – отозвалась она, напряженно глядя на меня, явно ожидая подвоха.

– Потому что у вас нет другого выбора, – я поднялся и прошелся по комнате, явно не приспособленной для таких прогулок. – Жанетт, вы должны вернуться. Позвольте мне связаться с вашим отцом, я попытаюсь объяснить ему ситуацию, договориться о…

– Договориться о чем, Генри? – ее взгляд стал жестким. – Как получше меня запереть и где найти желающего, которому можно меня выгодно сбыть?

– Ваш отец не посмеет…

– Посмеет, – резко перебила она. – Я была дурой, Генри. Когда задумывала наше пари, была уверена, что отец удовлетворится деньгами, а статус отвергнутой невесты отпугнет от меня других женихов, позволив мне строить жизнь самостоятельно. Но я не учла его алчность… и глупость.

Сказав это, она устало вздохнула, и ее худые плечи опустились.

– Он спустил все деньги, – продолжила Жанетт, отхлебнув из кружки почти остывший чай. – А значит, снова в долгах, и снова ищет выгодную сделку. Только теперь моя ценность изрядно упала. – Горькая усмешка тронула ее губы. – Это отпугнет достойных, но найдутся и те, для кого молодая жена и родство с графом станут приятным бонусом к договору с моим отцом.

Меня передернуло от описываемых ею перспектив. Перед глазами встала картина, от которой внутренности стянуло узлом. Жанетт – с ее острым умом, железным характером и любовью к лошадям – а рядом какой-нибудь одышливый старый скряга, купивший ее, словно кобылку с изъяном за полцены.

– Я не позволю распоряжаться собой, как товаром, – тихо, но с металлом в голосе произнесла она. – Поэтому не тратьте сил на уговоры, Генри. Возвращать меня в родительский дом бесполезно. Я все равно сбегу.

Я смотрел на нее и понимал, что это не пустая бравада.

– Но, если вы скажете уйти, – добавила она после секундной паузы, и в голосе что-то едва заметно дрогнуло, – я уйду. Не хочу быть для вас обузой, у вас и так полно проблем.

Она опустила взгляд на свои руки, сжимавшие пустую кружку, и замолчала.

Я отвернулся к окну.

Отпустить ее. Просто сказать «уходите», и она растворится в лондонском тумане, одна, без денег, жилья и каких-либо перспектив на дальнейшую жизнь. И я никогда не узнаю, если с ней что-то случится.

Мысль была невыносимой.

Я начал методично перебирать варианты, как перебирают карты, когда на руках нет ни единого козыря. Ричард? Нет. Он добряк, но слишком правильный и будет настаивать на том, что Жанетт нужно вернуть семье. Гувернанткой в какой-нибудь приличный дом? Для такой работы нужны опыт и рекомендации. Пансион? На какие средства, и главное – надолго ли это решение?

Я снова взглянул на нее.

– Что вы предлагаете? – наконец выдохнул я.

– Возьмите меня на работу, – просто сказала она. – В роли мальчишки Джона. Вы же знаете, я умею обращаться с лошадьми. И мне не нужно жалованье, я просто хочу отплатить вам за спасение Максимилиана.

Я мотнул головой.

– Нет.

– Почему?

Я мог бы назвать ей с десяток причин. Потому что видеть ее каждый день в своей конюшне и делать вид, что она просто наемный работник – выше моих сил. Потому что я однажды уже сломался рядом с ней и не был уверен, что это не повторится вновь. Потому что, когда она вцепилась в мою рубашку, и я ощутил под ладонями ее холодные пальцы, внутри что-то болезненно оборвалось – мне потребовалась вся моя выдержка, чтобы заставить себя отпустить ее руки.

Но вместо этого я сказал:

– Потому что вам негде жить.

– Я могу спать в деннике рядом с Максимилианом.

– Исключено.

