Текст книги "Прости меня, отец"
Автор книги: Катерина Сент-Клер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 22 страниц)
Глава XIII
Роман
Шесть недель назад
Добро пожаловать в Айдлвуд.
Население: двенадцать тысяч человек.
Этот городок, затерянный в горных дебрях, кажется захваченным лесом. Древние сосны, словно могучие стражи, окружают его со всех сторон, своими толстыми смолистыми стволами заслоняя небо и отрезая от остального мира. Красота гор – это лишь обманчивая клетка, из которой нет выхода. Жизнь здесь – тягучее болото бессилия, медленное и удушающее. Каждое мгновение – это капля в вечности затяжного безнадежного чистилища.
Люди здесь достаточно дружелюбны, но они любят непрекращающиеся сплетни. Каждый секретик точно на вес золота, и они будут копать, пока не добудут все. Странно, правда: я бывал в аду, видел вещи, от которых большинство вывернуло бы наизнанку, но эта тихая застывшая жизнь чем-то похожа на своего рода преисподнюю. Будто бы я променял одну войну на другую, только теперь сражаюсь с тишиной, однообразием и призраками того, что оставил в прошлом.
Но это мой дом на ближайшее будущее.
Наслаждаясь обжигающе горячим стаканчиком крепкого черного кофе, я смотрю, как жители Айдлвуда бродят по улицам, и каждое лицо открывает мне что-то новое о них.
Вот женщина, которая выскальзывает из бутика через дорогу, ее белокурые волосы идеально уложены, ни одной выбившейся пряди. Она держит сумочку, которая наверняка стоит больше, чем арендная плата большинства людей, и идет так, будто бы ее ждут в каком-то важном месте, даже если это просто кофейня, в которой она выпьет латте. Она из тех, кто приходит в церковь роскошно одетыми, с улыбками и грацией. Но я вижу в ее глазах что-то темное – что-то, что она хочет скрыть под всем этим блеском.
Делая еще один глоток, я замечаю мужчину в поношенной джинсовой куртке и ботинках, истертых на тяжелой работе. Он останавливается, чтобы поговорить со старушкой, возможно, соседкой, приподнимает кепку, его улыбка теплая и искренняя. У него доброе лицо, какое теперь нечасто увидишь – настоящее, честное тепло, которое дает наполненная чем-то реальным жизнь. Таким людям не нужно демонстрировать свою веру – они ею живут.
В семинарии никто не рассказывает, как на самом деле тяжело не судить.
Кевин советовал мне не исследовать Айдлвуд, говорил, что я проникнусь очарованием здешней жизни во время службы.
Херня.
Лучший способ понять этот город – увидеть его таким, какой он есть, не только на проповедях и таинствах. Терпеть фальшивые улыбки и вопросительные взгляды проще, когда чувствуешь, что понимаешь этих людей.
Через месяц я должен начать службу, доказав свою ценность числом привлеченных последователей. Но сидя здесь, я задаюсь вопросом: что заставило меня взяться за это? Мои отношения с религией всегда были в лучшем случае натянутыми, никогда не обозначенными четко.
Если бы это не было ради практики в церкви, я уверен, что бросил бы религию совсем.
Изначально идея посвятить себя какой-либо религии звучала странно.
Нюхать кокс с кофейного столика в своей казарме, пока учишься убивать людей как можно эффективнее, казалось более подходящим вариантом.
Трахать женщин, ходить на работу, избивать в кровь тех, кто не так на меня посмотрит.
Ты мне скажи, может ли все закончиться хорошо для человека с такими жестокими наклонностями?
Когда смотришь, как прямо перед тобой истекают кровью твои друзья-солдаты, трудно верить, что Бог существует. Я отринул Его свет, ушел в мрачные глубины своей души и поддался всем своим порокам. Но, оказавшись лицом к лицу со смертью, я понял то, что следовало.
Когда не остается ничего, ты обращаешься к тому, кто наверху – это инстинкт. Но прикидываться, что я без греха? Это почти смешно. Слушать исповеди, отпускать грехи, будто бы это освободит от тяжести зла – все это казалось мне несколько глупым.
Но вот я здесь, готовый очистить совесть любого, кто войдет в Сент-Майкл.
В семинарии говорили, что все просто.
Служи Господу.
