Текст книги "Прости меня, отец"

Автор книги: Катерина Сент-Клер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц)

Глава XVII
Роман

За два часа до

Бар в этот час можно описать лишь одним словом – тоска. Я захожу в него и понимаю, что это место какое угодно, но не престижное. Бар воняет протухшим пивом и отчаянием – удушающая смесь, которая впитывается в одежду, едва ступишь на порог. Стены заляпаны от многолетнего пренебрежения, пожелтели от сигаретного дыма, несмотря на знак «НЕ КУРИТЬ» над барной стойкой. Мерцающие неоновые надписи, некоторые буквы в которых потухли, отбрасывают жутковатый неровный свет на всю комнату, едва разгоняя полумрак.

Несколько посетителей – в основном мужчин – ссутулились над своими напитками, затерялись в своем ничтожестве, пока несколько женщин в слишком тесных одеждах и с плотным макияжем прогуливаются мимо. Их улыбки усталы и пусты. Это место из тех, куда мечты приходят умирать, где надежда – чужеродная идея, и где мрак человеческих душ повторяется в каждом темном углу.

Распятие на моей шее висит как гиря – постоянное напоминание о моральной битве, в которой я сражался просто затем, чтобы войти в эту дверь. Тридцать минут – тридцать мучительных минут, – я провел в машине, пялясь на проклятую табличку «Открыто» и думая, должен ли я вообще быть здесь. Я чувствую, как крест давит на грудь при каждом неглубоком вдохе, будто бы пытается удержать меня, остановить у края.

Но этого мало.

Я все еще был потрясен тем, что случилось с Иден. То, как она смотрела на меня в церкви глазами, распахнутыми от возбуждения и разочарования, будто она ожидала большего от меня, будто думала, что я смогу быть мужчиной, в котором она нуждается. И на короткое проклятое мгновение я хотел быть им. Отринуть свои клятвы, позволить миру распасться на части и забыться в ней полностью. Но потом пришел знакомый укол вины – Божье напоминание об обетах, которые я дал; кольцо на моей руке – кандалы, которые приковывают меня к жизни, выбранной мною добровольно.

Когда она ушла, я был парализован конфликтом между тем, чего я желал, и тем, что, как я знаю, я не мог получить. Я все еще мог чувствовать ее вкус на своих губах, призрак ее тепла на своих руках. Этого было достаточно, чтобы свести человека с ума. Никакая молитва не заглушит мысленные крики, никакое Писание не утопит мысль о ее коже, касающейся моей.

Я сидел в машине, впиваясь в руль, пока мои костяшки не побелели, разрываясь между тем, кем я должен быть, и тем, кем я, как чувствовал, становлюсь. Это место – мрачный пустой притон – не было просто баром. Это было убежище для потерянных душ, чистилище, куда такие, как я, приходят встретиться со своими демонами, когда бремя мира становится слишком тяжелым.

Никакая другая встреча в жизни не приводила меня обратно в такое мрачное место, как это. Мысль об Иден – как она смотрела меня, как она оставила меня – была слишком тяжела. Мне нужно было ее утопить, заткнуть непрерывное пульсирующее в голове сожаление, пусть и на пару часов. Священник во мне должен был сопротивляться, должен был развернуть машину и уехать назад домой, но человек – грешник – знал, что пути назад нет. Не сегодня.

– Хочешь выпить, красавчик? – голос барменши вырывает меня из мыслей.

Я не заметил, как подошел к бару.

– Скотч со льдом, – автоматически отвечаю я, разыскивая свой ID.

– Тебе не нужно, – улыбается она, оглядывая меня сверху донизу. – Ты новый священник, да? Вместо Кевина? Я видела тебя на мессе.

Отлично. Моя барменша – моя прихожанка.

Я киваю, протягивая ей удостоверение. Она открывает счет и начинает готовить мой заказ.

Я сажусь, и тяжесть прошедшего дня проникает в мои кости. Вокруг меня воздух гудит от тихих разговоров, звона бокалов и редких взрывов сиплого смеха. Женщины прогуливаются достаточно близко, чтобы показать свой интерес, их взгляды долгие, оценивающие. Любой другой нашел бы их внимание приятным, потешился бы фантазией о том, чтобы забыться в руках незнакомки на одну ночь, но не я.