– Генри, я спала под открытым небом, пока добиралась сюда. Чистый денник с соломой – это роскошь по сравнению с…

– Я сказал – исключено, – гаркнул я. Прозвучало излишне резко, но я не мог допустить даже мысли о том, что женщина, которую я люблю, станет спать среди навоза. Пока я жив и еще способен это предотвратить, такого не будет!

– Тогда барак для работников.

Я вспомнил своих конюхов, имевших весьма вольные манеры и пристрастие к дешевому пойлу по вечерам.

– Тоже нет.

Жанет отставила кружку на стол и скрестила руки на груди.

– Тогда какие у вас варианты?

Я скрипнул зубами. Вариант у меня был ровно один, и он мне категорически не нравился. Я обвел взглядом свою каморку. Кровать, умывальник, печь, которая хоть как-то справляется с сыростью, замок на двери.

– Вы останетесь здесь, – кивнул я на свою скромную обитель.

Она вскинула брови.

– А вы?

– Я расположусь в амуничнике, там хватит места, чтобы поставить топчан.

– Но это несправедливо! – она вскочила так резко, что куртка упала на пол. – Я же сказала, что не хочу становиться для вас обузой. Вы не должны уступать мне единственное нормальное место для ночлега. Я не приму такой жертвы!

– А вас никто не спрашивает, Жанетт, – я шагнул к ней, сокращая расстояние между нами до непозволительного минимума. – Это моя конюшня, и здесь я устанавливаю правила. И вы либо подчиняетесь им, либо я прямо сейчас, невзирая на ваше сопротивление, сажаю вас в кэб и отправляю обратно в Сент-Клэр. Третьего не дано.

Она смотрела на меня, гневно сверкая глазами. Мы стояли друг напротив друга, тяжело дыша, два упрямца, потерявших свое место в мире, но отчаянно цепляющихся за остатки контроля. По ее глазам я видел лихорадочную работу мысли. Рациональность боролась в ней с нежеланием быть обязанной.

Она первой отвела взгляд.

– Хорошо, – проговорила тихо. – В конце концов, я теперь ваша подчиненная.

Кивнув, я направился к двери.

– Генри.

Я остановился, не оборачиваясь.

– Спасибо вам.

Простые слова, но от них что-то перевернулось и тоскливо заныло в груди.

– Отдыхайте. Жду вас завтра на конюшне. Рабочий день начинается в семь утра, – сказал я и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Спускаясь по лестнице, я до боли в суставах стиснул скрипучие перила. Моя персональная, невыносимо желанная пытка только что официально вступила в свои права.

Глава 35. Цена слов и сила цифр

Жанетт

Генри ушел. Я слышала, как скрипит лестница под его ногами, потом все стихло.

Я медленно выдохнула.

Было бы проще, если бы он позволил мне ночевать в конюшне. Тогда не было бы этого гнетущего чувства неловкости, ощущения, что я обязана как-то отплатить за его любезность, и досады от того, что выгнала человека из собственной спальни. Но Генри Рокуэлл, как я уже успела убедиться, был упрямцем той редкой породы, с которыми бессмысленно спорить в лоб. Если он принял решение, то окружающие должны были подчиняться беспрекословно.

Это бесило, но я понимала, что корень такого поведения лежит в его аристократическом воспитании. В представлении наследника герцогского дома леди, пусть даже выглядящая, как голодранец с улицы, должна иметь все доступные удобства. Ничего особенного, просто привычка.

Я покосилась на закрытую дверь.

Упрямец. Прямо, как я сама.

Несколько минут я сидела неподвижно, слушая потрескивание дров в печи и равномерную дробь дождя по крыше. После недель под открытым небом и сырости подворотен, один только звук дождя снаружи, когда ты сама при этом в тепле, казался немыслимой роскошью.

Еще одной роскошью, недоступной мне в последнее время, была возможность просто смыть с себя уличную грязь.