Кайся в грехах.
Веди добродетельную жизнь.
Крутя на пальце золотое кольцо, я вспоминаю, что тяжесть моей клятвы Богу порой может быть непосильной.
Жизнь без греха.
Неужели кто-то способен отвернуться от своих самых тайных желаний?
Страдает ли Кевин от своих искушений? Он никогда этого не показывает, всегда внешне демонстрирует спокойствие и стойкость. Мне интересно, за закрытыми дверями сражается ли он с теми же демонами, что и я? Нашел ли он способ заткнуть их, или же он лучше скрывает борьбу?
Я почти желаю, чтобы кто-то согрешил передо мной просто чтобы доказать, что он человек.
Все это игра, если смотреть с моей точки зрения.
Я играю роль длани Господней, пока сражаюсь со своими демонами в одиночестве. Они приходят ко мне за отпущением грехов, чтобы сдаться дьяволу уже на следующей неделе. Все это большая игра.
Награда? Если повезет, следующая жизнь.
Я считаю католицизм средством найти покой – ни больше ни меньше.
Если я умру и не будет ничего – по крайней мере я пытался стать лучше.
«Пытался» – главное слово.
Притворяться, что я идеален, как некоторые из этих богатых скотов, невозможно.
Я опускаю голову, когда кто-то идет мимо столика, за которым я сижу, стараясь не быть замеченным.
Новое лицо в таком маленьком городе?
Они узнают все о моей жизни за несколько телефонных звонков, уверен.
Такому ветерану войны, как я, почти лицемерно рассказывать о воле Господа.
Я стою на кафедре, осуждаю смерть и грех, зная, каково отнимать жизнь собственными руками.
Кем это делает меня?
Неужели я – такая же фальшивка, как и остальные в этом городе?
Я делаю резкий вдох, прохладный воздух бьет мне в легкие, напоминая о приближающейся осени.
Я верчу распятие на цепочке, чувствуя, что моя кожа уже начала раздражаться от трения.
Боль – это хорошо.
Это напоминание о том, что я чувствую еще хоть что-то.
Глядя на листья, летящие над дорогой, я откидываюсь на стуле, вытягивая ноги насколько это возможно и разминаю шею, чтобы облегчить боль из-за долгой езды. Все, что у меня есть, лежит в машине у отеля.
Обводя пальцем круглые ожоги на своей руке, я фыркаю от их вида.
Если бы мой отец был жив, что он сказал бы теперь?
Отчитал бы меня за то, что я оставил армию? За то, что выбрал путь религии вместо того, что он навязал мне?
Трудно сказать. Зная его, скорее всего, избил меня в любом случае.
Вот поэтому и противно. Такой человек, как мой отец – порочный до предела, – мог избивать своих жену и сына и все равно приходить в церковь по воскресеньям, как-то убедив себя, что отправится в рай благодаря милости Господа.
Это лазейка в системе.
Как бы ты ни был мерзок, полагается верить, что ты заслужишь прощения, если посвятишь жизнь Господу.
Херня.
Может, поэтому я и выбрал стать Его дланью.
Уставившись на дно моего стаканчика, я чувствую раздражение. Стаканчик пуст, как и это мгновение. Я бросаю его в мусорку и решаю, что прогулка поможет прояснить мысли.
Сунув руки в карманы, поворачиваю к парку в центре города. Я все еще погружен в свои мысли, когда слышу всхлип, тихий, но более чем реальный. Он останавливает меня.
Шум усиливается, это смесь вздохов и шмыганья носом, которая обостряет мои чувства. Я окидываю взглядом пустой парк, пытаясь найти ее источник.
Там, в относительно скрытой части парка, я замечаю фигуру на скамейке: капюшон натянут, спина развернута. Всхлипывания высокие, тело слишком мало, чтобы быть мужским.
Уходи, Роман.
Я продолжаю идти вперед по тропинке, но сдавленные рыдания усиливаются, поднимая волоски на моей шее.
Звук задевает что-то глубоко во мне – он похож на голос моей матери, когда отец был слишком жесток с ней. Боль в женском плаче не спутать ни с чем, ее голос срывается, тело дрожит.
Прикусывая щеку, я закрываю глаза и делаю несколько глубоких вдохов.
Просто уходи, Роман.
Плач становится громче.
