Текст книги "Кицхен отправляется служить (СИ)"

Автор книги: Карина Демина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 20 страниц)

И судя по ощущениям, не только он.

У нас лишь Киньяр к солнцу врождённый иммунитет имеет. А Киллиан, надо полагать, просто лицо шляпой прикрыл. Мы же вот оба… что сказать, у Карлуши помидорный колёр кожи просвечивал и через пудру с пылью.

У меня, чую, не лучше.

Главное, что на серьёзных магов мы походили ещё меньше, чем Лютик на свинью.

– Стоять, – тощий тип в плаще, накинутом поверх грязной формы, вырос за спиной Карлуши, одной рукой схватив того за плечо, а другой прижав к виску пистоль. – Только дёрнитесь и мозги вылетят… чай посмотрим, кто быстрее, магия или…

Свинья.

Лютик, до того сидевший на руках братца спокойно, как и положено воспитанной свинье-компаньону, повернулся к говорящему.

Вздох. Смазанное движение. И дуло пистоля оказывается в пасти Лютика. А потом раздаётся такой вот отчётливый хруст. И главное, громкий-громкий.

Звук этот заставляет Карлушу вздрогнуть…

С детства он громких звуков боится. И терпеть не может, когда его хватают, особенно грязными руками – вот тут я, каюсь, виновата, хотя и не специально получалось. А руки у грабителя чистыми не были.

И иммунитетом к выбросу тёмной силы он не обладал.

А потому качнулся и рухнул к ногам Карлуши, заставив того поморщиться.

Лютик же, вывернувшись из объятий, кувыркнулся в воздухе и приземлился на все четыре ноги, чтобы юркнуть под телегу. Спустя мгновенье раздался истошный визг:

– Уберите свинью!

– Свинудль! – поправил его Карлуша. – Это благородный свинудль…

Визг перешёл в хрип.

– Бежим! – вопль крысомордого сотряс если не горы, то окрестности. Чахоточный, словно этого и ждавший, во мгновенье ока взлетел в седло.

– Посторонись! – рявкнул он, впечатав каблуки в бока Скотины. И тот не разочаровал, сорвался с места, красивым прыжком перемахнул через последнюю телегу и растворился где-то там, вдали.

Внизу.

В общем, мы уже успели в горы забраться, а потому склон уходил вниз и весьма резко. Фигуры всадника и лошади, что ловко перескакивала с камня на камень, исчезли где-то там, в глубинах пропасти. Только преисполненный ужаса вопль повис над горами.

– Творец, спаси душу его, – Ошин перекрестился.

Меж тем громила попытался направить на нас ружьишко.

– Стоять! Не двигаться!

– Стою, – согласилась я, раздумывая, как быть. Ну, того, с покатушек, Скотина вернёт. Уж когда и в каком состоянии, дело другое, но надеюсь, что живым.

Этот, лежавший, тоже отойдёт к утру. В смысле, в себя вернётся, а не в другом.

Двое.

Трое, если считать того, которого Лютик взял. Выброса, который бывает при смерти, я не ощутила, значит, жив. Надо будет отписаться соседу, поблагодарить за животинку. Реально полезная.

Осталось решить, что с этим-то делать…

– Киньяр, а ты устав дочитал?

– Ещё не успел. Мы… обсуждали другое творчество, – покраснел он.

– То есть, что делать с дезертирами, ты не знаешь.

– В старом уставе рекомендовалось вешать на месте, но мне кажется, что эта мера несколько устарела. Тем более, что в последующих королевских указах всё-таки рекомендуется доставлять оных в расположение ближайшей военной части, чтобы передать командиру…

Чудесно.

Громила пятился. Медленно так, но с каждым шажочком удаляясь от нас. А крысомордого и вовсе рядом не ощущаю.

Непорядок.

– Киллиан, зафиксируй этого, – указала я на громилу.

– Как?

– Не знаю! Как-нибудь! Придумай, ты ж маг…

Бледная тень вынырнула из-под телеги, крутанулась, на миг превратившись в Лютика, а потом рванула по следу. И если тот, другой свин так же нюхлив, как этот, то волкам с медведями я в нашей округе сочувствую.

Ну и трюфелям тоже.

Чуть меньше, правда, чем жертвам прекрасной Анжелины.