Конечно, я не рассчитывала найти в каморке Генри полноценную ванну, но у стены стоял глубокий металлический таз, а у дверей небольшая деревянная кадушка, наполненная водой.

Чайник на печи еще не совсем остыл. Я вылила остатки на дно таза, затем наполнила чайник заново и водрузила его на раскаленную печь.

Пока вода нагревалась, я порылась в шкафчике над умывальником. Нашла чистые полоски грубой ткани – видимо, бывшие полотенца или ветошь для амуниции. Одну из них вполне можно было использовать, как мочалку. Рядом лежал брусок мыла. Не такого, к какому я привыкла в доме графа – пенного и ароматного, а простого, с резким запахом соды и дегтя. Я пожала плечами и, не имея привычки привередничать, взяла брусок в руки.

Я задвинула засов на двери и задернула оконную занавеску, разделась и стянула с себя ненавистные влажные бинты. Вздохнула полной грудью. Это элементарное движение вдруг показалось таким облегчением, что я зажмурилась.

Вода обожгла плечи и сразу начала мутнеть от грязи. Я не обращала внимания, терла до тех пор, пока кожу не начало пощипывать, пока не ушел запах улицы, конюшен и пота. Вымыла жесткие, неровные пряди, тщательно прополоскала прохладной водой. Выстирала бинты и рубашку, повесила сушиться у печки. Накинула на плечи одеяло с кровати и заново поставила чайник – теперь уже ради чая.

Спать не хотелось. Голова была слишком ясной, да и нужно было дать волосам высохнуть, чтобы не испортить Генри подушку.

Ожидая, пока закипит вода, я подтянула к себе стул и уселась на него, подобрав ноги и укутавшись в одеяло, как в кокон.

На столе передо мной лежала раскрытая расходная книга.

Я не собиралась ее читать. Хотела просто закрыть и отодвинуть в сторону, чтобы освободить место. Но взгляд зацепился за колонку текущих трат. Мои глаза невольно расширились, когда я увидела сумму, уплаченную поставщику овса.

Цифра была просто астрономической.

Я придвинула книгу поближе и внимательнее пробежала взглядом по строчкам. Генри вел дела с педантичностью невероятно ответственного человека, но все еще не мог избавиться от привычек богатого хозяина. Покупать самый дорогой овес, переехав в трущобы, было абсурдом. Он по инерции брал для своих лошадей самое лучшее, не зная, что можно составлять прекрасные питательные смеси из жмыха, отрубей и корнеплодов за сущие копейки.

Заинтригованная, я начала перелистывать страницы назад, пытаясь понять, как вообще шли его дела после ссоры с отцом. Сначала я отмотала слишком далеко. Здесь записи вел кто-то другой. Ровным, каллиграфическим почерком на страницах выводились внушительные суммы: отличные доходы от призовых, стабильные крупные поступления.

А потом случилась она – выплата неустойки. Огромная, безжалостная цифра в столбце расходов.

После этого идеальный почерк исчез. Его сменили резкие, угловатые цифры, написанные рукой Генри. Бывший наследник герцога взялся за ведение счетов самостоятельно.

С этого момента финансовая кривая стремительно полетела в пропасть. Новых поступлений не было. Я медленно листала страницы одну за другой, ведя пальцем по колонкам. Я искала перевод из герцогской казны – компенсацию отданных графу денег.

Но ее не было. Ничего, ни единого пенни.

Вместо этого я видела, как Генри обналичил векселя, продал пятерых лошадей, которых выращивал для собственного завода. Постепенное урезание расходов, расчет с уволенными работниками. И наконец переезд из престижного комплекса в это захолустье.

Он пустил с молотка дело всей своей жизни, чтобы выполнить условия нашего пари и вытащить меня из навязанного брака.

На полях одной из недавних страниц виднелась короткая пометка, обведенная кружком: «Купить крепкого мерина для вывоза отходов. Около 20 гиней». Рациональное и крайне необходимое решение для конюшни, оставшейся без рабочих рук.