Я бы убил за то, чтобы мне понравилась хоть одна – чтобы я мог захотеть их достаточно, чтобы утонуть в жаре их тел и забыть все остальное. Но мысль о том, чтобы коснуться кого-то, кроме Иден… вызывает омерзение. От нее крутит живот так, как я не могу объяснить, будто бы мое тело отвергает идею до того, как мозг получает хотя бы шанс ее обдумать.

Иден отвратила меня от всех других, иначе не скажешь. Воспоминание о ней цепляется за меня, преследуя в каждой мысли и вдохе. Ощущение ее кожи между моими пальцами, ее вкус на моих губах выжжены в моем уме, впечатаны в мою душу. И ничто, насколько бы оно ни было соблазнительным или удобным, не сравнится с дикой силой этой связи. Как будто она заклеймила меня, не оставив места ни для кого больше.

Я бросаю взгляд на женщин вокруг меня и чувствую только пустоту. С тем же успехом они могут быть тенями, безликими и незапоминающимися, по сравнению с ярким, всепоглощающим присутствием Иден в моей голове.

И это проблема. Я могу думать только об Иден, чувствовать только ее. Она – та, кого я хочу, кого я жажду, и никакому алкоголю, никаким случайным встречам не изменить этого. Священник во мне знает, что эта одержимость опасна, она ведет меня по дороге, которую я клялся избегать. Но человек – грешник – не может удержаться и не предаться ей, притянутый тьмой, как мотылек – пламенем.

Все, чего я хочу – перегнуть ее через свое кресло у алтаря и вбиваться в нее, пока ее голос не будет звучать в церкви громче, чем мог бы любой хор…

– Ты в порядке?

Я смотрю вниз, замечаю мелкую дрожь и ставлю напиток на барную стойку, пытаясь успокоиться. Прочистив горло, я выдавливаю жалкую улыбку.

– Долгий день. Даже у священников они бывают, – признаю я. Правда звучит тяжелее, чем я хотел бы.

Барменша наклоняется над стойкой, изучая меня с видом накопленной мудрости.

– По моему опыту, у любого мужчины, сидящего за баром так поздно в ночь понедельника, голова полна сожалений, отец, – говорит она прямо, но не зло. – Почему бы вам не утопить эти мысли в стакане и не придержать раскаяние до тех пор, пока не закроются двери церкви?

Ее грубая честность жалит, но я не могу ее не ценить. Я смотрю в напиток перед собой, янтарная жидкость отражает тусклый свет.

– Пить это не грех, отец, – добавляет она со вздохом. – Вы и так отдали свою жизнь Главному наверху, – продолжает она, постукивая по моему кольцу. – Нет нужды наказывать себя дальше, отказываясь от немногих удовольствий, доступных вам благодаря Христовой жертве.

Она собирается уходить, привлеченная знаками другого клиента. Но что-то заставляет меня остановить ее:

– Как тебя зовут?

– Рене, – кивает она. – Вы можете знать мою дочь, Зои.

Я удивленно моргаю. Легкомысленная говорливая глупышка, которая вертится рядом с Иден до и после мессы, кажется настолько далекой от женщины, стоящей передо мной. В ее манерах мало от грации Зои – Рене грубее и выглядит как женщина, повидавшая суровую часть жизни.

– Мой муж женился снова. Изменил, потом нашел симпатичную замену, – говорит она прямо, в глаза поблескивает обида. – Так что я теперь держусь в задней части церкви. Кажется, я больше не подхожу остальному приходу. Но меня это не волнует.

Мои мысли возвращаются к передним скамьям Сент-Майкл, всегда заполненным богатейшими жителями Айдлвуда. Их отработанные улыбки пусты, их вера нужна только для видимости и спасения.

Деньги и власть – две силы, которые берут верх даже в доме Господа.

Вибрация в моем кармане вытаскивает меня из мыслей. Я делаю большой глоток из стакана перед тем, как взглянуть на экран. На нем незнакомый номер. Я колеблюсь, но отвечаю все равно.

– Алло? – говорю я, и шум отдаленных разговоров наполняет динамик.

– Забудьте о том, что я сказал вам про Зака, – голос Эйдена ломается, непритворный и дрожащий.

