Текст книги "Прости меня, отец"

Автор книги: Катерина Сент-Клер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 22 страниц)

Мгновение покоя, пауза, которая растягивается в вечность, когда я балансирую на краю чего-то неизведанного; напряжение между нами словно оживает, пульсирует, жаждет освободиться. И единственные звуки в этой тишине: ускоряющееся биение моего сердца, рваное дыхание, которое я пытаюсь выровнять, и обещание того, что будет.

Звук достигает меня быстрее, чем ощущение: слюна Романа, теплая, скользкая жидкость попадает на мои складочки. Тепло распространяется, и за ним следуют его пальцы, поглаживая горячую от желания кожу. Я сдерживаю стон, мои зубы впиваются в нижнюю губу, когда я пытаюсь вырваться из пут, удерживающих меня, беспомощную, на месте. Его пальцы дразнят, мучая меня каждым медленным прикосновением к моим гладким складочкам, но так и не входя внутрь, чего я больше всего хочу.

– Когда я, наконец, растяну эту прелестную киску, ты примешь мой член до последнего дюйма, – шепчет он, его голос – низкий собственнический рык, который посылает мурашки по моей спине. – Ты почувствуешь, как я вбиваюсь в тебя, заполняю тебя, беру тебя…

Пока он говорит, что-то холодное касается моей спины – резкий контраст с его жаркими словами. Вещь скользит по моей коже, оставляя след ледяного предвкушения позади.

Он прижимает ее к моему естеству.

– Что это? – с трудом спрашиваю я, мой голос дрожит от замешательства и возбуждения, пока его рука замирает над моим входом, а конец игрушки дразнит мои гладкие складочки.

– Разминка, – отвечает он, и в его голосе почти чувствуется самодовольство. – Я остановлюсь, когда ты закончишь свою молитву.

– Остановишься на че…

Прежде чем я успеваю закончить, он входит игрушкой в меня. Ощущение переполняет меня, стон срывается с губ. Тело инстинктивно выгибается. Веревки держат меня крепко, не оставляя мне выбора, кроме как принять ее, утопая в смеси удовольствия и запрета.

У меня вырывается вздох, когда Роман начинает двигать игрушкой, медленно ее вытаскивая, дразня самый вход, а потом возвращая на место, каждый раз – тщательно выверенным, мучительным толчком.

– Твою мать, – стону я, мой голос дрожит от удовольствия, когда другая его рука находит клитор, и это посылает вспышки наслаждения по всему моему телу.

Роман двигает игрушкой туда и обратно, его пальцы умело обводят мой клитор, посылая волны острого удовольствия по всему телу. Мои ноги подрагивают от натяжения, когда он вталкивает игрушку глубже, сильнее, быстрее, каждый раз намеренно будоража мои чувства.

– Сможет ли твоя прелестная узкая киска получить такое же удовольствие от моего члена? – голос Романа прорывается сквозь туман удовольствия, каждое слово источает болезненное желание, а его тон – собственнический рык.

– Н-ну посмотрим, отец, – у меня получается усмехнуться, хотя мой голос дрожит от стараний. – Я успею закончить молитву или кончу прямо на твою маленькую игрушку раньше, чем ты почувствуешь свой член во мне?

Он толкает игрушку в меня с силой, которая заставляет меня дернуться всем телом. Влажный звук моего возбуждения наполняет комнату, и каждый мокрый толчок посылает волны удовольствия сквозь меня.

– Начинай молиться, – шипит он, приказ резкий и даже немного грубый. – Или я заставлю тебя подавиться мной, пока вхожу этим в твою прекрасную киску.

Я не могу больше, моя гордость стоит на краю, пока вздохи и стоны вырываются у меня с каждым вдохом. Мое тело объято пламенем, каждое нервное окончание оживает.

– Радуйся, Мария, благодати полная! – начинаю я, выталкивая слова в отчаянной попытке быть послушной, но они застревают в горле, когда он двигает игрушкой сильнее и быстрее, в неумолимом ритме.

– Не останавливайся.