– Придумал! – радостно воскликнул Киллиан, и ноги громилы провалились в камень, чтобы в нём застрять. – Теперь он не убежит!

Дезертир завопил и так, что у меня уши заложило. И поняв, что попался, всё-таки выстрелил.

Попытался.

В колбе зашипело, заскворчало, но огненный шар, вылетев из раструба, сперва завис перед лицом бедолаги, а потом бахнул, разлетаясь огненными брызгами.

– Это не я! – сказал Киньяр, пряча руки за спину. – Честно!

Верю.

Горы сотряс очередной вопль. В общем, как-то большего я ожидала от ограбления.

Да и в целом-то. Быстро, нагло, но на диво неорганизованно.

– Ладно… так, Киллиан, надо его как-то из камня выковырять, но так, чтобы не совсем. Чтобы сбежать не мог. Ошин, надо их сложить куда-нибудь…

– Уберите! Уберите эту погань! – крысомордый вынырнул из-за камня, чтобы рухнуть под телегу. Одежда на нём и без того не слишком целая, превратилась в клочья, а на коже появились множественные мелкие порезы…

Покусы?

Главное, что Лютик кружил тут же, то и дело выныривая то справа, то слева. И тогда зубы его грозно клацали, заставляя человека подпрыгивать. При этом голова его ударялась о дно телеги.

– И посадить, – заключила я. – Надо их куда-нибудь посадить, чтобы доставить в крепость.

Глядишь, тогда и начальство подобреет.

Матушки говорили, что начинать знакомство следует с любезности и небольшого приветственного подарка. Сдаётся мне, что этот – в самый раз будет.

Глава 21

Глава 21 Где снова речь заходит о прошлом, и немного – о женском счастье

У него красные глаза с небольшими синяками и мешками под ними, что делало его полюбому человеком Японского происхождения.

Сто один способ вычислить японца.

– … и вот она мне говорит, – Персиваль сидел, оттопырив локоть, отчего поза его казалась бы глупой, если бы не выглядела столь естественной. – Я вас не знаю! А я ей так. Я, мол, прекрасная тэра, тоже вас не знаю! Но это ли не повод познакомиться ближе!

Говорил он громко.

И сразу обо всём.

Честно говоря, сперва это раздражало, а потом Даглас как-то и привык, что ли. Вот как привыкают к звону мошкары или птичьему щебету. Тем паче, что, как и птицам, Персивалю совершенно не нужен был ответ. Хватало время от времени говорить:

– Да ты что…

И Персиваль с радостью рассказывал, что он и как он, и с кем, и сколько раз. Нет, без имён, само собой, но всё одно этакой бурной жизни оставалось лишь позавидовать. Не то, чтобы сам Даглас жил монахом, но вот всё же его романы были мимолётны, скучны и после себя оставляли какое-то острое чувство вины и вместе с тем – разочарования.

– Ух, и хорошо, – Персиваль привстал на стременах и потянулся так, что мундир опасно затрещал. – А есть в этом что-то, дружище Даглас! Согласись!

Даглас согласился.

– Провинция-с… свежий воздух, просторы… наивные девы…

При этом он зажмурился.

Наивных дев в провинции отыскалось, следовало заметить, изрядное количество. И оттого поездка несколько затянулась. Сейчас Даглас понимал, что был весьма оптимистичен в составлении плана, не учёл ни провинциального гостеприимства, ни жадного любопытства до того, как оно там, при дворах.

Ни готовности Персиваля это любопытство удовлетворять.

Причём, будучи почти трезвым поутру, он становился чрезвычайно мил и любезен, расточал комплименты дамам, причём всем, без разбору, вне зависимости от возраста и очарования. Крутил усы, подмигивал и каким-то непостижимым образом очаровывал всех.

И с некоторым, почти искренним смущением, принимал приглашение остаться к завтраку в одном доме.

Во втором – разделить обед.

А ужин так и вовсе святое, особенно, если сопряжён тот был с игрой в карты. Кто в здравом уме, помилуйте, пропустит игру в карты и жаркое из барашка?

– Брось, дружище, – сказал Персиваль шёпотом в первый раз, когда Даглас собрался было отказаться от обеда. – Люди просят. Нехорошо выйдет. Обидятся. А мы хоть пожрём по-человечески… прелестная тэра, не обращайте внимания на этого зануду. Командиру полагается быть строгим и загадочным, дабы тем самым внушать уважение и гневным взглядом пресекать всякую глупость, ежели таковая вдруг зародится в головах подчинённых…

И главное, четвёрка, взятая в сопровождение, тоже ничего не имела против.