Я сжимаю бокал сильнее, вспомнив короткий и напряженный разговор – тот, в котором Эйден разболтал обо всех гадостях, которые Зак и его друзья сделали Иден. Мне пришлось собрать все силы, чтобы не задушить парня на месте.

– Эйден, откуда ты взял мой номер?..

– Он был в телефоне моего отца, – шипит он. – Что ты сделал с моей сестрой в церкви? – его слова сочатся обвинением, как ядом.

– С Иден все хорошо?..

– Хорошо? – фыркает Эйден, и я отчетливо слышу его неверие. – Она только что показала всей, нахер, компании ебаные шрамы от селфхарма, а потом добила, рассказав, почему вернулась домой из университета. Экстренные новости: все хуже, чем я мог представить, – выпаливает он, слова текут бурным потоком.

Он не совсем адекватен, зол? Или пьян? Или и то, и то. Прекрасно.

– Что она сказала? – нажимаю я, чувствуя разъедающий ужас. Немногое, что я знаю о ее прошлом до того, как она вернулась, это и есть – немногое. Но я помню, что она сказала тем вечером, когда я нашел ее в парке.

Ее изнасиловали.

– Хрена с два я тебе скажу, – огрызается Эйден ощетинившись. – Но я знаю, что она мало кого подпускает к себе, а теперь она там, вжатая в дерево, целуется с Лукой…

Слова Эйдена – как удар в живот, они разжигают ярость, текущую по моим венам. Мысль об Иден, моей Иден, с другим мужчиной – его руки на ней, его губы берут то, что должно быть моим, – посылает волну гнева, накрывающую меня. Я сжимаю кулаки, сердце колотится, каждым ударом усиливая ревность, которая быстро становится чем-то более темным, первобытным. Как она посмела подпустить кого-то к себе? Желание обладать, которое я пытался сдерживать, теперь возвращается к жизни, требуя действовать. Она принадлежит мне, и будь я проклят, если позволю кому-то прикоснуться к ней.

– Скажи мне, где вы. Сейчас, – перебиваю я его ругань.

– Чтобы ты рассказал моим родителям? – фыркает Эйден. – Я думал, что, если покаяться в том, что случилось с Заком, это успокоит мою совесть, а не даст тебе причину отпиздить его. Какие бы извращенские мысли ни были у тебя о моей сестре, ты прекращаешь сейчас, – угрожает он, и от мысли о том, что ее отнимут, сводит живот.

– Неужели? – отвечаю я, тяжело глядя на Рене.

– Будь осторожен, отец, – предупреждает Эйден, его тон ядовит. – Будет жаль, если кто-то услышит о том, насколько близкие отношения ты заводишь со своими алтарниками, когда двери закрыты.

Звонок обрывается, и я неверяще смотрю на телефон, ярость кипит в моих венах. Я готов придушить его нахрен.

– Рене, – зову я, привлекая внимание барменши ровно тогда, когда она наполняет чей-то стакан.

– Да? – спрашивает она, прищурившись с любопытством.

– Где твоя дочь сегодня? – спрашиваю я спокойно, хотя мой разум далек от этого.

Ее лицо кривится в легком недоумении:

– Где-то, где не одобрит ее папаша, это точно, – смеется она, но я не поддерживаю шутку. – А что?

– Один мой кузен дружит с ней и говорил, что они пошли куда-то этим вечером. Я боюсь, что он выпил слишком много, к тому же, я не знаю точно, где они.

Она качает головой, забавляясь:

– Вы отвратительный лжец, отец. Но я верю, что, когда вы лжете, на это есть хорошая причина.

Я вздыхаю, раздраженно тряся головой.

– Я хочу знать, где Иден Фолкнер, – признаю я, глядя, как замирает Рене.

– Дочка Дэвида Фолкнера? – спрашивает она, произнося его имя как что-то гадкое.

Я киваю, и ее взгляд тяжелеет, в нем вспыхивает что-то мрачное.

– Вы близки с Фолкнерами? – прощупывает она, ее голос полон подозрения.

– Нет, – отвечаю я твердо. – Но я должен найти ее раньше, чем это сделает ее отец.

Она смотрит на меня долго, изучающе, ее губы медленно изгибаются в искренней улыбке.