– Господь с Тобою; благословенна Ты между жёнами… – мой голос затихает, когда он резко вытаскивает игрушку, оставляя меня задыхаться только лишь для того, чтобы войти пальцами, растягивая меня еще сильнее. Его пальцы сгибаются внутри, касаясь той точки, которую я так люблю, с безжалостной точностью, посылая разряды удовольствия в низ моего живота. Когда мои стоны заменяют слова, его рука бьет меня по заднице и резкое жжение отталкивает меня от края.

– Продолжай.

– …и благословен плод чрева Твоего Иисус. Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных, – молитву теперь едва можно разобрать, мой голос дрожит, когда я пытаюсь ухватиться за последнюю ниточку контроля. – …ныне и в час смерти нашей, – мои слова обрываются, когда он сгибает пальцы ровно так, как нужно, и я скрываю свой крик его подушкой, мой оргазм приходит с силой, которая оставляет меня без дыхания. Моя влага льется потоком на его руку, и прежде, чем я успеваю перевести дыхание, чувствую его губы, язык, заменяющий пальцы, и то, как жадно он поглощает каждую каплю моего оргазма.

Даже после того как я кончила, Роман продолжает жадно ласкать меня, не останавливаясь, пока не стихает последняя дрожь удовольствия, пока мои силы не иссякают, трепеща под его прикосновениями. Спустя несколько мучительных минут он наконец отстраняется и ослабляет веревки, которые держали меня связанной и уязвимой. Мое тело падает на матрас, каждая мышца подрагивает, не в силах остановить волнение.

Он снимает повязку с моих глаз, и я моргаю из-за света, часто и тяжело дышу, лежа на простынях. Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него, и замечаю игрушку, оставленную на прикроватной тумбе, яркое напоминание о страсти, которую мы только что разделили.

– Это разминка? – спрашиваю я, и усмешка трогает уголки его губ, когда он встречает мой взгляд.

– Именно, – шепчет он, его голос – низкий и хриплый, он берет меня за ноги и тащит к себе, пока я не устраиваюсь у него на коленях.

Я могу почувствовать его желание, его член, прижатый ко мне, чья твердость вызывает новую волну жара в низу моего живота. Инстинктивно я начинаю покачивать бедрами, наслаждаясь движением, а его руки сжимаются на моих бедрах, властно удерживая меня на месте.

– Месса начинается через тридцать минут, и нам обоим надо собраться, – вздыхает он, однако его неохотная фраза выдает то, что он борется со своими же желаниями. – И потом, ты все еще не готова ко мне, – шепчет он, и в его голосе слышится мучительный вызов.

Мой взгляд падает на его губы, где тонкий след крови пачкает его идеальный рот. Не думая, я тянусь и большим пальцем вытираю его начисто. Но когда я смотрю на игрушку на прикроватной тумбе, мое сердце пропускает удар. Я вижу след крови на ее основании, и меня затапливает стыд.

– Твое тело не было готово к тому, как сильно я буду брать тебя, – шепчет он, его голос темный и спокойный. – И я солгу, если скажу, что то, что я бы сделал своим членом, было бы менее кровавым.

Его слова призваны не успокоить – это предупреждение, попытка отпугнуть меня, но я держу оборону, отказываясь поддаться страху.

– Ты не пугаешь меня, Роман, – шепчу я, наклоняясь, чтобы обхватить его губы своими.

– Я бы хотел, для твоего же блага, – отрезает он, в его голосе слышно раздражение, когда он кладет большой палец на мои губы, заставляя меня замолчать, прежде чем я поцелую его. – Тебе нужно стоп-слово. У тебя появились разрывы от моей силы, и ты не остановила меня.

– Мне нравится боль, – признаюсь я, и это признание посылает мурашки удовлетворения по моему телу, но он качает головой, серьезно глядя на меня.

– Ты говоришь так сейчас. Просто придумай слово… – его голос стихает, и взгляд падает на мои губы, его челюсти сжаты в попытке сохранить контроль.

– Хочешь узнать, какая ты сладкая? – спрашивает он, и его пальцы соскальзывают с моих губ, оставляя щекочущий след прикосновения.

Мои губы изгибаются в улыбке, когда я наклоняюсь ближе, мои губы касаются его, когда я шепчу:

– Да, отец.

– Если грех – это ты, Иден, тогда я с радостью приму врата ада и буду умолять Господа о прощении до конца своей жизни, – шепчет Роман, его низкий пылкий голос посылает мурашки по спине.