Вот и что оставалось Дагласу? В итоге же поездка, которая должна была занять день, растянулась на три. А главное, до поместья Каэр они так и не добрались, зато, кажется, Персиваль нашёл общий язык с тэрой Блум, отчего и не ночевал в выделенных ему покоях.

И настроение его это вот, чудесное, прям с утра было подозрительно. И да, Даглас завидовал. Вот раньше как-то не особо, точнее положению Персиваля завидовал.

Титулу.

Семье и её состоянию. Но это были вещи простые и понятные, а вот сейчас тихо и люто завидовал этой вот способности выразительно глядеть исподлобья, говорить низким мурлычущим голосом и ручку целовать так, что вроде бы и прилично со стороны, но при том на щеках почтенной вдовы проступает какой-то совсем уж девичий румянец. И ведь не нужны поганцу ни стихи, ни шоколад, ни прочие обязательные атрибуты ухаживаний.

– Вот хороший ты парень, Даглас, – Персиваль потряс флягу, в которой оставалось ещё вино. – Только занудный донельзя.

– Почему?

– А я откуда знаю? Это ты мне расскажи, почему… погляди! Красота же! Травка зеленеет, солнышко блестит…

– Ласточка с весною над башкой летит… – вырвалось у Дагласа.

– Поэт, стало быть. Стишки пишешь?

– Где?

– В этой своей тетрадочке.

Сопровождение вежливо отстало, то ли дабы не подслушивать разговоры начальства, то ли чтобы этому начальству на глаза не попадаться лишний раз. Особенно с флягами, в которых, как Даглас подозревал, тоже не вода булькала.

Следовало признать, что подчинённые проводили время куда как веселее.

– Вроде того, – сердце пропустило удар, но Даглас заставил себя ответить. – Мысли. Разные. Иногда вот в голове… то одно крутится, то другое.

– А, у меня тоже бывает по трезвому делу. Прям порой так крутятся, что слышать начинаю.

– Что?

– Бубнёж отцовский. Перси, не пей. Перси, займись делом. Перси, ты наследник, ты должен, – проблеял Персиваль, явно подражая отцу. – Но если принять чуть, то и проходит.

Рецепт был… так себе.

Мягко говоря.

– А почитаешь?

– Что? – Даглас судорожно прижал тетрадь к груди.

– Ну… стихи там.

– Кривые они.

– А хоть какие… слушай, а я знаю, куда мы едем!

– Я тоже знаю, – злиться на Персиваля не получалось категорически. И это тоже было странно донельзя. Однако перемену темы стоило поддержать. – Нам осталось посетить два поместья. Герцога Туара…

– Свинолюба…

– Что?

– Прозвище у него такое. Мне отец рассказывал, ну, раньше, когда ещё нудеть не начал. Он ведь тоже служил в гвардии. До полковника дошёл! – Персиваль поднял палец. – Тогда аккурат война случилась, с танерийцами.

– Знаю. Мой дядя был ранен.

– Мой вовсе там остался, – Персиваль поднял флягу и склонил голову. – Памяти героям.

И выпил.

Впервые, пожалуй, без этой своей бравады, серьёзно. А потому, когда протянул флягу Дагласу, тот не стал отказываться.

Дядя вернулся живым.

Тихим. Задумчивым. Только по ночам орал от ужаса. И крики его сотрясали дом, до икоты пугая Дагласа. Сперва. А потом он привык.

И даже решился спросить, что же это снится такое.

– Ничего не снится. Просто раны, – ответил дядя, криво усмехнувшись. – Заживают плохо. Болят.

У него стали белые глаза, почти прозрачные, и взгляд такой, рассеянный, как будто он смотрел мимо, куда-то вдаль, и видел там что-то, недоступное прочим людям. Но хуже, что война прошлась и по провинции, пусть и самым краем, но обескровив и разорив. И вогнав в новые долги, потому что жить на что-то нужно было.

Дед тогда окончательно слёг.

