Текст книги "Прости меня, отец"

Автор книги: Катерина Сент-Клер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 22 страниц)

Глава XX
Роман

Я спланировал все.

Дэвид Фолкнер умрет медленной, мучительной смертью.

Настолько жестокой, что сам Тед Банди мог бы взять пример.

Прошло четыре дня с тех пор, как Дэвид вытащил ее из церкви, оставляя на ее коже раны, о которых я не могу забыть. И что я сделал? Я просто стоял, парализованный страхом: что было бы, если бы все увидели мое вмешательство? Увидели, насколько она дорога мне, как далеко все зашло? Иден – моя самая большая слабость, моя единственная настоящая уязвимость. Если приход когда-либо узнает, я потеряю все: мое место, мое призвание, жизнь, которую я построил. Меня лишат сана, и все, для чего я так долго работал, рассыплется. Но что хуже всего? Я позволил ему причинить ей боль и ничего не сделал.

Все эти четыре дня она совершенно избегала церкви. Я знаю это, потому что я следил, присматривал на расстоянии. Она лгала отцу, говорила, что отбывает положенные часы, а я поддерживал эту ложь каждый раз, когда он спрашивал, как идут занятия. Мысль о том, что случится, узнай он правду, заставляет кровь стыть в жилах.

И еще этот Лука – поджидающий ее на парковке после смены, сжимающий в объятиях, прижимающий лед к фингалу под ее глазом. Видеть, как он утешает ее, знать, что эта отметина даже не должна существовать, – все это наполняло меня жгучей ревностью и сожалением. Это я должен обнимать и защищать ее. Но все, что я могу сделать, – смотреть издали, преследуемый собственной трусостью.

Это должен быть я.

Это пытка, это добровольное отстранение от единственного человека, которого я хочу защитить больше, чем что-либо еще. Каждый день я понимаю, что возвращаюсь к ней, изобретая поводы, чтобы пройти мимо ее работы, скрыться в тенях, откуда я могу наблюдать. Я смотрю, как она смеется рядом с Эйденом, огонь в ее глазах потускнел, но не потух, несмотря на боль. И каждый раз, когда я вижу руку Луки на ее плече, легкую улыбку этого идиота, когда он пытается утешить ее, я чувствую гнев, который едва могу сдержать.

Но какое право я имею чувствовать что-либо? Это я просто стоял рядом, когда отец причинял ей боль, я не смог защитить ее, когда она нуждалась во мне больше всего. Это я боюсь показать миру, насколько она мне дорога, признать, что она значит для меня больше, чем что-либо еще в этом бесцветном существовании, которое я избрал для себя.

Последнее, что мне было нужно, это чтобы Иден увидела эту папку. Она не должна была знать, не должна была видеть темную изнанку этого города. Но теперь она знает, и я не могу перестать думать об этом.

Я провожу кольцом по кафедре, холодный металл заземляет меня в это мгновение беспомощности. Я бросаю взгляд на часы – девять пятьдесят вечера. Десять минут до того, как мне придется встать перед приходом, людьми, на которых я едва могу смотреть, не то что проповедовать им. Они омерзительны мне, каждый из них, но я играю свою роль, потому что от меня этого ждут.

Если бы Дэвид не заключил со мной тот договор, если бы он не поклялся, что я буду тем, кто наставляет Иден, я разорвал бы его на части в ту же секунду, как он поднял руку на нее. Но мне пришлось отступить, пришлось играть в эту извращенную игру, чтобы защитить ее. Чтобы понять, что за херня происходит с этими детьми. Единственная причина, по которой он не наказал ее сильнее, состоит в том, что он до сих пор верит, что она несет службу при мне, и я сделал все, что в моих силах, чтобы поддержать эту ложь.

После того, как он выволок ее из церкви и причинил ей боль на парковке, ему хватило духу извиниться передо мной, будто бы это могло отменить нанесенные раны. Он поклялся, что больше не прикоснется к ней, что оставит наказания мне, как будто бы от этого станет лучше.