Его губы встречаются с моими – это столкновение отчаяния и желания, будто бы он хочет поглотить меня без остатка. Его язык обводит контур моих губ, и каждое движение – уверенное, властное. Я зарываюсь пальцами в его волосы, притягивая его ближе, наслаждаясь его вкусом, теплом дыхания, мешающимся с моим. На мгновение время перестает существовать, есть только мы, затерявшиеся в греховном наслаждении наших касаний.

Но слишком скоро далекий звон церковных колоколов пронзает тишину – жестокое напоминание о мире вне этого украденного, запретного мгновения. Я неохотно отпускаю его, его дыхание смешивается с моим последний раз перед тем, как он снова надевает на палец кольцо – холодный золотой обруч, приковывающий его к клятве, которую он никогда не сможет нарушить.

Как бы ни были упоительны эти мимолетные мгновения, он всегда будет принадлежать высшей власти. Для него я всегда буду не больше, чем грехом, соблазном, к которому он стремится, но которому не может всецело отдаться.

Но другой вопрос, который терзает мой ум, таков: кто он для меня?

Лк 12:2: Нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, чего не узнали бы.

Глава XIX
Иден

Обхватив ногами его талию, я притягиваю его ближе и наши губы встречаются в еще одном горячем поцелуе. Его спина ударяется о матрас с мягким стуком, идеально выглаженная черная рубашка теперь расстегнута и открывает очертания его точеного тела под моими руками.

Мне едва хватило времени, чтобы надеть лифчик и белье, прежде чем он начал покрывать поцелуями мою шею; его галстук был развязан, забыт ради нашего взаимного увлечения друг другом. Когда я повернулась к нему, мысль о сборах к мессе была совершенно забыта.

– Ты, – шепчет он у моей шеи, его голос полон желания и попыток его сдержать, – должна подготовиться к службе. – Его рука запутывается в моих волосах, оттягивая ровно настолько, чтобы помешать мне целовать его, его нетерпение закипает под кожей. – Сейчас же.

– Что будет от еще пары минут? – спрашиваю я, мои руки все еще прижаты к его груди и чувствуют ровное биение его сердца под пальцами.

– Кольцо на мне, Иден, – отрезает Роман, и комната остывает, когда он убирает веревки и наручники с кровати, а игрушку, которой брал меня, – с прикроватной тумбы.

– Мне нечего надеть, – признаюсь я, бросив взгляд на сушилку, где еще вращаются мои вещи.

Он осторожно снимает меня с себя, поправляет все еще твердый член в штанах перед тем, как подойти к комоду. Он вытаскивает пару спортивных штанов и выцветшую футболку.

– Тебе повезло, что они сели, – улыбается он, бросая мне вещи.

Я закатываю глаза и начинаю надевать штаны, но он ловит мои запястья, останавливая посреди движения.

– Я сам, – шепчет он, его голос смягчается, когда он встает на колени передо мной и медленно тянет штаны вверх. Его губы оставляют дорожку нежных поцелуев на моих бедрах, останавливаются, чтобы коснуться каждого шрама, задержаться на самых глубоких, будто бы молча отпуская грех.

Когда он заканчивает, я беру его за подбородок, заставляя встретиться со мной взглядом.

– Почему ты это делаешь? – спрашиваю я, удерживая его лицо. – Почему ты ведешь себя так, будто знаешь лишь тьму, но касаешься меня так нежно? – мой голос тих, но настойчив, я крепко сжимаю пальцы, не позволяя ему отвернуться.

Он пожимает плечами.

– Ты была хорошей девочкой для меня, – шепчет он и пристально смотрит прищурившись; пока надевает мне через голову футболку, его губы нежно и трепетно касаются моей груди.

– Делай как я говорю, – продолжает он, я чувствую вибрацию от его низкого шепота, – и ты будешь вознаграждена.

Он молча, но слегка недовольно тянет футболку вниз, к моей талии.

Я помогаю ему застегнуть рубашку, пуговицы поддаются не сразу, но он не останавливает меня. Он спокойно стоит, позволяя мне заправить рубашку под ремень, его глаза внимательно наблюдают за мной, когда я тянусь за его галстуком. Тишина между нами тяжела.

