Текст книги "Вынужденно (не) в разводе (СИ)"

Автор книги: Кара Райр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Глава 26.

Глава 26.

* Оля *

Я всё-таки сажусь в машину рядом с ним, хотя всё внутри упирается, орёт и требует открыть дверь обратно.

Но сил на очередную драку у меня уже нет.

Меня мутит, голова гудит, живот тянет от нервов, а впереди ещё клиника, первое УЗИ и эта страшная неизвестность, от которой хочется не ехать, а спрятаться под одеяло и не вылезать до следующего века.

Нодар садится за руль, захлопывает дверь, заводит машину, и в салоне сразу становится тесно от его присутствия. Не физически даже. Просто он рядом.

Его рука на руле. Его профиль. Его запах. Его молчание.

И меня это бесит до зубовного скрежета, потому что ещё недавно я бы радовалась, что он едет со мной.

Радовалась бы, что он рядом, что мы вместе узнаем про ребёнка, что он держит меня за руку, пока врач что-то показывает на экране.

А теперь я сижу рядом с ним и думаю только о том, как бы не разреветься и не дать ему понять, что мне всё ещё больно.

Не просто больно. Меня изнутри будто выскребли ложкой, а потом сказали: ну давай, Оля, улыбайся, ты же жена.

Я подключаю телефон к системе и включаю тяжёлый рок так громко, что салон сразу наполняет грохотом гитар и барабанов.

Музыка бьёт по ушам, по нервам, по вискам, и я впервые за весь день чувствую хоть какую-то защиту. Пусть орёт.

Пусть ревёт. Пусть заглушает мысли, его голос, мою тошноту, мою обиду, мою дурную надежду, которая ещё где-то там шевелится, как последняя идиотка.

Нодар сначала молчит, выезжает со двора, смотрит на дорогу, но я кожей чувствую, как его раздражает этот шум.

Меня даже немного отпускает от этой мысли. Хорошо. Пусть раздражает.

Пусть ему тоже будет неприятно. Пусть хоть что-то в этом мире сегодня будет не только против меня.

Через пару минут он всё-таки поворачивает голову и бросает:

– Может быть, ты убавишь?

Я даже не смотрю на него, только отмахиваюсь и продолжаю смотреть в окно, где за стеклом мелькают заборы, деревья, чужие машины и нормальная жизнь.

– Не. Одна поехала и , убавила бы, а так что… – произношу я и чувствую, как губы сами складываются в кривую усмешку.

Он прекрасно понимает, что я откровенно над ним смеюсь. Не скрываю. Даже не пытаюсь. И, конечно, его это задевает.

Через секунду музыка

исчезает. Вообще.

Он выключает всё. Экран гаснет, гитары обрываются на полуслове, и в машине сразу становится противно пусто.

Слишком слышно шины по дороге, слишком слышно, как я дышу, слишком слышно его раздражение, которое будто сидит между нами третьим пассажиром.

Я резко поворачиваюсь к нему.

– Нодар, – пытаюсь его образумить, хотя сама понимаю, что это бесполезно.

Он даже бровью не ведёт.

– Будем ехать в тишине, – сообщает он, будто ставит печать на документе. – Будешь рассказывать, как ты себя чувствуешь. Меня от этой фразы аж перекашивает.

Вот он, весь мой муж. Решил. Объявил. Теперь я должна. Хочется рассмеяться ему в лицо, но смех выходит какой-то злой, короткий, неприятный даже для меня самой.

– Чего ты вообще ко мне прицепился? – спрашиваю я, отворачиваясь обратно к окну. – Ты всё сделал, ты мне всё сказал. Хватит строить из себя моего мужа, это не так.

Я вижу боковым зрением, как он сглатывает. Сжимает руль сильнее. Пальцы белеют на коже руля, и где-то внутри у меня, там, где ещё недавно жила глупая влюблённая Оля, что-то болезненно дёргается.

Потому что я знаю, что ему неприятно. Знаю.

И раньше бы мне стало жаль. Я бы тут же смягчилась, начала объяснять, что не так сказала, что мне просто больно, что я не хочу ругаться. А теперь нет. Пусть глотает. Пусть слышит. Пусть хоть немного понимает, каково это – когда словами режут по живому. – Это так, – произносит он через паузу.