Просто уходи…
Прежде чем понимаю это, я поворачиваю к скамейке, ноги сами несут меня по умирающей траве. Всхлипы заглушают звук моих шагов, и, подобравшись ближе, я останавливаюсь рядом с ней. Я опираюсь на ближайшее дерево, соблюдая дистанцию, достаточно близко, чтобы наблюдать, но не вмешиваться.
В наблюдении нет ничего плохого.
В конце концов, мы в общественном месте.
– Айви, это не то, что я говорю, – плачет девушка, ее телефон прижат к уху, лицо отвернуто от меня.
На ней темное худи, слишком теплое для этой погоды, рюкзак брошен рядом. Она часто постукивает ногой – явный знак тревоги.
– Да не насрать ли, что говорит Эрик. Я говорю, что произошло не это, – плачет она, ее голос дрожит. – Как часто, мать твою, ты его видела? Может, раза три, когда он приходил в нашу комнату, если только ты не трахалась с каким-то парнем? Я знала тебя несколько месяцев, и ты ни разу не спросила у меня…
Остановившись, она смотрит в телефон и стучит по экрану.
– Айви? – кричит она. – Ты не могла бросить сраную трубку!
Она швыряет телефон на траву. Закрывает руками лицо. Рукава худи заглушают ее крики. Ее всхлипы еле слышны, голос охрип от долгих рыданий.
– Никого из вас не было там, – плачет она. – Никого, кроме его и меня, – продолжает. – И теперь я одна со всем этим.
Я делаю шаг вперед, и она слегка поворачивается – достаточно, чтобы я увидел ее лицо.
Красивые глубокие глаза опухли от слез, щеки порозовели, темные волосы обрамляют ее лицо, искривленные губы выглядят почти ангельскими. Она слишком сосредоточенно копается в своем рюкзаке, чтобы заметить меня, потом достает лоскуток дрожащими руками.
Это не мое дело.
Я просто должен оставить ее…
Но потом я вижу, как лезвие поблескивает на солнце, и мое сердце падает, когда она закатывает рукав, открывая свежие раны на коже.
Все – прямые надрезы.
Все – от ее рук.
Я потрясенно наблюдаю, как она проводит лезвием по запястью, оставляя красный след; боль заглушает ее всхлипы.
Она добавляет новые отметины, ее лицо искажено болью. Вид кого-то столь прекрасного, кто выбирает причинять себе боль, разжигает ярость во мне.
– Что, блять, слышишь меня теперь? – шипит она, срывая цепочку с шеи и бросая в траву.
Она смотрит на свое окровавленное запястье, потом поворачивает лезвие и мое сердце пропускает удар, когда я понимаю, что она больше не держит его горизонтально.
– Т-ы, – задыхается она, – слышишь меня?..
– Прекрати, – шиплю я, навалившись на нее со спины, одной рукой сжимаю ее окровавленное запястье, а другой – лезвие, не обращая внимания на боль, когда оно впивается в мои пальцы. Я выбрасываю его, и оно падает рядом с ее крестом и телефоном.
– О боже, не… – всхлипывает она, ее голос дрожит от страха. – Пожалуйста, не говори никому.
Она чуть не убила себя и переживает о том, что подумают люди?
Насколько же ебанутый этот город?
Я продолжаю удерживать ее, ее тело подрагивает в моих руках.
– Я не причиню тебе боль, – шепчу я, стараясь сохранять спокойствие. – Но ты собиралась навредить себе. – Она переносит вес с одной ноги на другую. – Кем бы я был, если бы позволил тебе это сделать?
Она смеется, но пораженчески.
– Или ты из церкви и пытаешься подлизаться к моему отцу, – вздыхает она, – или ты не отсюда. Любой другой позволил бы мне это сделать, – шипит она, и ненависть к себе в ее голосе режет глубже, чем любое лезвие.
Я сжимаю ее сильнее, чувствуя, как стекающая по ее запястьям кровь капает на мои пальцы.
– Да? А если бы ты сделала это? Тогда что? – спрашиваю я, пытаясь направить ее мысли в другую сторону.
– В католической школе мне всегда говорили, что самоубийство – грех, в котором уже не раскаешься. Так что, полагаю, мне бы досталось местечко в аду.
Она католичка.
Единственная католическая церковь в Айдлвуде – моя.