Дядя… дядя следом. В какой-то день просто не вышел к завтраку. И оказалось, что нужен целитель. И в доме стало тихо, и Даглас, уже подросший, помнил свою растерянность, шёпот матушки, запах её ароматических солей, бледного отца, который заламывал руки. И помнил, как вывел коня, дядиного боевого жеребца, к которому другие боялись подходить. А Даглас вот… конь не был злым. Ему просто нужно было объяснить. И тогда он позволил себя оседлать. И нёсся к городу быстро, быстрее ветра, хотя и сам был уже не молод.

А назад Даглас ехал уже в экипаже целителя, надеясь, что не опоздает.

Дядя прожил ещё семь лет. И каждый год жизни обходился в тысячу золотых, которые пришлось занимать. Но и пускай.

Об этом долге Даглас не жалел.

И его уже почти выплатил.

– Туар вроде как мог и при дворе остаться. Как-никак родич королю… – Персиваль, к счастью, в душу не полез, да и в целом-то ничего, кажется, не заметил.

И к лучшему.

Не стоит обманывать себя заявлениями о дружбе. Нет у Дагласа друзей. И никогда-то не было.

– … но сам на фронт вызвался. Я бы вот тоже пошёл, – Персиваль чуть покачивался в седле. – А там и угораздило. Попали в засаду, в общем, говорят, что не сами собой, а сдали их. Тогда Пятый пехотный почти весь полёг, и кавалерийский тоже. Ну и про Туара думали, что всё… танерийцы магов в живых не оставляют. Да и наши тоже.

Даглас кивнул. Знал.

Да и кто не знал-то?

– Вот… а прошло месяца два и нашли его. Сам к людям вышел. Сперва чуть не прибили, приняли за оборванца. Туар всё это время по лесам скитался. То ли не помнил, кто и откуда, то ли просто вот… бывает, что от контузии мозги наизнанку выворачивает.

Бывает.

Целитель рассказывал. Как-то так получалось, что он, пожилой и спокойный тэр Урхо, разговаривал в основном с Дагласом. И о дяде, и о дедушке.

И о деньгах.

Отец вот страдал. Матушка плакала и тоже страдала. Дед угасал, окончательно утратив интерес к жизни. А кому-то было надо всем этим заниматься. У Дагласа худо-бедно получалось.

– Когда разобрались, что и вправду герцог, а не шпион, доставили во дворец, само собой… в общем, там и выяснилось, что у него с головой беда. Не, не буйный, но вбил себе в голову, что свиньи должны служить в армии.

– Это как?

– Ну, вроде создаст химер, чтоб как свиньи, но здоровые и злые. И чтоб на них огнемёты ставить. И что свиньи умные, хитрые, живучие… что свирепей зверя нет.

– Не скажу, что он не прав.

– Чего? – Персиваль привстал на стременах.

– Ты когда-нибудь с диким кабаном сталкивался?

– Не-а, – Персиваль покачал головой. – Мы на благородную дичь охотимся!

– Олени, что ли?

– А то…

– Олень – это другое. А свинья… матёрый секач и мага положить способен.

– Да ну!

– Ну да, – отозвался Даглас. – Он весит побольше твоего оленя, а нрав такой, что от охотника бегать не станет. Развернётся и на тебя пойдёт. Бивни у секачей острые, они ими землю копают, вот и точат, что твои клинки. Лошади брюхо на раз вспорет. Добавь толстую шкуру, которую не всякая пуля пробьёт. И слой жира под ней. В нём та, что пробьёт, в этом жиру увязнет намертво. Кость черепа толщиной с палец, куда там броне. И живучесть при том удивительная.

– Как-то это звучит… – Персиваль поёжился.

– А то. Ещё они умные. Кабан – не волк, его флажками не обложишь. Сметёт и не заметит. С него станется по дуге охотника обойти и сзади ударить. Так что прав твой герцог.

– Да не мой он… и вообще, я только со слов отца знаю. Он тогда ещё при дворе служил. Ну и говорил, что этот вот герцог, что перемкнуло его крепко на свиньях. Что ни о чём другом говорить не мог. Над ним и начали потешаться. Потом и откровенно. А он бесился и на дуэль, значится, весельчаков, вызывал. А вот как боец он отличный оказался. Только остановиться не умел. Прям как кабан твой… в общем, после пятого трупа король лично запретил ему участвовать в дуэлях. Вроде как война идёт, а маги не врага бьют, а друг друга.