Так что я порезал ему шины. Это было единственное, что я мог сделать, чтобы выразить гнев, кипящий во мне, единственный способ, которым я мог заставить его заплатить, не выдавая себя. Но этого было недостаточно. Ничто не кажется достаточным, когда я вижу порезы на ее руках, свежие и неровные, свидетельство боли, которую она перенесла. И все, о чем я могу думать – о том, что я подвел ее.

В ту же минуту, когда я увидел кровь на его ключах от машины, я понял, что должен уйти – мне пришлось заставить себя уйти прежде, чем весь приход увидит, как я убиваю человека средь бела дня. Желание разорвать его было почти невыносимым, но я смог удержаться, пусть и с трудом.

С тех пор мой телефон молчал. Мои простыни еще сохраняли ее призрачный аромат, жестокое напоминание о том, что я потерял. Даже сейчас, сидя здесь, я не перестаю думать, сколько времени в итоге Лука провел с ней. Желание посмотреть, что с ней, усиливается с каждой минутой. Я хочу убедиться, что она отправится домой со своей вечерней смены в безопасности, хочу знать, что она в порядке, но я остаюсь на месте, борясь с собственными демонами.

Каждую ночь я паркуюсь рядом с ее домом, осторожно соблюдая дистанцию. Я внимательно наблюдаю, готовый вмешаться, как только что-то пойдет не так. Это добровольное бдение – извращенное наказание, но только оно не дает мне сойти с ума. Дать ранить ее на моих глазах – хуже, чем любой грех, который я мог бы совершить. Это предательство всего, что я клялся защищать – хуже, чем служба самому дьяволу.

Покаяние не приносит облегчения. Молитвы, которые когда-то приносили покой, теперь только подкармливают вину. В своей жизни я совершил много ошибок, но ни одна не была такой огромной, как та, что я совершил во вторник.

Я бросаю взгляд вниз, на подробный план перед собой – набросок отмщения, который я дорабатывал с тех пор, как Дэвид Фолкнер поднял на нее свою грязную руку. Мои демоны, которых он выпустил на волю, рыскают по тому самому месту, где стою я, превращая собор в нечто, далекое от святости. Они шепчут мне, уговаривая сделать то, что должно.

Я хочу видеть, как все они сгорят. Я хочу увидеть, как это место, этот извращенный культ, поглотит пламя – и она будет рядом со мной, свободная от оков, которые сдерживают нас обоих.

– Роман, – зовет отец Зои, прерывая мою мрачную фантазию. Моя рука движется быстро, пряча бумагу, пока я бегло осматриваю его, пытаясь подавить раздражение в себе.

– Я Сет, кажется, нас толком и не познакомили, – он протягивает мне руку с натужной улыбкой.

– Действительно, – бормочу я, осматривая храм в поисках какого угодно знака присутствия других членов этого проклятого культа, надеясь найти что-то – что угодно, – что отвлечет меня от желчи, подступающей к горлу.

– Первое собрание? – спрашивает он, пытаясь завязать разговор, его тон искренний, но раздражающий.

– Да. Это так заметно? – отвечаю я с напряженной улыбкой и выдавливаю смешок, который звучит так же пусто, как и ощущается. Он нервно хмыкает в ответ, явно обеспокоенный моим поведением.

Скрестив руки на груди, он рассматривает церковь, потом вновь смотрит на меня.

– Жалко, что так вышло с дочкой Фолкнера во вторник, – вздыхает он, коротко встречаясь со мной взглядом, прежде чем посмотреть в сторону. – Еще одна истерика, и Дэвид может заменить Зои на Иден в этом аукционе…

Что-то ломается во мне, нить, которую натягивали слишком сильно и слишком долго, наконец рвется. Прежде чем я успеваю остановить себя, слова, холодные и смертоносные, вырываются наружу:

– Если ты еще раз заговоришь об этом, я тебя убью.

Воздух между нами холодеет, Сет замолкает на середине фразы, и с его лица сходит краска. Он таращится на меня огромными глазами, не в силах осознать то, что я сейчас сказал:

– Отец, я…

– Хоть раз, блять, скажи ее имя или даже намекни, что кто-то из вас, больных ублюдков, прикоснется к ней, и я размозжу твой череп об пол, – жутко и едва слышно шепчу я, медленно поворачиваясь к нему.

Замешательство Сета становится ощутимым, когда он делает шаг назад, и его напускная храбрость испаряется.