– О чем ты думаешь? – мягко спрашиваю я, видя, как Роман качает головой еще до того, как я заканчиваю говорить.

– Ты не хочешь знать.

– Неужели? – шепчу я, в моем голосе – осторожный вызов; я аккуратно, тщательно завязываю его галстук, вместе с тем притягивая его к себе.

Его глаза темнеют, сдержанность, за которую он цеплялся, ускользает, когда он наклоняется и его дыхание обжигает мне ухо:

– Я хочу взять этот галстук и затянуть на твоей шее, пока беру тебя…

От его признания меня прошивает вспышка возбуждения и страха, но прежде, чем я успеваю ответить, резкий звук дверного звонка разрезает воздух, отдаваясь во всем доме. Мы оба замираем, распаленные и застигнутые врасплох. Мгновение абсолютной искренности рассыпается в прах. Я замечаю, как его рука дергается, когда он борется с желанием снять кольцо, символ клятвы, которую он не может позволить себе нарушить.

Он немедленно натягивает маску священника: выражение спокойствия и благочестия, призванное скрывать страсти внутри.

– Стой здесь, – тихо приказывает он, идя к двери и оставляя ее приоткрытой за собой.

Любопытство во мне побеждает, и я становлюсь около этой щели, вытаскиваю телефон, чтобы отвлечься, пока напряженно слушаю незваного гостя. Мой пульс учащается, от волнения и ужаса скручивает живот.

– Отец Брайар, – гремит голос, который я знаю слишком хорошо, от его звука по моей спине бежит холодок.

– Дэвид, я… – начинает Роман, его голос явно напряжен, но мой отец прерывает его добродушным тоном, который только больше нервирует меня.

– Нет, позволь, я начну. Приношу свои извинения за то, что вторгаюсь незадолго до мессы, – говорит мой отец, и его слова сопровождаются звуком энергичного хлопка по спине Романа. Я съеживаюсь в тени, вжимаюсь в стену, сердце колотится в груди, пока я пытаюсь остаться незамеченной.

Какого черта здесь делает мой отец?

– Чем могу помочь тебе, Дэвид? – спрашивает Роман, тщательно изображая обычный учтивый тон, хотя я чувствую напряжение в его глубине.

– Я хотел узнать, успел ли ты просмотреть материалы, которые я тебе оставил, потому что наше собрание уже в это воскресенье…

Собрание?

Какое нахрен собрание?

– Да, я успел, – отвечает Роман ровным голосом, хотя и после небольшой задержки. – Меня немного смутила последняя страница, ведь на ней не было фото…

– Зои, – мягко прерывает мой отец. – Она недавно поделилась с семьей своим планом уйти из церкви, как только вернется в колледж, и ее отец очень не хочет, чтобы это произошло. Она была отмечена как нечистая, и ее нужно вернуть на праведный путь. Думаю, мы найдем кого-то, кто с удовольствием возьмет это на себя.

О чем он говорил?

– Кстати, как проходят твои занятия с Иден? Она делает хоть какие-то успехи? – слова моего отца взрезают туман шока; сводит живот.

Мой отец попросил Романа наставлять меня.

И он согласился?

– Неплохо, – вздыхает Роман, ослабляя галстук – ему явно некомфортно. – Мне трудно увидеть те качества, которые ты описывал мне, – утверждает он, но я слышу легкую резкость в его голосе, напряжение, которое он пытается скрыть.

– Поверьте, отец, в ней полно демонов, которых надо изгнать. Телесные наказания работают лучше всего. Но я думаю, что вы это уже обнаружили, – слова моего отца повисают в воздухе, словно ядовитое облако, душа меня своей жестокостью.

Мой взгляд возвращается к кровати Романа, воспоминание о его грубых прикосновениях вдруг приобретает новый жуткий смысл. Неужели это было лишь частью извращенного плана сломать меня, сделать покорной отцовской воле?

Комната будто сжимается вокруг меня, стены слишком близко, воздух слишком плотный. Я смотрю на них сквозь узкую щель между дверью и косяком, мое сердце стучит в груди, когда я смотрю на время на своем телефоне.