Она вздыхает, окидывая взглядом бар, как будто взвешивая свои следующие слова.

– У водохранилища. Там вид на закат и место для купания. Зои сказала мне, что они едут туда. Но послушай, – она наклоняется ко мне и говорит низко и серьезно: – Что бы ни связывало тебя с Фолкнерами, не втягивай мою девочку в это.

– Что ты знаешь о них? – нажимаю я, чувствуя, что под ее предупреждением кроется что-то еще.

Она качает головой. В ее глазах ледяное презрение.

– Когда я была замужем за отцом Зои, я видела, какие мерзости Дэвид Фолкнер и его богатенькие дружки проворачивали прямо под крышей церкви. Я была готова пойти к отцу Кевину и полиции, – шепчет она, ее голос дрожит. – Два дня спустя мне выдали свидетельство о разводе. А потом на меня напал с ножом какой-то отморозок в маске, когда я шла с работы. Потеряла и работу тоже, спасибо кому-то из подружек его жены. Зои не говорила со мной месяцами. Я чуть не допилась до смерти в этом самом баре. Единственная причина, по которой я все еще хожу в эту проклятую церковь, это присмотр за моей девочкой. Фолкнеры – зло. Я бы держалась от них подальше.

Обдумывая ее слова, я смотрю на нее, пытаясь осознать тяжесть того, что она только что открыла.

– Откуда ты знаешь, что я не зло? – тихо спрашиваю я, проверяя почву.

Она переворачивает мою левую руку, ее пальцы оглаживают чистую кожу.

– Тебя не заклеймили, – шепчет она себе под нос. – По крайней мере, пока.

Не говоря ни слова, она закрывает счет, ее выражение нельзя понять, когда я бросаю двадцатку в банку для чаевых.

– Смотри-ка, какое тело у этой штучки, – щерится пьяный голос позади меня. Я резко поворачиваю голову в его сторону. Живот сводит, когда я замечаю свой телефон в его руке.

На экране фотография Иден. Она стоит у костра, задрав рубашку, обнажив покрытую шрамами кожу. Я вижу ее полную грудь, сжатую тем же черным кружевным лифчиком, который был на ней в церкви. Под картинкой Эйден исходит злобой:

«Это, блять, твоя вина!»

Видимо, я оставил телефон разблокированным после того, как пытался проложить маршрут к водохранилищу, и этот настырный подонок схватил его, увидев пришедшее сообщение.

То, как этот извращенец пожирает глазами Иден, ее кожу, ее боль, вызывает тошноту. Я бросаюсь за телефоном. Мысль о том, что кто-то, кроме меня, видит ее вот так, невыносима.

– Твоя симпатичная игрушка? – ухмыляется он, искоса глядя на меня и держа телефон так, что не дотянуться. – Классные сиськи, – он усмехается, ощупывая рукой свой грязный пах. – Не хочешь поделиться?

Грубо толкая его в грудь, я выхватываю телефон и с мрачным удовлетворением гляжу, как подонок влетает в ближайший стол. Выключая экран, я сую телефон в карман и залпом допиваю свой напиток:

– Я не в настроении для этой хуйни.

Он бросает взгляд на глубокий шрам на моем запястье, потом на черный узор, оплетающий руку. На мгновение бар затихает, посетители смотрят, задержав дыхание. Мой крест, теперь выбившийся, блестит на груди. Уверен, что мог бы сойти за какого-нибудь падшего ангела.

– А, ты тот мальчик-священник, которого притащили в Сент-Майкл, – мужчина матерится, оценивая меня. – Скажи, где в Десяти заповедях написано, что ты можешь держать фотку девки с такими сиськами в своем телефоне…

Раньше, чем он заканчивает, я бью его кулаком в челюсть, смакую звук костей, крошащихся от моего удара. Его голова резко откидывается, и он сползает по опорной балке. Зал взрывается вздохами, пока его дружки отползают от бильярдного стола в центре.

– Пошли вон! – кричит Рене, ее голос разрывает напряжение, пытаясь удержать бар от хаоса.

– Эй, – кричит один из друзей мужчины, хватая меня за плечо и готовясь нанести удар. – Что за хрень ты тут устроил?..

Я выворачиваю его руку, перекидываю через плечо вперед. Он падает на пол с грохотом, и я с силой наступаю на его ладонь.