– Дэвид сказал, что ты один из нас…

– Неужели? – я наклоняю голову в сторону, позволяя глубоко укоренившейся внутри меня ненависти выбраться на поверхность. – А сказал ли он, что растлевает своего сына и ебет твою жену, когда тебя нет дома?

Я многое узнал об этих людях – больше, чем они могут представить.

У них свои способы. У меня свои.

– Так ты, мать его, не последователь…

– Нет, – признаю я, намеренно медленно спускаясь за ним по ступенькам. – Но Дэвид Фолкнер тесно связан с тем, о ком я забочусь больше, чем о чем-либо еще, и поэтому ты, Сет, будешь моими глазами и ушами, – улыбаюсь я, протянув руку к кафедре, чтобы взять толстую папку, которую я приготовил.

Сет трясет головой, опустив взгляд в поисках выхода.

– С какого хрена я буду тебе помогать? – бормочет он, и его голос выдает нарастающий внутри страх.

Я бросаю ему бумаги и наблюдаю, как они планируют на землю у его ног.

– У меня все это есть в облаке, готовое отправиться к моему другу, тесно связанному с ФБР. Дэвид был умен – он привязал к твоему имени все машины, которые перевозили детей. Все ведет к тебе, Сет. Так что ты поможешь мне найти бумаги, ведущие прямо к Дэвиду, Кевину и кому бы то ни было еще, замешанному в этой ебаной херне, – шиплю я, мои слова источают презрение. – Подними руку на Зои или хотя бы подумай об Иден – я отправлю все это и убью тебя даже раньше, чем МВБ выбьет твою дверь, – усмехаюсь я, и угроза тяжело повисает в воздухе между нами.

– Господи Иисусе, – голос Сета дрожит, но я прерываю его, мгновенно сокращая расстояние между нами.

– Нет никакого Иисуса, Сет. Только я, – бросаю я, наблюдая, как он дергается, когда я втыкаю острие маленького ножа для писем ровно под его ребрами и холодный металл легко проникает в его плоть. – Один поворот моего запястья, и ты умрешь, не доехав до госпиталя. Прием, который я узнал во втором своем походе за рубеж. Но, если ты не откроешь рта до конца собрания, я любезно помогу тебе его достать.

Я расправляю его пиджак поверх раны, и темная ткань скрывает свидетельство нашего разговора.

– А теперь будь хорошим прихожанином и заткнись нахрен.

Забрав у него бумаги, я кладу их назад в папку на кафедре, выдавливая улыбку, когда остальные начинают заполнять пространство. Сет стоит рядом с бледным и напряженным лицом, но молчит.

Дэвид заходит первым, и от его присутствия в зале будто становится темнее. Он похлопывает Сета по спине, не замечая ужаса в его глазах.

– Как ты, Сет? – спрашивает Дэвид, пройдя мимо меня и даже не взглянув. Я не отвожу глаз от Сета, высматривая любой знак измены.

Сет колеблется, скорее всего, просчитывая свои шансы на выживание, перед тем, как выдавить улыбку.

– Лучше, чем когда-либо, Дэвид, – отвечает он напряженно, но достаточно правдоподобно. – Везет же мне, – добавляет он с усмешкой, которая не достигает его глаз.

Дэвид поворачивается ко мне, полностью игнорируя Сета, теперь он сосредоточен лишь на задаче. Есть что-то в том, как Сет смотрит на него, – долгий взгляд, который Дэвид, слишком занятый собой, даже не замечает.

Они все пожалеют, что когда-либо знали Дэвида Фолкнера.

– Отец Брайар? – голос Дэвида проникает в мои мысли, его высокомерие просто требует наказания. – Готовы начать?

Я выдавливаю улыбку, поправляя воротник отработанным движением:

– Разумеется.

* * *

Все садятся вокруг сосуда со святой водой. Происходящее напоминает сцену из фильма ужасов. Мужчины и женщины передают друг другу список присутствующих, бесстыже попивая церковное вино из тех же чаш, что используются для Причастия. Никакого уважения к символам, никакого почтения к крови Христа, которой они наслаждаются как голодные комары, присосавшиеся к вене. Их жадные рты оскверняют священный ритуал, и это зрелище заставляет меня содрогнуться.