Пятнадцать минут до мессы.

– Знаешь, она не пришла домой вчера.

– Полагаю, она была у Зои. По крайней мере, она так сказала мне вчера во время службы, – уверенно лжет Роман, хотя я могу видеть, как он теребит свое кольцо – явный признак дискомфорта. – Хотя, учитывая обстоятельства, не знаю, хотел бы ты, чтобы они оказывались рядом друг с другом.

Да о чем они, черт возьми?

– Пусть лучше Зои будет поближе к нашей семье. Ее мать – неуравновешенная, которая заразила ее ум идеей ухода из церкви. Чем больше времени Зои проводит с Иден, тем меньше времени она проводит со своей матерью-еретичкой, – смеется мой отец, и этот звук действует мне на нервы.

Мой взгляд блуждает по комнате в поисках ключа к загадочному разговору. Мои глаза останавливаются на темной кожаной папке, лежащей под стулом; ее угол торчит между какими-то книгами. Это зрелище вызывает у меня всплеск любопытства, желание понять, какое дело может вообще связывать Романа с моим отцом.

Подкравшись, я осторожно вытягиваю папку из ее укрытия, мои пальцы возятся с защелкой, а сердце колотится в груди.

Что, черт возьми, может скрывать Роман?

Ничто не могло приготовить меня к тому, что я вижу, когда папка выскальзывает из моих рук, а ее содержимое разлетается по полу. Я зажимаю рот дрожащей рукой, заглушая крик, грозящий вырваться. Мои глаза расширяются в ужасе, когда я гляжу на фотографии – отрешенные, полные страха лица детей; каждое фото сопровождается внушительным ценником.

Паника охватывает меня, я пошатываюсь, когда реальность увиденного обрушивается на меня как приливная волна.

Все эти дети.

Числа рядом с их именами.

Что за хрень происходит?

– Здесь кто-то еще, отец? – голос моего отца проникает сквозь панику, вдруг становясь резким и подозрительным.

– Только…

Дверь со скрипом открывается, и в порыве чистого ужаса я толкаю папку под кровать Романа, мое сердце колотится, когда я, взглянув выше, встречаюсь с недоуменным лицом отца. Наши взгляды скрещиваются, и на мгновение все исчезает, оставляя лишь холодный страх, сжимающий меня.

Я немедленно прячу руки за спиной, пряча их от глаз отца, в тот же момент Роман пролетает мимо него, закрывая меня телом, словно щитом. Напряжение усиливается, потрескивая в воздухе, как оголенный провод.

– Иден? – голос моего отца полон искренней обеспокоенности, его замешательство становится очевидным, когда мы встречаемся взглядами. – Какого черта ты здесь делаешь?..

– Я, блять, велел тебе помалкивать и заканчивать молитву, – срывается Роман, его голос резок и холоден – это уже не тот мужчина, которого, как я думала, я знала. Он приближается к моему лицу, такую ярость в его глазах я вижу впервые и от нее кровь стынет в жилах.

Словно из ниоткуда – пощечина; острая жалящая боль распространяется по моему лицу. Я даже не успеваю сообразить, что происходит, как оказываюсь на полу, моя голова кружится от удара.

– Утренние занятия, – с ледяным спокойствием объясняет Роман, глядя на моего отца.

Я осмеливаюсь слегка приподнять голову, достаточно, чтобы увидеть довольное выражение на лице моего отца; удовлетворение в его глазах заставляет мою кожу пылать там, где ее коснулась рука Романа. Предательство жалит сильнее, чем телесная боль, врезается в меня как лезвие.

Опускаясь рядом, отец осматривает меня, замечает и мой растрепанный вид, и спрятанные под телом руки.

– Я знал, что вам можно доверить это дело, отец, – говорит он с кривой улыбкой и протягивает руку, чтобы потрепать меня за волосы – жест одновременно снисходительный и жестокий.

– Служба через десять минут. Приведи себя в порядок, – шипит мой отец, его голос низкий и угрожающий. Я смотрю на Романа, взгляд которого холоден и нечитаем. – Может, тебе стоило быть здесь вчера вместо того, чтобы предаваться порокам вместе с братом, – продолжает отец, его губы касаются моего уха в пародии на близость. – Я не купился на его поганую ложь ни на секунду. Чтения Библии с друзьями, да? Жаль, что твоему брату пришлось заплатить за твое бесстыдство.