Отлично.
Я остановил одну из моих будущих прихожанок от ебаного суицида.
– Полная херня, – вздыхаю я, удерживая ее. – Есть люди хуже тебя, которые заслуживают места в аду, – шучу я, пытаясь сбавить напряжение.
– Да? – спрашивает она. – Ты меня даже не знаешь.
– Почему ты плачешь?
– Это что, мать твою, исповедь? – резко отвечает она, пылая гневом.
– Вот как я это вижу: у тебя есть два пути. Расскажи мне, что случилось, и облегчи душу или сиди здесь и жалей себя, посмотрим, куда это приведет. Если уж ты хотела умереть, то начала бы с вертикального разреза. – Она фыркает, когда я бросаю ей вызов. Она знает, что я прав.
– Откуда тебе знать?..
– Закатай мой рукав, – отрезаю я.
– Что?..
– Закатай мой рукав, – я требую опять.
Она неохотно начинает поднимать мой рукав, удерживая взгляд на руке. Рваный вертикальный шрам на моем запястье – уродливое напоминание о прошлом, от которого мне не скрыться.
– Я знаю, потому что сам не стал резаться горизонтально, – шепчу я. – Угадай, что дальше. Это не избавило меня от боли. Ничего не изменило. Мои проблемы так и остались моими. Они никуда не делись. Так что почему бы тебе не рассказать, что случилось, прежде чем ты истечешь кровью в парке?..
– Меня изнасиловали, – всхлипывает она, и мое сердце наполняется болью. – Он ударил меня по ребрам, сломал ключицу, записал все это и показал своему братству, – она прикрывает целой рукой порезанное запястье. – Я думала, что университет будет моим спасением, а вместо этого оказалась в кошмаре гораздо худшем, чем здесь. Я сделала заявление, но его приятели уничтожили улики, так что, все что я могла сделать, – это вернуться домой, в эту дыру. Все думают, что я просто психованная и у меня был срыв.
– Как тебя зовут?
– Иден. Ты быстро догадаешься, какая у меня фамилия.
Удерживая ее, я неровно вздыхаю.
– Увидимся в церкви, Иден, – шепчу я, перекатывая на языке ее имя, которое пробуждает что-то во мне.
– Я не…
– Хочешь найти решение? Иди в церковь и позволь Богу дать тебе ангела-хранителя.
– Бог никогда не помогал мне. Не знаю, зачем бы ему начинать сейчас.
Я крепче сжимаю ее талию.
– Тогда почему я здесь? – спрашиваю я, что-то в ней глубоко меня трогает, и я не могу этого объяснить. Я кладу ее руку на открытую рану. – Надави на запястье, – настаиваю я. – Теперь обещай, что ты пойдешь домой. И больше не будешь этого делать.
Может, это Господь ко мне взывает, или я просто чувствую ее сопротивление, но, приказывая ей выбрать жизнь, я вслушиваюсь в каждое ее слово.
Она качает головой.
– Я пойду, – всхлипывает она. – Но это ничего не изменит.
Я фыркаю, придерживая ее:
– Я обещаю, Иден. Это не последняя наша встреча.
Прежде чем она может рассмотреть меня, я отпускаю ее и отворачиваюсь, склонив голову и сунув окровавленные руки в карманы. Я иду быстро, двигаясь мимо живой изгороди, чтобы скрыться от взглядов. Выхожу на улицу и отправляюсь прямо к машине. Сев в машину, я откидываюсь назад и наблюдаю за тем, как она выходит на дорогу, пряча руки под худи. Она осматривается в замешательстве, но крест снова на ней. Слабое чувство удовлетворения вспыхивает у меня в груди.
Я смотрю, как она проводит рукой по волосам и подавленно вздыхает. Даже разбитая, она удивительно красива, дико, по-настоящему, и это тянет меня к ней. Я опускаю взгляд на ладони, все еще испачканные ее кровью. Ярко-красные следы злят меня, напоминая о боли, что она носит в себе.
Такая боль поглощает тебя. Она съедает тебя заживо.
Может, иной способ может облегчить ее страдания.
Мысль проникает в мой ум, и я сжимаю челюсти, стараясь не думать о крови на моих руках. Но желание возникает: незваное, первобытное, настойчивое.