Нетрудно заметить, что я – самый молодой в этой группе извращенцев. Сет держится рядом со мной, его дыхание неглубокое, а лицо бледное. Я готов наклониться и повернуть нож для писем, который спрятал под его пиджаком, при малейшей провокации.

Я здесь ради сведений.

Я здесь, чтобы защитить Иден.

Чем ближе я подберусь, тем проще будет уничтожить все это.

Найдя телефон в кармане, я нажимаю кнопку записи и кладу его так, чтобы было слышно все. Я молюсь, чтобы этого было достаточно; молюсь, чтобы собрать достаточно улик и раскрыть их.

– Итак, как вы знаете, Роман занял место дорогого отца Кевина и был только рад заполнить пустоту, которую тот оставил после себя, – самодовольно улыбается Дэвид, а остальные поднимают свои чаши в пьяном тосте, их руки неловко, вежливо аплодируют.

Больные ублюдки.

Я через силу улыбаюсь, откинувшись в кресле с точно просчитанной легкостью.

– Для меня честь, что вы все приветствуете меня столь радушно, – усмехаюсь я, бросая взгляд на Сета, который с трудом скрывает болезненные вздохи. Его лицо кривится от усилия, и, несмотря на все остальное, его дискомфорт кажется мне забавным.

– У отца Брайара особенная связь с моей семьей, – продолжает Дэвид, играя роль обеспокоенного отца. – Как вы все знаете, у моей Иден опять случился приступ истерики, и она едва не устроила сцену…

Держись, Роман.

Я впиваюсь ногтями в свои бедра, чтобы успокоиться, несмотря на гнев, который угрожает поглотить меня. Я не могу потерять контроль сейчас. Не здесь.

– Несмотря на то что Роман много трудился для того, чтобы научить ее послушанию, ее близость к дьяволу принесла много трудностей всей моей семье. Я всегда был сосредоточен на сыне. Мой отцовский долг – защитить его от темных…

Его слова превращаются в шум, и я прикладываю все силы, чтобы сохранить спокойствие. Мысли в моей голове становятся все быстрее с каждой ложью, которую он плетет, с каждой правдой, которую он извращает, чтобы выставить себя жертвой, а Иден – чудовищем. Этой же ложью он оправдывает жуткие вещи, которые делает с обоими своими детьми.

Они все заплатят за содеянное.

И первым будет Дэвид Фолкнер.

– Учитывая, что Иден постоянно пренебрегает своей верой, я особенно благодарен за послушание, которое Роман прививает ей, – говорит Дэвид тоном, полным фальшивой признательности. – Ей был необходим кто-то, кто напомнит ей о ее месте, и попытки Романа наставить ее на путь истинный не прошли незамеченными, – он улыбается, приподнимая свой бокал по направлению ко мне. Воздух между нами накаляется от напряжения, когда он наклоняется, а глаза блестят злорадством.

– Поэтому сегодня я попрошу тебя только об одном, – он осматривает меня, будто бы оценивая как противника. – Всели в мою дочь Страх Божий, Роман. Дай ей причину бояться Его силы, – предупреждает Дэвид, нарочито отпивая из своего бокала. – Или же, разумеется, мне придется сделать это самому.

Наши взгляды встречаются в безмолвной битве за главенство, воздух между нами потрескивает от непроизнесенных угроз.

– Ты сомневаешься в моих силах, Дэвид? – говорю я беззаботно, почти весело, хотя в его выражении нет и намека на шутку.

Улыбка Дэвида превращается в что-то более холодное, расчетливое.

– Я хочу верить, что ты действительно наказываешь мою дочь за ее заигрывания с дьяволом. Но если я услышу, что ты пошел путем порока вместе с ней, что ж, нам придется пересмотреть договор, – говорит он, его голос полон слабо скрываемого снисхождения. – Я хочу верить, что ты сорвался на Зака не потому, что хотел защитить Иден, – добавляет он, прищуриваясь.

Ебаная крыса. Зак побежал к Дэвиду, как только я утратил бдительность. Мне придется разобраться с ним позже – помоги ему Господь, если мы когда-либо еще останемся наедине.