Я слышу щелчок открывающегося складного ножа раньше, чем чувствую его. Отступаю вовремя, и лезвие только задевает мой бок. Хватая мужчину за запястье, я бью его головой о стойку и вижу, как свет в его глазах гаснет.

– Отец, – голос Рене прорывается сквозь хаос, привлекая внимание. Ее глаза расширены от страха. – Не дайте Дэвиду связать это с Иден.

Твою мать.

Все в этом городе повязаны друг с другом. Этому ублюдку на полу стоит только открыть рот, и Дэвид придет по мою душу. Хуже того, он придет за Иден.

Лицо взрывается болью, когда мужчина, забравший мой телефон, бьет меня прямо в глаз, и сила удара отбрасывает меня назад.

Его дружки лежат без сознания на полу, но он еще стоит, придерживая разбитую челюсть и ухмыляясь мне.

– Сраный церковный ублюдок! – кричит он. – Надеюсь, что встречу эту красотку на улице и заставлю ее заплатить за твои…

Я беру пивную бутылку с барной стойки и разбиваю о его голову. Он оседает на пол, пиво окатывает нас обоих. Убедившись, что все трое в отключке, я вытаскиваю кошелек и кладу две сотни долларов на стойку для Рене.

Я смотрю на нее, отходя к двери; бар теперь зловеще тих, и эта тишина обещает, что большую часть произошедшего заметут под ковер.

– Пока я рядом, Дэвид не причинит вреда ни ей, ни кому-то еще, – шиплю я, зажимая пульсирующий глаз.

Я толкаю дверь и исчезаю в ночи. Спустя мгновение я уже в своей машине, вбиваю координаты водохранилища в консоль.

Глава XVIII
Иден

Никто не предупреждает о том, как отвратительно первое похмелье после месяцев избегания алкоголя.

Пульсирующая боль за моими глазами не останавливается, пока я пытаюсь вспомнить события прошлой ночи. Мое горло раздраженное и опухшее, будто бы от долгой ангины. Когда я прикасаюсь к чувствительной шее, воспоминания о том, что произошло в машине Романа, начинают возвращаться.

Я помню, каково было ощущать безжалостные толчки его члена в мое горло, смесь стыда и возбуждения захлестывала нервы. Но затем воспоминание о том, как я заблевала себя и его машину, рушит этот момент.

Я сажусь и, открыв глаза, понимаю, что я в незнакомой комнате. Она купается в мягком золотом свете единственной лампы, шторы задернуты наглухо и едва пропускают утреннее солнце. Пространство безупречно чистое, почти стерильное, однако есть в нем что-то уютное. Приглушенно-серые стены украшены минималистичными картинами, в основном на религиозную тему, но в этом нет ничего демонстративного. Распятие висит над небольшим столом из темного дерева, на котором неаккуратно лежит Библия в кожаном переплете и несколько листков. Глядя вниз, я понимаю, что на мне нет ничего, кроме огромной рубашки и моего белья, ткань источает запах чистоты. Где я, черт возьми?

Мой телефон лежит на прикроватной тумбочке, разрываясь от сообщений Эйдена и Луки: от извинений до вопросов о моем местонахождении. Сообщения Луки, в частности, это поток сожалений и просьб о прощении. Я быстро отвечаю, что нам надо поговорить, потом пишу Эйдену, что решила остаться у Зои на девичью ночевку.

Проведя рукой по спутанным волосам, я морщусь от еще не выветрившегося запаха алкоголя и рвоты. Пытаясь понять, где я, тихо выскальзываю из кровати, на другой стороне которой только несмятые простыни и подушка.

Подобравшись к окну, я отвожу штору и моргаю, несмотря на боль в голове. Мое сердце падает, когда я вижу церковь всего в нескольких ярдах.

Твою ж мать. Я в доме Романа.

– Рад, что ты жива, – голос Романа пробивается сквозь туман моих мыслей, я поворачиваюсь и давлюсь словами, когда вижу его в дверях.

Он одет только в тренировочные штаны, его татуированное точеное тело полностью открыто, отчего ему почти невозможно сопротивляться. На его боку длинный порез, склеенный пластырем крест-накрест. Он держит чашку воды, его золотое кольцо отбрасывает блики, когда он двигается. На лице нейтральное выражение, будто бы хаос прошлой ночи совершенно его не задел.