Об этом постановлении, в своё время наделавшем немало шуму, Персиваль читал. И в данном случае, честно говоря, был совершенно с государем согласен. Вопросы чести можно отложить и на послевоенное время. Или вообще решать как-то иначе, что ли.

– Но кличка прижилась. И так-то… народ у нас порой… перебарщивает, – Персиваль покрутил рукой. – Посмеивались. Шуточки шутили… вот… ну он тогда и уехал.

– Сюда.

– Ага. Тут аккурат с Каэрами несчастье приключилось, вот король и отослал, чтоб, значит, за комиссией следил и вообще. Думал, что на свежем воздухе мозги у родственничка нормально заработают. Или просто спровадил от греха подальше. А тот возьми и останься.

Разумно.

Даглас и сам бы остался.

А что, места красивые. И воздух действительно свежий, хороший.

– Усадебку прикупил, обустроил. И в столицу ни ногой. Вот двадцать лет тут и живёт, если не больше. Ты это, только, если чего, про свиней не заговаривай, ладно?

– Не буду, – с лёгкостью пообещал Даглас. В конце концов, он очень надеялся, что разговор не займёт много времени.

А там герцога со всеми его странностями можно будет выкинуть из головы.

– С Каэрами, к слову, тоже всё интересно вышло, – Персиваль явно не собирался замолкать.

– В каком смысле?

– А в прямом. Вот скажи, как они в один день, считай, все и дома оказались? – Персиваль флягу потряс и убрал, не приложившись. – Чтоб… жарко.

– Воду будешь? – Даглас протянул свою, не сомневаясь почти, что Персиваль откажется.

– О! Спасибо, дружище… отец сказывал, что история на диво тёмная. Каэры ж всегда служили Короне. Тем и держались. Она защищала их. А они, стало быть, границы державы. Боевые некроманты – это ж тебе не кот чихнул! И тут война война, пусть который год кряду, пусть уже и вялая, и все говорят, что того и гляди мир заключат.

Но пока ещё мира нет, а война, хоть и вялая, но идёт. Боевые же некроманты, вместо того, чтобы отправиться на фронт, где им самое место, собираются всей семьёй в усадьбе?

Действительно, странно.

Очень.

Праздновали что? Но что?

– А он не говорил, – осторожно поинтересовался Даглас. – Почему так вышло?

– Так-то мы не особо ладим… женить меня он собрался!

– А ты был против?

– И был. И есть. И буду!

– Почему?

– Ну посмотри на меня! – Персиваль хлопнул себя по груди. – Где я, и где женитьба? Вот зачем делать несчастной одну женщину, когда можно сделать счастливыми многих⁈

Вопрос был своеобразным, но задуматься заставил.

– А в последний раз, когда виделись, старик вовсе пригрозил наследства лишить. Но пока лишил только содержания.

Надо же.

Странно, что и у других людей бывают проблемы с родственниками.

– И как ты теперь?

Жизнь Персиваль вёл совсем не ту, которую можно позволить себе за гвардейское жалование.

– Мир не без добрых женщин, дружище…

И сказано это было легко.

И…

Нет, назвать Персиваля альфонсом нельзя, но… а как его назвать-то тогда? И как назвать самого Дагласа, который, ещё не будучи знаком с девушкой, уже твёрдо намерен на ней жениться? Точнее на её приданом? Мерзко. И вода вкус этой мерзости не смывает.

– Так вот… уж не помню, с чего вдруг он про Каэров вспомнил… то ли знаком был с кем, то ли даже дружил. Хотя вряд ли. Характер у него на диво поганый. Но и ладно. Главное, что сказал так… – Персиваль наморщил лоб и палец упёр, действием помогая работе мысли. – Приказ был. На отпуск. Всем. Они ж к разным частям приписаны были, поэтому никто особо не удивился. Всё ж, вроде как, к миру шло. А люди притомились.

И когда пришло разрешение, то сомневаться не стали. Мигом отбыли домой.

Как те четверо, которые отбыли в крепость.

И… знал ли герцог?

Что он вообще знал, кроме того, о чём рассказал Дагласу?

– Ну а там и жёны, значит, обрадовались, и родня близкая. Как же, этакое диво. Отпуск короткий, все и поспешили… на свою голову.

Персиваль палец убрал и повернулся. И произнёс совсем иным, серьёзным тоном.

– Так что аккуратнее, дружище…

– В смысле?