Он толкает мою голову вперед перед тем, как выпрямиться и подать руку Роману, будто ничего не случилось.

– Оставлю вас одних, отец, – улыбается он, похлопывая Романа по спине так по-товарищески, что меня трясет.

В ту же секунду, как за моим отцом закрывается входная дверь, маска холодности, которую надел Роман, разбивается, сменяясь выражением страдания.

– Черт, Иден, мне так жаль, – начинает он, его голос полон сожаления, когда он подходит, чтобы помочь мне подняться.

Но я уже стою, отстраняясь от него и зажимая пульсирующую щеку.

– Кто ты, нахрен, такой? – срываюсь я, мой голос дрожит одновременно от страха и гнева. – Что это за дети?..

– Мне пришлось, – прерывает он, раздраженно пропуская волосы сквозь пальцы. – Если собственные родители готовы выставить Зои на торги, что, черт возьми, ты думаешь, случится, если твой отец решит, что тебя не спасти? Думаешь, он всегда будет сосредоточен на Эйдене?..

– Выставить на торги? – повторяю я, неверие делает мой голос резким. – Ты хочешь сказать, что она в этой папке? Ты хочешь сказать, что эти дети предназначены для продажи?

– Весь этот город ебанулся, Иден, – говорит он, и чем больше он пытается подобраться ко мне, тем отчаяннее становится его голос, но я отталкиваю его.

– И ты с ними заодно? – кричу я, заливаясь слезами. – В чем ты участвуешь вместе с моим отцом? В долбаном религиозном похищении детей?..

Роман хватает меня за руки, заставляя опустить их, и смотрит мне в лицо.

– Я никогда не участвовал ни в каком дерьме, затеянном этим чертовым ублюдком. Как думаешь, почему я так разозлился, когда Зак притащился вчера? Твой отец прямо перед этим выдал мне эту ебучую папку, Иден! – голос напряженный, отчаянный. – Я пытаюсь защитить тебя.

– Ты просто дальше кормишь меня его враньем, – кричу я в ответ, приближаясь к его лицу. – Ты, блять, меня ударил…

– А что, нахрен, ты думаешь, он бы сделал, если бы не увидел, как я наказываю тебя? – кричит Роман, от ярости его глаза становятся дикими. – Он уже причинил боль Эйдену…

О боже.

Эйден.

Жаль, что твоему брату пришлось заплатить за твое бесстыдство.

Роман пытается дотянуться до моего подбородка, но я отстраняюсь, ярость и вина борются во мне.

– Убери от меня свои поганые руки, – шиплю я, отступая. – Ты лишь еще один из ебнутых дружков моего отца, – всхлипываю я, глядя, как лицо Романа на мгновение кривится от боли.

– Иден, я запаниковал…

– Да пошел ты, Роман, – выплевываю я, отводя взгляд в отвращении. – Я пойду к ебаной полиции, чертов ты ублюдок! Где они? Где дети?..

– Полиция знает, Иден, – шепчет он тяжелым обреченным голосом, поправляя воротник. – Полиция знает, и она с радостью защитит церковь и втянет тебя в еще большее дерьмо за то, что осмелилась подозревать, – предупреждает он.

– Ты согласился, блять, наставлять меня ради моего отца? – выдавливаю я.

Боль в груди затмевает все.

– Чтобы защитить тебя, – шепчет он, его руки осторожно ложатся поверх моих. – Чтобы уберечь тебя от него единственным способом, который знаю.

В голове все путается, пока я пытаюсь разобраться во всем происходящем, испуганные лица детей вспыхивают перед моими глазами.

– Где они, Роман? – опять спрашиваю я, мой голос едва ли громче шепота.

Он сжимает губы: правда слишком тяжела, чтобы ее озвучить.

– Я не знаю, – наконец признается он, его голос ломается. – Я не узнаю этого до воскресного собрания.

Я пытаюсь сдержать всхлипы, но они все равно вырываются, скручивая мое тело, пока я пытаюсь держаться.