– Я-я у тебя дома? – заикаюсь я, голос у меня хриплый.

Он оглядывает комнату, потом закрывает шторы плотнее и включает лампу, погружая комнату в мягкий теплый свет.

– Я подумал, что принести тебя сюда будет лучше, чем объяснять твоим родителям, почему ты потеряла сознание у меня на руках, покрытая рвотой.

– Мы… – я затихаю, бросив взгляд на его кровать.

– Нет, и мы не будем, – предупреждает он, передавая мне стакан воды. – Я почти сделал тебе больно. Мне понадобились все силы, чтобы сдержаться. То, что я хотел сделать с тобой… что, по-твоему, случилось бы, если бы я потерял контроль, Иден?

Чувствовать его в моем горле было одновременно возбуждающе и волнующе.

– Я была в порядке.

– Да? – спрашивает он, легко касаясь пальцами моего горла. – Поэтому ты едва можешь говорить этим утром? Потому что ты в порядке? – отчитывает он, наклоняя стакан воды в мою сторону. – А теперь пей, ангел. Ты была не в себе вчера.

Не желая спорить, я беру воду и залпом пью. Как только я восстанавливаю дыхание, мой телефон вибрирует, высвечивая сообщения от Луки и Эйдена.

Роман прищуривается и забирает его раньше, чем я успеваю отреагировать, мрачнеет читая.

– «Что, если я пойду на мессу сегодня? Можем поговорить после», – бормочет Роман, вслух читая сообщение Луки. – Уже планируешь встречу с красавчиком?

Я выхватываю телефон у него, бросаю на кровать и раздраженно трясу головой:

– Ты предпочтешь, чтобы я его игнорировала? После того, что ты сделал прошлой ночью? Последнее, что нужно нам обоим, это слух о том, что между нами что-то есть, отец.

Он выглядит так, будто собирается спорить, но молчит, разглядывая меня так пристально, что кожу покалывает.

– Мне нравится, как ты выглядишь в моей рубашке, – шепчет он, почти улыбаясь, когда мои щеки теплеют.

– Не привыкай к этому, – возражаю я, проходя мимо. – Я воняю рвотой, и уже почти полдень. Мне нужно помыться перед мессой. Это день службы у нас обоих, отец, – добавляю я с усмешкой, прикидываясь, что меня тошнит, когда сую палец в горло.

Я шагаю к ближайшей двери и понимаю, что она заперта.

– Это не ванная, – говорит Роман, довольная улыбка появляется на его лице, когда он кивает на дверь рядом. – Тебе туда.

Я смотрю на запертую дверь, потом на него:

– А что там за черт?

– То, к чему ты не готова, – фыркает он, толчком открывая дверь ванной. – Я сложил твои вещи в стирку. Они должны высохнуть к тому времени, как ты выйдешь из душа.

Я захожу в комнату. Ванная безупречна, и это почти нервирует. Белая плитка сияет под мягким светом, воздух слегка пахнет мылом и антисептиком. Это место отражает необходимость в порядке и контроле – все тщательно выстроено, ни следа бардака. Лейка душа, наполированная до блеска, стоит наготове, будто ожидая какой-то беззвучной команды, и аккуратно сложенные на полке полотенца рассказывают о человеке, поддерживающем строгую дисциплину во всех аспектах своей жизни.

Кое-кто здесь чуточку контрол-фрик.

– Оставлю тебя. Нечего обсуждать прошлую ночь, – бормочет он, сделав шаг назад, хотя его глаза вспыхивают чем-то, что он напряженно пытается подавить.

– Точно, – шепчу я, сражаясь с желанием потерять себя в том, как хорошо он выглядит, весь – сдерживаемая сила и закипающее напряжение под маской спокойствия.

Я беру полу его рубашки и стягиваю ее через голову; прохладный воздух касается моей кожи. Его челюсть сжимается, и жилка бьется, когда он заставляет свой взгляд держаться выше моих плеч. Я передаю ему рубашку, потом медленно снимаю белье, намеренно нагибаясь и открывая ему вид, который он не сможет игнорировать. Пропуская волосы сквозь пальцы, я замечаю, что он все еще смотрит мне в глаза, его выдержка ослабевает с каждым моим шагом.