– Ну… тогда прибыли. Сейчас отбыли. Как бы не случилось чего-нибудь этакого…

И хохотнул, перевесился, хлопнув по плечу.

– Да ладно тебе! Я ж так… шучу! Ты бы видел свою рожу, Дагги! Тоска и обречённость! А знаешь, почему?

– Нет!

– Потому что бабу тебе найти надо! Такую, хорошую… чтоб впендюрить и радоваться! И тогда-то и жизнь наладится. Помню, познакомился я как-то с одной…

Чтоб его…

Балабол.

Правда, дурное предчувствие не отпускало.

Кто отдал тот приказ? И почему, когда началось разбирательство, на это не обратили внимания? А если обратили, то… списали на общую суматоху? На ошибку?

И не повторится ли история вновь?

Глава 22

Глава 22 В которой маги прибывают и возрождают древнюю легенду

Но тогда что могло вызвать потеря сознания? Может слабительный газ?

О коварстве слабительного газа

Чем дальше, тем круче становился подъем и сложнее дорога. Телеги не скрипели, а скрежетали, а порой и вздрагивали, и трещали, когда колесо попадало в очередную выбоину, и тогда дезертиры, которым пришлось уступить место, тоже вздрагивали. Правда трещать не трещали и вообще старались звуков лишних не издавать, подозреваю, не столько нас опасаясь, сколько Скотины, который пристроился прямо за повозкой и шёл, не сводя с людей внимательного, полного надежды взгляда.

Вдруг да кто ещё захочет покататься?

К слову, если у кого-то из мужиков и были мысли припрячь Скотину в повозку – а они были определённо – то теперь повыветрились. Невезучего грабителя он прокатил хорошо, а потом очень даже аккуратно, я бы сказала с нежностью, уронил прямо на телегу.

И сам склонился.

Прихватил зубами ухо, с намёком. В общем, мужик и без того был бледен и недвижим, а теперь, кажется, и дышал-то с опаской. С другой стороны от дезертиров устроился Лютик, который решил, что оставлять опасный элемент без присмотра никак нельзя. Забравшись на мешок – откуда он у нас взялся, понятия не имею – он старательно вылизывался, причём проявляя совершенно кошачью гибкость.

Ну а нам пришлось пешком топать.

То есть, мне и Киллиану, который всё ещё пытался сочинить оду, но теперь страдал от нехватки вдохновения. Ну не рифмовались у него дружба со службой, а та, надо полагать, с окружающей действительностью.

Киньяру нашлось место на передней телеге, рядом с Ошином. А Карлуша забрался на вторую. У него ведь сапог дырявый и эмоциональное потрясение. Там и придремал. От избытка пережитых чувств.

Кстати, вечерело.

Сперва потянуло прохладой и так, что Карлайл очунлся. Потом и вовсе небо сделалось сизым, характерным. И я, прибавив шагу, догнала первую повозку. Причём усилий для того не пришлось прикладывать, разве что осторожность, потому как дорога стала узкой, а слева от неё начиналась – или продолжалась? – пропасть.

– Эй, любезный Ошин, – я ухватилась за оглоблю и лошадка фыркнула. – Мы вообще до ночи доберемся? Или, может, стоит где-нибудь устроиться?

– Устроиться лучше в крепости, – Ошин вздохнул и привстал, вглядываясь вперёд. – Тут недалече… но дорога уж больно плохая.

Это мы заметили.

– А там и вовсе тяжко пойдёт. Должны бы чинить, а они вона… маг, поговаривают, как спился, так и всё. Когда ещё при памяти был, то латал, а так-то оно со старых времён вон. Как есть, так есть. Вы уж извиняйте, но стать тут негде, да и неспокойно, поговаривают.

– Насколько неспокойно?

– По-всякому… то дезертиры вон, – он повернулся, но телеги скрывались в сумерках. – То вовсе… людоловы… сам-то я не особо верю, но вот в трактире давече один знакомый мой баил, что люди стали пропадать.

Люди?

И пропадать?

Звучало прямо вдохновляюще.

– И как пропадают? – уточнила я. – Целиком?

– Ну… а как ещё? – Ошин удивился и поглядел на братца, будто тот мог что-то сказать. Киньяр сидел ровно и держал в руках вожжи. Судя по сосредоточенному выражению лица, к делу управления телегой он подошёл со всей своей ответственностью.