– Вы должны знать лучше, чем кто-либо, отец, женщины – это искушение. Если бы вы занимались с моей дочерью чем-то еще, кроме уроков послушания и набожности, вы бы извратили саму природу кольца, которое носите на пальце.

– Это звучит так, будто ты обвиняешь меня в чем-то, Дэвид, – бормочу я, и на его лицо наконец возвращается улыбка. Это улыбка человека, который думает, что победил, думает, что загнал меня в угол.

– Я знаю свою дочь, отец. Она нецеломудренная женщина, – шепчет Дэвид, наклоняясь ближе. – Считай это дружеским предупреждением от мужчины мужчине.

Когда он отворачивается, я вижу истину во всей красе. Он подозревает нас с Иден. Все это собрание, каждое произнесенное им слово – лишь способ крепче затянуть веревку на моей шее.

Остаток собрания проходит в унылом гуле разговоров на заднем плане. Они говорят загадочно, намеренно не посвящая меня в местонахождение детей.

Когда группа переходит от деловых разговоров к болтовне, я ловлю взгляд Сета, он выглядит настороженным.

– Чего он хочет от Иден? – спрашиваю я вполголоса.

– Полного подчинения, – пожимает плечами Сет и бормочет, опустив глаза.

Я сжимаю края стула, заставляя себя сохранять спокойствие.

– У нее не было крови, – лгу я, говоря немного громче, чтобы все могли услышать, подыгрывая Дэвиду с его больной историей. Я поворачиваюсь к нему, мое лицо безразлично.

– Ты утверждаешь, что она несет в себе грех, тогда как она невинна как Богоматерь.

– Девственница? – раздумывает Дэвид, его тон меняется, как будто он видит Иден в ином свете, как будто пересчитывает ее ценность. Он присоединяется к разговору, задумчиво прищурившись.

– Да, – говорю я, медленно вставая; стул скребет ножками по полу. – Полагаю, ценник и описание не слишком подходят ни ей, ни Зои.

– Можете ли вы доказать, что она все еще носит в себе свет Марии? – спрашивает Дэвид, его голос раздается низким рокотом в притихшей комнате. – Можете ли вы доказать, что она не только покорна, но и непорочна?

Я спешно ищу ответ, который не заведет меня в ловушку.

Мысль о том, чтобы сделать что-то столь нездоровое, вызывает тошноту, но я знаю, что сейчас не могу позволить себе слабость.

Я постукиваю ногой, выигрывая время, медленно качаю головой, будто бы взвешивая, насколько это вообще возможно.

– И если я смогу, ее не выставят на торги? – спрашиваю я, мой ровный голос скрывает бурю, начинающуюся внутри. Дэвид наклоняет голову в сторону, прищуривается, обдумывая мое предложение.

– Если вы сможете доказать это, – шепчет он, его голос полон сомнения. – Тогда да. Ей не место на торгах.

Я медленно киваю, натянутая улыбка не достигает моих глаз.

Все это ради зрелища. Он думает, что я не смогу доказать это. Он думает, что уже выиграл.

– Хорошо, – говорю я с ухмылкой и протягиваю руку. – Если я не прав, делай с ней что хочешь.

Дэвид колеблется всего лишь одно мгновение, прежде чем сжать мою ладонь. Крепко, почти кроша кости; притянув меня ближе, он касается губами уха. От его скользких слов мороз идет по коже:

– Если я узнаю, что ты не один из нас и ты развращаешь душу моей дочери своей ересью, я заставлю тебя смотреть на ее продажу, от начала до конца. Я могу унюхать еретика за милю, Роман, и твою вонь ни с чем не спутаешь. Я омыл свои руки в святой воде этой церкви и с удовольствием утоплю тебя в ней, если узнаю, что ты сбиваешь ее с пути.

Он отпускает меня, и угроза повисает между нами как клинок, готовый ударить. Затем, словно щелкнув переключателем, он вновь принимает свой очаровательный облик, прощается улыбкой, в то время как остальные начинают расходиться. Но, когда двери закрываются за ним, напряжение не спадает – становится сильнее, душит меня как петля.

В своей жизни я смотрел в глаза многим демонам. Но никогда не думал, что посмотрю в лицо самому дьяволу.