Когда мои руки задевают его ширинку, я чувствую напряжение, звенящее в нем, едва сдерживаемое под спокойным фасадом.

– Твои губы говорят одно, Роман, – шепчу я, наклоняясь ровно так, как нужно, – но твое тело говорит мне совсем другое.

Его рука сжимается на задней части моей шеи сильно, но не грубо, будто бы он застыл между своим долгом и своими желаниями.

– А-а-а, – прерываю его я, мой взгляд падает на кольцо на его руке. – Кольцо все еще на вас, отец.

Я снимаю его руку с себя, не отводя взгляда, бросая вызов перед тем, как войти в душ, оставив дверь приоткрытой.

Пар от горячей воды начинает заполнять комнату, и жар гармонирует со звоном возбуждения в моих венах. Я жду услышать любой знак того, что он готов разрушить стены, за которыми прячется, или он отступит в суровую безопасность отрицания, которой он надеется оградить себя от того, что растет между нами. Секунды превращаются в минуты, и, похоже, он сделал свой выбор.

* * *

Пока я намыливаю волосы, события прошлой ночи растворяются, исчезая с пеной, спиралью уходящей в сток. Теплый водопад из огромной душевой лейки окружает меня как нежное объятие, которое успокаивает и очищает. Когда я веду мылом по своему телу, свежие порезы щиплет, и я шиплю от боли.

Я броcаю взгляд на дверь, оставленную приоткрытой, чтобы посмотреть, поддастся ли Роман желанию, которое, я точно знаю, он чувствует так же сильно, как и я. Но он не поддается. Мое возбуждение, кипевшее под кожей, теперь превращается в ничто, испаряется, когда вода становится холодной.

Я выключаю воду и тянусь за полотенцем, мои мысли – спутанная сеть неопределенности, повторяющегося сомнения в его глазах, сдержанности в его движениях.

Все это бессмысленно.

Он привел меня сюда, чтобы держать подальше от родителей.

Когда я выхожу из ванной, плотно обернув полотенце вокруг себя, мое дыхание сбивается от открывшегося вида. Спинные мышцы Романа напрягаются, когда он завязывает узел, веревки надежно натянуты на его кровати. Дверь в загадочную комнату чуть приоткрыта, намекая на тайны, которые мне недоступны.

Две толстых плетеных веревки тянутся от углов изголовья кровати, их грубые волокна хорошо видны на темном дереве. Каждая веревка оканчивается парой металлических наручников, их холодная сталь сияет в тусклом свете, открытая, будто бы желающая сомкнуться. Наручники слегка покачиваются, молчаливое обещание того, что может случиться; их вес тянет веревки.

Только повязка на глаза, черная как ночь и гладкая как шелк, лежит на подушках. Она положена туда с нарочитой аккуратностью, приглашение то ли поддаться искушению, то ли сдаться на милость – или проверка, брошенный вызов: смогу ли я перейти границу его самообладания.

Воздух в комнате холоден, слишком холоден, отчего моя кожа идет мурашками. Но я дрожу не только из-за температуры. Это острое предвкушение пронизывает меня, напряжение электрического тока, которое гудит между нами, притягивая ближе с каждым вдохом. Я чувствую, будто комната затаила дыхание, будто бы сами стены были посвящены в тайну, о которой мы оба не могли заговорить.

– Что же ты теперь такая тихая? – голос Романа пронзает комнату, в нем нет обычной игривости. Его слова серьезны и будто провоцируют меня на то, чтобы ответить и перейти созданную им границу.

Повернувшись, он кладет кольцо на прикроватную тумбочку рядом с распятием, которое носил всего несколько мгновений назад.

– Иди сюда, Иден, – шепчет он, вибрация его низкого и властного голоса заставляет меня вздрогнуть. Он садится на краю кровати, выпуклость в его штанах заметна даже оттуда, где я стою. – Если только ты не боишься.

Нарочито медленно я приближаюсь к нему, чувствуя, как холодный воздух овевает мою кожу, когда полотенце развязывается и падает на пол, собираясь у моих ног. Расстояние между нами уменьшается, и я чувствую тепло, исходящее от его тела, когда встаю рядом. Мое дыхание сбивается, когда я готовлюсь оседлать его колено, уже представляя прикосновение его губ к моей коже.