– Не знаю… может, находил кто там? Ноги, руки…

– Всевышний, страсти какие вы рассказываете! – Ошин осенил себя крестным знамением и снова на меня поглядел, может, опасался, что истаю.

Или не опасался, но надеялся?

– Просто нежить разная бывает. Она жрёт целиком, тогда ничего не остаётся, другая вот… ну, оставляет. Всякое.

Я вовремя сообразила, что некоторые подробности не стоит доводить до людей. Ну вот не вдохновит Ошина рассказ о тех же головняках, которых так и прозвали из-за привычки сохранять головы. В них они гнёзда устраивали, оплетали тончайшими нитями, отчего казалось, что голову залили стеклом. Ну а прочее тело их интересовало исключительно, как источник пищи.

Или вот…

– Это точно не нежить. Людоловы, – возразил Ошин. – ходят с той стороны, ищут кого и всё… и никак нельзя останавливаться.

Раз нельзя, значит, нельзя.

– А быстрее вот не пойдёшь, ежели ось треснет или там колесо слетит, то и всё. А тут, видите, запросто…

Ага.

– То есть, дорога?

– Дорога, – кивнул Ошин.

– А если её поправить, пойдём быстрее?

– Побежим, господин! Вот вам крест!

И главное, правду сказал. Что бы тут ни водилось, Ошин явно не жаждал с этим встречаться. Дорога… я присела на корточки и коснулась её.

– Киллиан! – крикнула, подзывая братца. – Дело есть.

– Ну вот, опять ты меня с мысли сбил! Я почти отделался от этой службы-дружбы! Нащупал нерв…

– Кил, ты сейчас вот мой нерв нащупаешь. А оно тебе надо?

Братец замолк.

– Дорогу видишь? – спросила я, указывая вперёд.

– Честно говоря, не очень. Сумерки.

– Ладно. Суть такая. Дорога здесь не очень.

– Да, – согласился Киллиан. – Очень давно не ремонтировали. Между прочим, дальше под камнем начинается трещина, правда, пока небольшая, но регулярное давление и условия будут способствовать её росту, что чревато риском обрушения…

– Кил, пока дорога такая вот, мы еле-еле движемся. А возможно, и заночевать придётся.

– Здесь? – он оглянулся.

– А где ещё? Быстрее нельзя, если телега сломается, точно застрянем. А оно нам надо?

Киллиан помотал головой и уточнил:

– А что тогда делать?

– Дорогу чинить! – рявкнула я. – Вообще сам бы мог догадаться.

– Да я как-то не подумал, – братец пожал плечами. – Тогда пусть остановятся.

Киллиан, опустившись на корточки, положил руки на камень. Нахмурился. Подвинул левее. И правее.

– Её раньше чинили, но как-то… не знаю… почему он просто не срастил камень? Ставили энергетические заплаты, а они, честно говоря, так себе решение. Конечно, сил забирают меньше и снаружи выглядит всё цельным…

– Это он чего? – шёпотом осведомился Ошин.

– Ворчит.

– А…

– … однако при неправильной установке остаются микрополости, в которые попадает вода. А она, в условиях гор, имеет обыкновение…

– Маги так-то все странные, – Ошин придерживал лошадку под уздцы. – Извините, господин…

– … расширяться и тем самым увеличивать разломы, которые…

Эхо силы ощутила и я. Оно ушло вперёд, и каменная поверхность слегка вздрогнула, а потом поплыла.

– Я, правда, не уверен… – Киллиан оторвал правую руку, а вот левой то ли опирался на камень, то ли придерживал его. Под пальцами поверхность стала вовсе зыбкой.

– В чём?

– Мне кажется, что идеальная гладкость при наличии подъема создаст затруднения для лошадок. Особенно в случае снегопада или дождя…

Ну да, горка – дело хорошее, их Киллиан строил отлично. Но здесь явно будет лишней. Чувствую, местные не оценят.

– Сделай просто ровной, ладно? Или хотя бы, чтоб без откровенных там выбоин и трещин.

– А поверхность можно сохранить естественно-шершавой… и Киц, мне пропасть не нравится!

Я вытянула шею, соглашаясь, что в сумерках та выглядела довольно грозно.

– Мне тоже.

– Это небезопасно. Кто-то может упасть. Покалечится. Я сделаю бортик?