Я хочу снова увидеть эту кровь, но в других обстоятельствах.
От удовольствия, а не от боли.
Забудь об этом.
Ты помог ей. Вернул ее в церковь.
Блять.
Я хватаю телефон, ненавидя себя за то, что собираюсь сделать. Увы, я открываю соцсеть, сужаю поиск до Айдлвуда и ввожу ее имя в строку поиска.
Недолго пришлось ее искать. Я листаю ее страницу, секунды превращаются в минуты, и желание превращается в необходимость.
Когда я выключаю телефон, только одно имя занимает мои мысли.
Иден Фолкнер.
Ведь нет вреда в том, чтобы знать ее имя… Так?
Филиппийцам 4:19: Бог мой да восполнит всякую нужду вашу, по богатству Своему в славе, Христом Иисусом.
Глава XIV
Иден
Сильный запах бушующего костра несется к нам облаком дыма, заставляя меня и Эйдена закашляться. Запахи табака и дуба смешиваются в воздухе; дым, который, кажется, преследует нас, плотный и удушающий. Эйден не спрашивал меня больше о том, что происходит между мной и отцом Брайаром, и наша поездка была тихой.
Горы поглощают солнце, оставляя на небе медленно исчезающие цвета заката. Я закидываю рюкзак выше на плечо, думая, зачем я вообще привезла купальник. Вряд ли я позволю кому-то увидеть свое тело.
Но я позволила Роману увидеть мое тело. Я позволила ему намного больше, чем просто увидеть.
Я отталкиваю мысли о Романе, когда мы подходим к отелю Оверлук. Группа из пяти человек собралась у костра. Кто-то играет на гитаре, пока остальные лениво переговариваются. Я вижу дерьмовую машину Зака, припаркованную рядом с остальными, но заглушаю напряжение, угрожающее вырваться наружу.
Страх, который я увидела в глазах Зака, когда вошла в храм, был одновременно тревожным и приносящим удовлетворение. Но теперь, после того, что с ним сделал Роман, я чувствую себя так, будто у меня на спине мишень.
Эйден резко останавливается и сжимает мою руку, перед тем, как остальные заметят нас, его глаза внимательно осматривают меня:
– Ты точно не хочешь поговорить о том, что произошло в храме? Там был Зак? Он что-то тебе сказал?
– Нет, ничего не случилось, – улыбаюсь я, надеясь, что это достаточно убедительно, чтобы он оставил тему. – Время в церкви ощущается как пытка, – признаю я и даже не совсем лгу.
Время наедине с Романом – пытка.
Меня мучает то, как сильно я желаю, чтобы он исследовал мое тело.
Ничего хорошего в том, чтобы зайти дальше с Романом, нет. Когда я с ним, я чувствую себя на вершине мира и флиртую с опасностью. Но когда я далеко, все летит вниз, и я остаюсь наедине со своими порочными мыслями.
– Мы можем придумать причину, по которой ты пропустишь часы своей службы, – предлагает он, улыбаясь, пытаясь помочь мне так, как умеет.
– Я ценю это, Эйден, – отвечаю я, сжимая его руку. – Но уж лучше папа будет думать о том, что я делаю правильно, а не о том, где я косячу.
Эйден хмурится, явно недовольный.
– Последнее, чего папа заслуживает, – чтобы мы заботились о его желаниях, – он качает головой, отворачиваясь, когда знакомый голос зовет нас.
– Эйден, Иден! – кричит Зои, ее темные кудри подпрыгивают, когда она машет нам, сжимая выпивку в одной руке.
Лука прекращает наигрывать на гитаре и смотрит в нашу сторону, встречается взглядом со мной и улыбается, разжигая тепло в моей груди.
Вот на ком я должна сосредоточиться.
Он безопасен.
Роман – опасен. Запретен. Мимолетен. Не больше, чем испытание.
Которое я провалила с треском.
Пока мы идем вверх по холму, я вижу, как люди, заметив нас, приветственно улыбаются. Все, кроме Зака.
Его капюшон натянут на лоб, чтобы скрыть повязку, его глаза избегают встречаться с моими.
Стаканы, наполненные темно-красной жидкостью, передаются туда-сюда, и я замечаю две коробки вина на бревне – на том же, что используют для Причастия.
Иронично.