Я перевела взгляд на расположенные ниже строки расходов. Рабочего мерина там не нашлось, зато была покупка Максимилиана.

Я застыла, не отрывая взгляда от страницы, строчки поплыли перед глазами.

Все это случилось из-за меня. Генри согласился на пари только потому, что действительно любил меня.

Водоворот лихорадочных мыслей, захлестнувших мое сознание, внезапно разорвал сердитый клекот забытого чайника. Я вздрогнула, вскочила со стула и, роняя одеяло, бросилась к печи. Едва не обжегши пальцы, сдернула закипевший чайник на каменный поддон.

А затем принялась мерить шагами каморку – три шага до окна и обратно, на большее просто не хватало места.

Ужас холодной волной заструился по спине. Я хладнокровно манипулировала Генри, давила на его уязвимые места, била по самолюбию и заставляла плясать под свою дудку, думая, что наказываю зарвавшегося сноба, а он в это время молча уничтожал свою жизнь ради моей свободы. В прошлой жизни я привыкла к людям, которые говорят одно, а делают другое. К спонсорам, клявшимся в поддержке и пропадающим в первый же трудный сезон. К тренерам, обещавшим честную игру и предающим ради выгоды. Я давно перестала верить словам, признавая только реальные поступки, задокументированные факты и цифры.

И вот они цифры, прямо перед моими глазами. Жесткие, безжалостные, неумолимо бьющие по моему обостренному чувству справедливости.

Мне нужно все исправить. Конечно, я не могла ответить ему взаимностью просто из чувства вины и благодарности, но отныне мой долг перед ним значительно больше стоимости Макса. Моя недавняя решимость помочь нам обоим подняться со дна обрела более конкретные формы. Теперь я знала, что просто обязана если не вернуть ему прежнее благосостояние, то хотя бы помочь обрести достойный образ жизни. Я не позволю ему сгнить в этой грязной дыре!

Перестав метаться по комнате, я решительно вернулась к столу. Налила полную кружку горячего чая, взяла чистый лист и начала писать огрызком карандаша. Сначала медленно, потом все быстрее, по мере того, как хаос в голове постепенно утихал, уступая место холодному расчету и четкому плану действий.

Писать пришлось долго. Когда я закончила, за окном уже стояла глубокая ночь. Но на листе был план, пусть не идеальный, но реальный и рабочий.

Сложив исписанный лист, я убрала его под обложку гроссбуха. Встала, разминая затекшую спину. Одевшись в высохшую рубашку, я скользнула в постель. Невольно вздрогнула: белье хранило отчетливый запах Генри. К собственному удивлению, это не вызвало отторжения или раздражения. Наоборот, в этом аромате обнаружилось странное чувство защищенности и покоя. Тревоги, терзавшие меня, наконец-то улеглись, и я поразительно быстро провалилась в сон.

Я открыла глаза на рассвете. За окном висела мутная серая мгла, часы на стене показывали половину седьмого. Сбросив остатки сна, я быстро собралась, туго перетянула бинтами грудь, набросила тощую куртку, поглубже натянула объемную кепку и снова превратилась в мальчишку Джона.

Когда спустилась в конюшню, Генри был уже там. Он стоял в проходе между денниками и раздавал конюхам указания на сегодняшний день. Когда я вошла, все взгляды обратились ко мне. Работники смотрели с откровенным любопытством, разглядывая щуплого паренька, которому хозяин по какой-то причине уступил свою комнату. Взгляд Генри же был острым, оценивающим, словно он хотел убедиться, что со мной все в порядке, но тут же спохватился и отвел глаза.

Когда конюхи разошлись по своим делам, я приблизилась.

– Генр… – я резко осеклась, сообразив, что при посторонних не должна обращаться к нему по имени. Я чуть откашлялась, добавляя голосу хрипотцы и почтительности: – Сэр, можно вас на пару слов?