– И Эйден? Знал ли ты, что он пострадает, если ты приведешь меня сюда? – спрашиваю я, мой голос дрожит.

– Я не знал. Но или ты, или он. И я каждый раз буду выбирать тебя. Тебе уже следует это понять, – шепчет он, его пальцы разглаживают ткань рубашки над запястьем.

Вина обрушивается на меня, и я больше не могу слушать его ни секунды. Я проталкиваюсь мимо него, мое сердце разбивается.

– Не смей, блять, со мной разговаривать! – кричу я, отпихивая его руку. – Не смотри, блять, на меня! Держись подальше от нас с братом, – шиплю я, глаза горят от слез.

Я выскакиваю из дома, громко захлопывая дверь за собой. Звук отдается в моих ушах – последний штрих к кошмару, в котором я живу.

Найдя дорогу обратно в Сент-Майкл, я проскальзываю внутрь, спотыкаясь, пока иду в ризницу. Когда я наконец вижу Эйдена, мы встречаемся взглядами. Его измученное выражение – отражение моего.

– Эйден, мне жаль… – начинаю я, но теряю дар речи, когда он обхватывает меня руками, прижимая в крепком объятии. Мысль об отце, поднявшем на него руку, разжигает кровожадную злобу глубоко во мне, гнев, который я едва могу сдержать.

– Эйден, я не знала… – шепчу я голосом, тяжелым от вины и горя.

– Это моя вина, – бормочет он, прижимая голову к моей груди в поисках утешения. – Это я рассказал Роману, где мы были. Лука рассказал мне, что́ Роман сделал. Я должен был знать, что он такой же поехавший, как папа…

– Это не твоя вина, Эйден, – твердо говорю я, несмотря на угрожающие пролиться слезы. – Я найду выход отсюда для нас обоих.

– Нет выхода, Иден, – всхлипывает он, не в силах держаться. – Разве ты не видишь? Мы в блядской ловушке. Я думал, может, Роман будет другим…

– Я не хочу сейчас говорить о Романе, – прерываю я, пытаясь сохранить хоть какое-то подобие контроля. – Мне придется смотреть на него всю мессу и терпеть.

Эйден останавливается, его полные слез глаза осматривают мое лицо в замешательстве и тревоге.

– Что произошло между тобой и отцом Брайаром, Иден? – хрипло спрашивает он, растирая травмированное горло.

– Ничего, что стоило бы внимания. Все закончилось, – шепчу я, стирая слезу с его щеки. – Он оказался ближе к отцу, чем я думала. Нет смысла останавливаться на этом дольше. Как сильно отец навредил тебе вчера ночью? – спрашиваю я дрожащим голосом, пытаясь найти ответ в его глазах. Он отводит взгляд, мука в выражении его лица разбивает мне сердце.

– Я пытался дать сдачи, – шепчет он, шепчет он, показывая содранные запястья, кожа на них воспаленная и красная. – Он удерживал меня. Я думал, что могу остановить его, но, когда он начал трогать меня…

– Все хорошо, Эйден. Теперь я рядом, – шепчу я, разыскивая взглядом альбу. – Оставайся здесь до конца мессы.

Я надеваю альбу, затягивая веревку на талии, как будто это может помочь мне продержаться. Я распахиваю дверь и уверенно шагаю по коридору. Тяжесть ссадин Эйдена и страх в его взгляде разожгли пламя во мне. Мысль о том, что отец навредил ему из-за меня, невыносима. Гнев становится намерением, и, даже не думая, я знаю, что должна сделать. Я не могу позволить, чтобы отцу это сошло с рук; не сейчас, когда на кону безопасность Эйдена. С каждым шагом по направлению к притвору я сосредотачиваюсь сильнее и, когда я нахожу своего отца, все уже решено: он будет знать, что я не боюсь и не позволю ему навредить Эйдену снова.

Войдя в заполненный людьми притвор, я впиваюсь взглядом в отца, который стоит поодаль, занятый разговором с мачехой Зои. Кипящий во мне гнев переливается через край при его виде, и мысль об Эйдене толкает меня вперед.

Он думает, что это сойдет ему с рук?

Игнорируя Зои, которая зовет меня по имени, я уверенно шагаю к отцу, сжав ладони в кулаки. Встав рядом с ним, я беру его за руку так крепко, что белеют костяшки.