Лука откладывает гитару и похлопывает по месту рядом с ним. Я сажусь, пряча руки в карманы, когда его плечо слегка толкает мое.
– Рад, что ты добралась, – говорит Лука тепло и радушно. Зак и Натан опускают головы, когда Эйден присоединяется к нам, напряжение висит в воздухе.
Полагаю, Эйден держится в стороне с тех пор, как все завертелось.
– Что за херня с тобой случилась? – спрашивает Эйден, забирая сигарету у одного из парней, и, прищурившись, рассматривает Зака.
– Зак оступился и ударился головой о чашу святой воды, – говорит Зои, ее голос сочится сарказмом, и она делает большой глоток.
Зак пялится на меня со смесью злобы и страха, как будто он ожидает, что я поспорю с ложью, которую он выдал остальным.
Я встречаюсь с ним взглядом, мой голос намеренно низок:
– Тебе стоит быть более осторожным. Могло быть и хуже.
Напряжение висит в воздухе, плотном и тяжелом. Мы без слов понимаем друг друга – это угроза, замаскированная под заботу.
Зак качает головой и пьет, не отрывая взгляда от меня.
– Как прошла служба с отцом Брайаром, Иден? – скалится Зак. – Узнала что-нибудь… полезное?
Я нервно ерзаю, уставившись на него.
– Он кажется тем еще козлом, – говорит Лука, глядя в огонь. – Не то чтобы мы часто встречались.
– Кто такой отец Брайар? – спрашивает один из друзей Луки, но Зак перебивает меня раньше, чем я могу ответить.
– Новый священник Сент-Майкл. Видел бы ты его. Он выглядит едва старше нас. И у него есть абсолютно ебнутые татуировки, – резко говорит Зак. – Кажется, ему нравится Иден. Очень. Знаешь, у меня со службой не очень, но он никогда не обращал особого внимания на меня…
– Я рассказал ему о том, что ты сделал, – сурово прерывает Эйден. Мы поворачиваемся, чтобы посмотреть на него.
– Что, черт возьми, он имеет в виду? – Лука отставляет стакан, упирается локтями в колени и смотрит на Зака.
– Давай, Зак, – выплевывает Эйден. – Раз тебе нравится ворошить дерьмо, почему ты не расскажешь нашему новому другу, как сорвал свитер с Иден…
– Все нормально, – шепчу я, прерывая его.
– Иден…
– Я сказала: нормально! – отрезаю я, и повисает неуютная тишина. Я смотрю Заку в глаза, мой голос низок и полон опасности: – Зак отлично знает, что будет, если он еще раз сделает такую хуйню.
– Ага, – бормочет Зак кивая, пока пьет новый стакан. – Потому что это мне нужно быть осторожным, правда, Иден? – добавляет он, его голос сочится сарказмом.
– Иисусе, вы все звучите как ебанутые, – Зои закатывает глаза, громко икая, пока наливает в стакан еще вина. Закончив, она идет туда, где сидим мы, отталкивает Луку и сует стакан мне в грудь.
– Выпей. Поверь, я думаю, тебе понадобится.
– Иден не пьет, – издевается Зак. – Она пропускает вино на каждом Причастии. Почему это, Иден?
Его насмешливые слова висят в воздухе, и я чувствую тяжесть направленных на меня взглядов. Месяцами я держалась – избегала алкоголя как чумы. Не потому, что я такая святая, а потому, что я знаю, что происходит, когда я теряю бдительность.
Но этой ночью все ощущается иначе. Напряжение, давление из-за непрерывных уколов Зака, постоянное ближе-дальше с Романом – все это ложится на меня как удушающее одеяло. Вкус бунта, того, что никто не ожидает, вдруг кажется способом вернуть контроль.
Я бросаю взгляд на стакан, который Зои сунула мне в руки, красная жидкость плещется в опасной близости от края. Часть меня понимает, что это плохая идея, что это шаг назад, но другая часть – усталая, издерганная, отчаянно ищущая выход – хочет заглушить шум, пусть и ненадолго.
Может быть, это нездоровое желание опровергнуть слова Зака, показать ему, что я не так предсказуема, как он думает. Или это подбирающееся осознание, что Роман проник в мою душу глубже, чем я хотела бы признать, и мне нужно что-то – что угодно – чтобы оттолкнуть эти мысли, даже если только на время.