Новое намерение укрепляется во мне, холодное и несгибаемое. Он недооценил меня. Они все. И это приведет их к краху.

Комната пустеет, и я остаюсь наедине со своими мыслями. Но медлить нет времени. Я слышу тиканье часов, с каждым щелчком они приближают момент, когда все обострится до предела.

Дьявол может считать, что победил в этот раз, но еще есть карты, которые я могу разыграть.

Я делаю глубокий вдох, готовя себя к тому, что должно случиться. Приближается последний акт, и когда он наступит, я буду готов.

Пусть он придет. Пусть они все придут. Я разрушу весь этот проклятый дом.

Глава XXI
Иден

Собор возвышается впереди, его высокие шпили протыкают закатное небо, когда я заезжаю на практически пустынную парковку. Прошло три недели с тех пор, как все покатилось под откос, – с тех пор, как я выступила против отца и порвала с Романом. Три недели, что я пытаюсь уберечь моего брата от отцовского гнева. Три недели, что я притворяюсь, будто присутствие Луки в моей жизни – больше, чем попытка стать нормальной.

4Runner Романа припаркован рядом со входом – единственная машина в пределах видимости. Ее вид одновременно успокаивает и тревожит, учитывая то, что произойдет дальше. Я выхожу из машины, прохладный вечерний воздух ласкает мою кожу, посылая мурашки по спине. Мои руки сильнее сжимают края рубашки Романа, натягивая ее, будто бы она могла защитить меня от ответов, за которыми я пришла. Ткань еще пахнет им, сладостно-горькое напоминание о человеке, который стал одновременно моим спасителем и мучителем.

Я иду к большим деревянным дверям храма, стук моих каблуков эхом отдается в безмолвии. Дома все изменилось. Эйден притих и стал более замкнутым. Мой отец не поднимал на меня руку с того дня, но его внимание сместилось – теперь он сосредоточен на мне и более-менее оставил Эйдена в покое. Но я знаю, что это временно. Он все еще в опасности, просто пока что вне поля зрения моего отца.

Лука прилагает усилия, упорно делая себя частью моей жизни после того, как извинился за то, как он вел себя со мной после выходки Романа у водохранилища, и я сделала вид, что простила его. Но это не отношения. Это пластырь на ране, которую оставил Роман.

Деревянные двери храма тяжелы и не сразу поддаются, когда я пытаюсь их открыть. Сегодня внутри здание больше походит на крепость, чем на святилище. Тусклый свет единственной лампы в кабинете в конце коридора отбрасывает длинные тени, усиливая давящее ощущение от пространства. Каждый шаг к кабинету дается тяжелее, будто бы воздух загустевает вокруг меня, отягченный вопросами, которые горели в моем уме.

Почему Роман лгал моему отцу, говорил, что я хожу на службу, когда мы оба знаем, что это не так? Что на самом деле связывает их с отцом и что он знает о темных тайнах, скрытых в папке, которую я нашла? И почему после всего случившегося я не могу его отпустить?

Мое сердце гулко бьется, когда я захожу внутрь, пристально рассматривая хаос перед собой. Тихий щелчок закрывающейся позади меня двери эхом отдается в тишине, и я знаю, что теперь нет дороги назад. Голос Романа, низкий и усталый, прерывает тишину, вытаскивая меня из моих мыслей.

– Иден, – шепчет он, как будто произносит мое имя впервые.

Я медленно поворачиваюсь и встречаюсь с его усталыми глазами. На мгновение все невысказанное повисает между нами. Комната кажется слишком маленькой, слишком тесной для того, что сейчас произойдет.

– Мне нужны ответы, Роман, – говорю я, мой голос дрожит под весом того, о чем я собираюсь спросить. – Мне нужно знать, что происходит на самом деле.

Я останавливаю взгляд на его замусоренном столе. Бумаги разбросаны по нему как попало, неожиданно видеть такой беспорядок у человека, который обыкновенно держит все под контролем. Мой взгляд следует дальше, подмечая детали: слабый запах старой кожи, потрепанные углы толстой папки и связку ключей, забытую на пачке документов.