– Делай, – согласилась я. – Только постарайся, чтоб побыстрее, ладно? А то нас, наверное, заждались…

– Что тут у вас? – мрачно поинтересовался Карлуша и поскреб щёку.

Рядом икнул и спешно перекрестился Ошин, а я подумала, что впечатление братец однозначно произведёт. Интересно, он знал, что его пудра в темноте светится? А поскольку лежала она неровно, в дороге же смешалась с грязью и потом, то и свечение получалось неравномерным.

– Дорога плохая, – я прикусила губу, чтобы не расхохотаться.

Вокруг глаз Карла образовались этакие круги из пудры, которая ещё и прозеленью отливала. На щеках с одной стороны возникли пятна и проталины, с другой – почти равномерно мерцающий слой пудры прорезали глубокие борозды.

Это Карлуша расчёсывал?

Сгорел, стало быть. Завтра вместе чесаться будем.

– А… я вот всё думаю…

– О чём?

– Пешком смешно получится. Но в то же время как-то всё-таки не солидно мне на телеге въезжать.

– И? На Скотину претендуешь?

– Нет, – он мотнул головой. Часть пудры попала на волосы, а поскольку дело клонилось к вечеру, то аккуратные локоны слегка пообвисли. И пробивающийся свет придавал причёске некоторую потустороннесть. – Я всё-таки пешком пойду. Вот как ворота покажутся, слезу и вперёд. У меня и трость имеется. Сделаю вид, что обозреваю окрестности… это вполне достойное занятие для серьёзного тэра.

– Пожалуй, – я не нашлась с ответом. – Если так-то…

В конце концов, с иными тэрами, кроме братьев и герцога, я знакома не была. Может, и вправду в свободное время они окрестности обозревают.

– Я так и подумал. Только не знаю, брать с собой Лютика или нет…

– Конечно, брать! – сказала я. – Серьёзный тэр со свинудлем произведёт куда более сильное впечатление…

Главное, чтоб его на подходе не подстрелили.

Карла, в смысле. За Лютика я волновалась куда меньше.

– Чего это с ним, господин? – шёпотом поинтересовался Ошин, когда братец отошёл.

– Да… мода такая. Столичная.

Мужик лишь головой покачал.

– Ты это, не стой, – я очнулась. – Зажигай фонари и давай, поехали… нас и вправду, небось, заждались.

А это нехорошо.

Невежливо.

Трувор вглядывался в темноту, раздумывая, стоит ли выслать кого навстречу или лучше утра подождать? И вообще, где эти клятые маги подевались? Пешком они идут, что ли?

Или заблудились?

Твою… если бы кто предупредил, когда их ждать, Трувор бы сам на станцию отправился бы, встретил, проводил. Заодно и местные при нём не полезли бы отношения выяснять.

С градоправителем решать что-то придётся.

Поганый человечишко. Гнилой. Но от него зависят поставки продовольствия, хотя… его он не поставляет, утверждая, что договора выполнены в полном объеме, а если тут чего-то нет, то это не его проблема. Это комендант не сумел распорядиться ресурсами.

Чтоб.

Голова заныла.

– От там! Глядите-ка! – мальчишка махнул рукой. – Вона! Едуть…

Эхо чужой силы докатилось до крепости.

Кто бы ни ехал, он и вправду был магом. И земля под ногами вздрогнула. Слегка. Но и этого хватило, чтобы по стене с шелестом покатились мелкие камушки. Что за…

– Огня! – рявкнул Трувор, испытывая острое желание кого-нибудь убить.

Но солдат мало, офицеров и того меньше. За спиной вот пристроился лейтенант МакКохан, который был зол и трезв. Он единственный, пожалуй, из всех, всегда был трезв.

И раздражён.

Трувор подозревал, что между двумя этими состояниями имеется связь. А может, злость происходила от вящей, с точки зрения МакКохана, несправедливости, состоявшей в отправлении его, безмерно талантливого молодого человека, на край мира. И всего-то в лейтенантской должности. Всякий раз, когда взгляд МакКохана отснавливался на Труворе, губы его кривились, будто он собирался высказать что-то этакое, презрительное.

Или уничижительное.

А может, вовсе на дуэль вызывать. Впрочем, это скорее к МакГриди, который в отличие от товарища по несчастью, трезвым бывал редко, но и не напивался до полной потери сознания. Зато не давал себе труда сдерживать скверный свой норов.