– Иден, ты не обязана пить, если не хочешь, – мягко говорит Лука, его голос – якорь во время шторма, бушующего во мне.
Но даже тепла Луки и его тихого присутствия недостаточно, чтобы остановить меня в этот раз.
Я посылаю ему легкую ободряющую улыбку, но она выглядит пустой. Моя ладонь сжимается вокруг стакана, и я делаю свой выбор.
– Знаешь, почему я не пью, Зак? – шиплю я, поднимая стакан Зои к губам и демонстративно заливаю в рот терпкую красную жидкость. Она резкая на вкус, но я не останавливаюсь. Я пью, пока стакан не пустеет, красное вино капает из уголка моего рта. Я вытираю его рукавом, чувствуя, как в животе разливается тепло, когда я встаю, чтобы налить еще.
– Потому что в последний раз, когда я пила, я проснулась в больничной палате, – холодно говорю я, наполняя стакан. Я смотрю в красную жидкость, которая будит воспоминания и заставляет кожу идти мурашками. – И я больше не была девственницей, – бормочу я, все еще глядя в стакан. Все молчат, пристально наблюдая, как я залпом выпиваю все без колебаний. – И хуже всего, – говорю я, мой голос дрожит, – что я хорошо помню только одно… мои собственные крики.
Я швыряю стакан в бушующий огонь и сую руки в карманы. Я смотрю на Эйдена, на его бледное пораженное лицо.
– Той ночью я вернулась домой, – шепчу я, слова на вкус как пепел. – Я сбежала из больницы раньше, чем они позвонили маме и папе. – Я дышу прерывисто, но продолжаю: – Эрику это сошло с рук. И всем парням его братства, которых он пустил в комнату.
Алкоголь бьет в голову, и пустой желудок только усиливает его эффект. Я беру худи за низ и стягиваю его, открывая глубокие царапины, которые оставил Эрик, теперь смешанные с порезами от бритвы, которые я оставила на себе впоследствии.
– Моя ключица до сих пор заживает, – мягко говорю я, касаясь все еще розовой кожи. – И ребра тоже.
Поджившие отметины от ногтей щиплют, когда я провожу по ним пальцами:
– Он хватал меня так сильно, что, когда я пыталась сбежать, сорвал несколько ногтей.
Я поворачиваюсь к Заку и с отвращением покачиваю головой.
– Я начала резать себя через день после возвращения, – шепчу я, закусывая щеку, чтобы не сорваться. – Вот, блять, и вся история, Зак, – мой голос становится жестче, когда я отбираю бутылку водки у Натана.
– Можете рассказывать Господу, – говорю я, отбрасывая крышку и поднимая бутылку в издевательском тосте. – Мне охрененно наплевать, что Он думает.
На этом я делаю большой обжигающий глоток из бутылки и ухожу, оставив компанию в оглушительной тишине. Никто не смеет и слова сказать, наблюдая за моим уходом. Тяжесть того, что я открыла, висит в воздухе.
* * *
– Иден, – зовет меня Лука, его голос напряжен от беспокойства, но я продолжаю идти по направлению к берегу.
Рука хватает меня за предплечье, заставляя остановиться. Я поворачиваюсь на каблуках, готовая выругаться.
– Лука, мне не нужно, чтобы ты смотрел на меня, как на побитого щенка. Смысл был не в этом, – шиплю я, глядя на него. – Мне в жизни больше не нужно верующих говнюков, притворяющихся, что заботятся обо мне.
Он закрывает рот, делает вдох и затем, к моему удивлению, подходит ближе.
– Кто сказал, что я еще один верующий говнюк, – спрашивает он спокойно. – И кто сказал, что мне все равно?
Он протягивает руку и дотрагивается до моего лица, его большие пальцы гладят меня по щекам.
Я сжимаю его запястья, прищуриваясь:
– Ты меня не знаешь, – резко шепчу я. – С чего бы тебе заботиться обо мне?