Я замечаю блокнот, его страницы заполнены каракулями и заметками, которые почти невозможно разобрать с моего места. В воздухе висит напряжение, ощущается что-то, спрятанное под самой поверхностью. Мои пальцы дергаются, часть меня хочет дотянуться и пролистать страницы, чтобы найти ответы, за которыми я пришла.

– Что это?

– Моя жалкая попытка найти компромат на всех больных ублюдков этого прихода, – шепчет он, перебирая бумаги. – После того собрания в воскресенье стало ясно, что мне нужно сильнее надавить на них…

– Собрание… по поводу детей из той папки, которую я видела? – спрашиваю я, он замирает.

– Они не доверяют мне, Иден. Они не верят, что я один из них, потому что это не так. Знаю, ты уверена, что я часть всего этого, но я клянусь тебе, что единственное, чего я хочу, это увести тебя и тех детей подальше отсюда, – шепчет он, наконец встречая мой взгляд.

– Сделка, которую ты заключил с моим отцом…

– Была нужна, чтобы обеспечить твою безопасность, – шепчет он, повернувшись ко мне. – Он хотел навредить тебе, наказать тебя, и я не собирался позволить этому случиться.

– И поэтому ты ударил меня? – спрашиваю я, растирая предплечья.

– Он должен был думать, что я готов наказать тебя так же, как это сделал бы он, мой ангел, – шепчет он, делая шаг вперед. – Но теперь один из этих высокомерных мудаков-культистов заставил его думать, что наши отношения не так холодны, как он хотел бы.

Я делаю шаг назад, качая головой:

– И что теперь? Он думает, что ты вбиваешь в меня послушание во время службы? Что это за ебанутая логика?

Лицо Романа становится жестче, тени делают его взгляд глубже.

– Он хочет, чтобы ты была такой же покорной, как твоя мать, – горько говорит он. – Он хочет, чтобы ты склонила голову, без вопросов приняла свое место и стала образцом послушания. Он хочет, чтобы я сломил твой дух, сделал тебя чистой в его глазах, очищенной от чего-то, что, как он думает, оскверняет тебя.

От этих слов мороз по коже, но я заставляю себя отстаивать свое.

– А если нет? – я бросаю вызов, делая шаг вперед, желая знать, как далеко это зайдет.

Глаза Романа блестят от опасной смеси желания защитить и гнева.

– Если нет, Иден, ты не хочешь узнать, на что он способен? Но я не позволю этому зайти так далеко. Ты не узнаешь.

Он поднимает руку, чтобы коснуться моего лица, но я отскакиваю и бьюсь позвоночником о край стола.

– Нет, – срываюсь я, мой голос дрожит от страха и гнева. – Не трогай меня так, будто тебе не все равно.

Рука Романа висит в воздухе, он смотрит мне в глаза открыто и настойчиво.

– Мне не все равно, – говорит он, его хриплый голос полон чего-то, что я не могу распознать. – Больше, чем ты можешь представить себе, Иден. Это – желание защитить тебя – разрывает меня на части.

Его признание обрушивается на меня как волна, и какое-то время я не могу подобрать слов. Тяжесть того, что он говорит, что чувствует, давит на меня.

– Это не о тебе, – наконец выговариваю я, мой голос дрожит. – Это о том, чего хочет мой отец, как он пытается контролировать мою жизнь…

Роман делает шаг вперед, не отводя от меня глаз:

– Это обо мне, Иден. О нас. Обо всем, что случилось… Обо всем, что началось в тот день в парке.

Я моргаю, сбитая с толку внезапным переходом.

– В парке? – спрашиваю я еле слышно. – При чем здесь парк?

Его взгляд смягчается, и в первый раз я вижу уязвимость, которую раньше не замечала.

– В тот день в парке, когда я увидел тебя сидящей в одиночестве на скамейке… Я не знал, во что ввязываюсь. Но я знал, даже тогда, что не могу просто пройти мимо.

Воспоминание поднимает что-то из самых глубин, осколок момента, который я пыталась похоронить.

– Ты был там, – шепчу я, когда до меня доходит. – Это ты остановил меня.