Прежде чем я успеваю устроиться на нем, его руки сжимают меня – не ласково, а крепко, заставая меня врасплох. Он толкает меня на кровать, не разжимая хватки, его тело прижимает мое. Напряженный член прижимается сквозь штаны к моему бедру – ясный признак желания, которое он едва сдерживает.

Его рука сжимается вокруг моего горла: недостаточно, чтобы причинить боль, но достаточно, чтобы удержать меня, его большой палец проводит по пульсирующей вене. Его язык медленно проводит обжигающую дорожку по моей шее, каждый поцелуй – клеймо, выжженное на моей коже. Когда он добирается до моего уха, его горячее дыхание посылает мурашки по спине.

– Если ты правда хочешь меня, Иден, – шепчет он, его голос – хриплый скрежет, от которого вибрирует мочка моего уха, прежде чем он ее резко прикусывает, посылая вспышку удовольствия по моему телу. – То нам нужно будет подготовить твою прелестную киску к этому, чтобы ты могла ходить, когда я закончу. Я не буду нежным. Пойми это сейчас, перед тем, как мы продолжим.

Его слова ошеломляют меня, необузданный страх переплетается с возбуждением в моей груди. Прежде чем я успеваю ответить, он отточенными движениями защелкивает наручники на моих запястьях. Металл впивается в мою кожу, когда он их затягивает; мои руки заведены за голову, я обнажена и беззащитна перед ним.

Веревки, бывшие абстрактной возможностью, теперь привязывают меня к кровати, холодная сталь наручников резко контрастирует с жаром, собирающимся в низу моего живота. Его глаза затуманиваются от страсти, когда он смотрит на меня сверху: исчезли всякие следы сдержанности, сменившись голодом, который одновременно пугает и будоражит меня.

Я чувствую пульсацию предвкушения, напряжение между нами доходит до крайности, когда самообладание Романа отступает все дальше с каждым его вдохом. Он больше не собранный священник и не человек, который принес меня сюда, чтобы защитить от внешнего мира. Здесь, сейчас, он – что-то совершенно иное: нечто дикое; нечто, что я, может быть, не готова встретить, но перед чем не могу устоять.

– Роман… – начинаю я, но мои слова обрываются, когда его пальцы сжимают мои соски, резкие пощипывания посылают разряды удовольствия по моему телу. Мой голос превращается во вздох, любой протест стихает, не сорвавшись с губ.

– Не разговаривай, – приказывает он, и его тон не оставляет места для сопротивления. Он крепко держит мои ноги и не отпускает, когда застегивает оковы на щиколотках, затягивая их так, что я чувствую напряжение в мышцах. Он переворачивает меня на живот, мои щиколотки разведены так широко, что я полностью обнажена и уязвима перед ним.

Мои ягодицы полностью видны ему. Лицом я вжимаюсь в его мягкие простыни, его запах окружает меня, дурманящий и подавляющий. Поза унизительна, однако есть что-то привлекательное в беспомощности, в том, как он завладел контролем, оставив меня надеяться на его милость.

– Что ты делаешь? – получается спросить у меня, мой голос дрожит от смеси боязни и возбуждения, которая распространяется по мне как пламя. Я чувствую его позади себя, его присутствие – подавляющее и властное. Он еще не снял штаны, его тяжелое тело прижимает меня к кровати, его дыхание обжигает ухо, когда он наклоняется ближе.

– Я перестану, когда ты закончишь Аве Марию, – шепчет он, его голос – темный и полный обещаний.

– Перестанешь делать что? – спрашиваю я, но прежде, чем я могу понять, что он имеет в виду, взятая с подушки повязка ложится мне на глаза, погружая во тьму. Потеря зрения усиливает остальные мои чувства, и я ощущаю нарастающее напряжение в себе; каждый звук, каждое прикосновение становятся ярче.

– Ты поймешь, – шепчет он, его голос – мучительная угроза, которая посылает мурашки по моей спине. Его рука оглаживает изгиб моих ягодиц, сперва нежно, дразняще. Мое тело отвечает инстинктивно: моя киска начинает пульсировать от желания ощутить его пальцы, его член – что угодно, что принадлежит Роману.