Он пожимает плечами, но смотрит уверенно:
– Слушай, мы можем неделями узнавать друг друга, строить что-то, или же ты можешь признать, что иногда людям становится не все равно и после одной встречи, – говорит он, его ладони осторожно возвращаются к моему лицо. – Думаешь, мне правда нравится тусоваться с кучкой придурков и терпеть мельтешение Зои? – он слегка улыбается, покачивая головой. – Эйден прикольный, но я пришел сюда ради тебя. Чтобы узнать тебя. Отец Брайар испортил нам первую встречу, но здесь его нет, – говорит он, оглядевшись, прежде чем вернуться ко мне. – Так что пошли меня на хрен или позволь приблизиться и покажи, кто на самом деле такая Иден Фолкнер.
Прежде чем он произносит еще хоть слово, я сокращаю расстояние между нами и вжимаюсь губами в его губы. Он притягивает меня к себе, и я обнимаю его за шею, углубляя поцелуй. Его губы нежные, но мне нужен контроль – что-то настоящее. Я кусаю его нижнюю губу достаточно сильно, чтобы пошла кровь. Он резко вздыхает у моих губ, его язык проникает мне в рот, когда поцелуй становится яростным и чувственным. Вкус его крови мешается со вкусом вина на моем языке, когда он вжимает меня в ближайшее дерево и грубая кора сдирает мне кожу.
Боль – это хорошо.
– Черт, – выдыхает он, слегка отстранившись, на его губе видна капля крови. – Я не хотел толкнуть тебя так сильно…
Схватив за воротник, я притягиваю его к себе.
– Я не сломаюсь, Лука, – шиплю я. – Не веди себя так, будто я хрустальная.
Его глаза расширяются, губа все еще в крови. Мои мысли возвращаются к Роману…
Я слизываю кровь с нижней губы Луки, и он смотрит на меня с недоверием. Невозможно не заметить напряжение в его теле и не ощутить, как твердеет член в темно-серых спортивных штанах.
Я жду, когда он перехватит инициативу, сожмет меня, сделает что-нибудь…
– Наверное, нам нужно подождать, – говорит Лука, краснея.
Твою мать.
Я накосячила.
Проведя рукой по волосам, я откидываюсь на дерево.
– Прости, Лука. Я знаю, что это было слишком…
– Дело не в этом, – говорит он, его голос становится мягче, когда он смотрит мне в глаза. – Просто… Я хочу, чтобы это что-то значило, Иден. Не только сегодня, а по-настоящему. И сейчас мне кажется, что тебе слишком тяжело. Я не хочу быть еще одной вещью, о который ты пожалеешь утром, – он проводит рукой по моей руке и берет ладонь. – К тому же, Эйдену не нужна еще одна причина, чтобы беситься сегодня, – говорит он с нежной улыбкой. Доброта Луки похожа на луч света в темноте.
Но проблема в том, что я не хочу света.
Я жажду темноты.
Я жажду Романа.
Но это неправильно.
Это все так неправильно.
– Эй, – мягко говорит Лука, не давая мне кусать ногти. – Пожалуйста, посмотри на меня.
Я колеблюсь, но потом встречаюсь с ним взглядом.
– Я не жалею о том, что сейчас случилось. Кровь была новинкой, – признает он, нервно трогая губу. – Но это точно не напугало меня, если ты волнуешься об этом. Я просто не думаю, что трогать тебя, пока ты пьяна, хорошая идея.
Боже, он такой добрый.
Почему же, мать твою, я сейчас сухая, как пустыня Сахара?
– Да, – я выдавливаю улыбку. – Кажется, я слишком увлеклась.
– Попросите прощения, – требует Зои, волоча Натана и Зака за уши, а Эйден идет за ней. Друг Луки идет с ними, едва сдерживая смех.
Лука стоит передо мной, раздраженный, пока я прижимаюсь к дереву, чтобы успокоиться.
Парни резко останавливаются, обоим явно стыдно и неловко.
– Просите прощения, или кто-то будет держать вас, пока я пинаю прямо между ног, – угрожает Зои, ее голос суров.
– Ладно-ладно. Прости, Иден, – бормочет Натан, смиренно качая головой.
– Отлично, – резко говорит Зои. – Теперь ты, Зак.
– Все нормально, – прерываю я, бросив взгляд на перевязанную голову Зака. – Правда, Зак? – мягко спрашиваю я, пристально за ним наблюдая.
– Дело прошлое, Фолкнер, – отвечает он с улыбкой, но что-то не то слышится в его голосе. – Так вот, где то озеро, о котором столько говорила Зои?