Роман кивает, в его выражении смешивается боль и облегчение:

– Я не мог позволить тебе сделать это, Иден. Ни тогда, ни сейчас. Я присматривал за тобой с тех самых пор, пытаясь защитить тебя, пытаясь обезопасить, даже если это означало лгать, даже если это значило пойти против всего, что я должен поддерживать.

Его слова, слишком значительные, повисают в воздухе, и вдруг все приобретает смысл: то, как он вел себя, как прикрывал меня, сила его чувств.

– Почему ты не сказал? – говорю я, голос ломается.

– Я не знал как, – признает он хрипло. – Я не знал, захочешь ли ты вообще это слышать. Но я не мог стоять в стороне и смотреть, как твой отец ломает тебя, Иден. Ты слишком дорога мне, чтобы я позволил этому случиться.

Искренность в его словах задевает что-то глубоко во мне, что-то, о чем я старалась забыть. Я вглядываюсь в его глаза, пытаясь найти хоть какой-то признак обмана, но все, что я вижу, – настоящее, неприкрытое чувство.

– Ты спас меня, – шепчу я еле слышно. – В тот день в парке… ты спас меня.

Рука Романа наконец двигается, осторожно отводя прядь волос от моего лица.

– И я продолжу спасать тебя, Иден, – нежно клянется он. – Пока это необходимо.

Ладонь Романа остается на моей щеке еще мгновение, прежде чем он позволяет ей упасть. Атмосфера между нами меняется, напряжение усиливается, превращаясь во что-то совсем иное – что-то, что искрит от другой энергии.

Я делаю неровный вдох, пытаясь успокоиться, но то, как он смотрит на меня теперь, со смесью беспокойства и чего-то темного, мешает думать трезво. Его взгляд опускается, обводит мое тело, отмечает каждую деталь.

– Иден, – говорит он тихо, его голос низок и полон того, что заставляет мое сердце пропустить удар. – Почему на тебе моя рубашка?

Его вопрос застает меня врасплох, и я инстинктивно заворачиваюсь в ткань сильнее, будто бы это могло защитить меня от его жаркого взгляда.

– Я… я просто взяла первое, что попалось, – заикаюсь я, но ложь не убеждает даже меня саму.

Роман делает шаг вперед, его присутствие ошеломляет.

– Без белья? – шепчет он, в его голосе слышатся опасные нотки. Он протягивает руку, его пальцы легко гладят ткань, прикрывающую мою грудь. – Думаешь, кто-то не разглядит контур твоего прекрасного тела, если посмотрит повнимательнее?

Его большие пальцы обводят изгиб моей груди, прикосновение настолько легкое, что у меня идут мурашки по спине и между ног становится тепло и влажно. Я едва могу дышать – не то что ответить. Пространство между нами будто исчезло, комната уменьшилась лишь до него, до нас.

Мой разум в тумане чувственности и желания. Тяжесть его присутствия, его дурманящий запах, приставший к ткани на мне, – все это переполняет меня.

– Я надеваю ее, когда я… – мой голос затихает, слова застревают в горле, когда его большие пальцы проводят по моим соскам, холодный металл его кольца резко контрастирует с теплом его прикосновения, делая их еще тверже.

– Когда ты что, Иден? – спрашивает он требовательно и вместе с тем мягко, будто давая темное обещание. Его губы касаются чувствительной кожи на моей шее, и он прикусывает ее, слегка посасывает; достаточно, чтобы мое тело плавилось от его прикосновений, каждая мысль была о нем. – Покайся мне, милая, – шепчет он, и слова проходят сквозь меня, заставляя колени подгибаться.

– К-когда я хочу… потрогать себя, – наконец признаюсь я, и признание слетает с моих губ, как тайна, которую я хранила слишком долго. Его губы изгибаются в улыбке победителя, будто он только что выиграл какую-то неизвестную мне игру.

– Нет нужды трогать себя, красавица, – шепчет он, покусывая мочку моего уха, посылая разряды удовольствия сквозь меня. – Не тогда, когда я рядом, – его слова – это приказ, обещание.

Губы Романа в дюйме от моей кожи, тепло его дыхания остается, когда он слегка отстраняется, его взгляд пылкий и упорный. Стук сердца отдается у меня в ушах. Каждое прикосновение его кольца ощущается как клеймо, означающее, что я принадлежу ему.