Он оборачивается, удивленный моим внезапным присутствием, прищуривается, заметив гнев на моем лице.

– Что ты?..

– Не смей трогать Эйдена, – шиплю я, мой голос тих, но исполнен яда. Мои пальцы впиваются в его руку, когда я наклоняюсь ближе, чтобы только он мог меня услышать. – Если ты это сделаешь, клянусь Богом…

Его глаза вспыхивают гневом, но он продолжает говорить спокойно и снисходительно.

– Следи за языком, Иден, – предупреждает он, высвобождая руку из моей хватки. – Ты и так ходишь по краю после той выходки во время мессы.

Я оглядываюсь и замечаю, что стоящие рядом люди начинают вслушиваться в наш разговор. Мне нужно быть осторожнее. Я заставляю себя сделать вдох, чтобы укротить ярость, готовую взорваться. Но я не могу удержаться от того, чтобы наклониться опять, хрипло шепча:

– Я больше не боюсь тебя. Если ты еще раз тронешь его, я сделаю так, чтобы все увидели увидели, кто ты на самом деле.

Лицо моего отца темнеет, и я вижу, как напрягается его челюсть, пока он старается сохранить выдержку.

– Тебе нужно успокоиться, – говорит он обманчиво-ласковым голосом. – Мы поговорим об этом снаружи.

Он берет меня за руку крепко, но не настолько, чтобы привлечь внимание. С фальшивой улыбкой на лице он ведет меня к выходу, его пальцы впиваются в мою кожу достаточно, чтобы подтвердить его слова.

Как только мы оказываемся снаружи, вдали от любопытных глаз всего прихода, он тянет меня в укромный угол парковки. Его лицо – маска едва сдерживаемой ярости.

– Ты понимаешь, что сейчас сделала? – рычит он, его голос низок и полон угрозы. – Ты выставила идиотами и себя, и меня.

Я впиваюсь взглядом в него, отказываясь отступать, хотя сердце колотится в груди:

– Мне все равно, что со мной будет. Но если ты еще раз навредишь Эйдену, я сделаю так, что ты пожалеешь.

Тогда я вижу ее – вспышку чего-то холодного и опасного в его глазах. Прежде чем я успеваю среагировать, его рука наотмашь бьет меня по лицу. Сила удара заставляет меня оступиться, боль распространяется по щеке, пока я пытаюсь удержать равновесие.

– Ты поймешь, где твое место, Иден, – шипит он, его голос источает ярость, когда он хватает меня за руку, дергая на себя.

Его хватка становится сильнее, и я чувствую, как острый край ключей от машины впивается в мою кожу, когда он проводит ими по моему запястью, оставляя жгучий порез. Я сдерживаю крик, слезы наворачиваются на глаза, но я не позволю ему увидеть, как я ломаюсь.

Когда он наконец отпускает меня, я отступаю, баюкая свою ноющую щеку и окровавленное запястье. Все вокруг меня кажется размытым и нереальным, будто бы я смотрю на мир со стороны.

– Ты просидишь в машине всю мессу, – приказывает он, его голос холоден и лишен чувств. – И когда мы будем дома, ты сразу же пойдешь в мою комнату.

Я не отвечаю. Я не могу. Все, о чем я могу думать, это Эйден и то, как я не смогла его защитить. Но когда я поворачиваюсь, чтобы вернуться в церковь, я замечаю Романа, стоящего у входа, его взгляд встречается с моим. На его лице заметен страх, немая мольба, которая говорит мне, что он прекрасно понимает, что происходит, но не может это остановить.

После мессы отец тащит меня к машине, схватив сильнее, чем когда-либо.

– Как только мы будем дома – в мою комнату, – шепчет он, и мой ужас усиливается.

Но одно ясно.

Мой отец больше не сосредоточен на Эйдене.

Мой брат в безопасности.

А я?

Что ж, возможно, мне было лучше в университете, далеко-далеко от этого ада.

Нав. 1:9: Итак, Я повелеваю тебе: будь тверд и мужествен. Не страшись и не падай духом, потому что Господь, твой Бог, будет с тобой, куда бы ты ни пошел.