– Нет, Нодар, – отвечаю я, и голос у меня почему-то становится ниже. – У нас семья развалилась. Это не исправить. Пока ты меня держишь возле себя, как собаку на поводке, я дальше буду продолжать тебя мучить. Ты будешь сам мучиться из-за того, что я рядом. Всё. У нас нет ничего. Никакого выхода, кроме развода. А не дашь добровольно, мне придется тебя вынудить.

Глава 27.

Глава 27.

* Оля *

Слова про развод даются тяжело.

Будто я сама себе ими по горлу провожу. Потому что, если честно, я ведь ещё не готова. Не готова поставить точку внутри. На словах могу. Язык у меня теперь острый, злой, обиженный.

А сердце всё ещё цепляется за какие-то обломки. За его руки. За ночи. За то, как он смотрел на меня раньше. За его «моя жена», которое раньше грело, а теперь душит. Но именно поэтому я и говорю это вслух. Потому что если не говорить, я снова начну думать, что можно что-то склеить. А нельзя.

Он молчит, ведёт машину, и молчание тянется так долго, что я уже начинаю ненавидеть эту тишину сильнее, чем музыку. Потом он наконец произносит:

– Твою измену я не прощу.

– А я твою, – сразу отвечаю я.

Он меня без ножа режет.

– Я не изменяла, – добавляю уже резче, потому что сама устала это повторять.

Он выдыхает так, будто тоже устал, будто эта тема встала между нами стеной и он не знает, как её пробить. Только я не собираюсь помогать. Пусть сам разбирается. Сам поверил. Сам устроил ад. Сам теперь пусть живёт в этом.

– Я не могу тебе верить, – говорит он.

И вот тут меня снова накрывает. Не слезами. Хуже. Какой-то тупой злостью, от которой пальцы хочется впиться в сиденье.

– Так проверь, – бросаю я.

Он поворачивает голову ко мне, и на секунду наши взгляды встречаются. В его глазах злость, усталость, недоверие, и ещё что-то, что я не хочу разбирать. Потому что если начну разбирать, опять найду там то, что мне не нужно. Боль. Страх. Любовь.

Да пошло оно всё.

– Что? – спрашивает он.

– Проверь, – повторяю я. – Видео проверь. Зою проверь. Данила проверь. Камеры проверь. Экспертизу сделай потом. Что угодно сделай, если у тебя вместо головы не только ревность и гонор. Ты же у нас умный мужчина, Нодар. Связи, деньги, люди. Так пользуйся. Только не надо сидеть рядом и делать вид, что я обязана доказывать тебе свою чистоту на коленях.

Он смотрит на меня слишком долго, и машина чуть уходит в сторону. Я вцепляюсь в ручку двери и напоминаю:

– Ты за дорогой следи. Или ты хочешь убить тут нас всех?

Он отворачивается к лобовому стеклу и стучит пальцем по рулю. Один раз. Второй. Третий.

Я слышу этот звук как метроном, который отсчитывает секунды до нового взрыва.

– Не хочу, – наконец говорит он.

И от этих двух слов в салоне вдруг становится ещё тяжелее. Потому что он отвечает не только про дорогу. Я это чувствую, хотя очень не хочу чувствовать. Не хочет убить. Не хочет потерять. Не хочет верить. Не хочет отпускать.

И что мне с этим делать? Мне бы проще было, если бы он был полностью мразью. Если бы в нём не оставалось ничего от того Нодара, которого я полюбила.

Тогда можно было бы закрыть дверь с надеждой на наше еще какое-то будущее.

А он сидит рядом, злится, не верит, ранит, но всё равно везёт меня на УЗИ. И от этого хочется биться головой о стекло.

Я отворачиваюсь к окну и кладу ладонь на живот. Так незаметно, как получается, но он всё равно замечает. Конечно замечает. Он вообще всё замечает, когда не надо.

Я чувствую его взгляд, но не поворачиваюсь. За окном город становится плотнее, машины тянутся рядом, люди переходят дорогу, кто-то смеётся у остановки, и мне вдруг становится так обидно от этой обычности вокруг, что хочется выйти прямо на светофоре и пойти пешком. У всех день как день.

У кого-то работа, магазины, встречи, кофе в стаканчике. А я еду на первое УЗИ с мужем, который сомневается, от него ли мой ребёнок.

Но это все второй план.

Я боюсь, что врач скажет что-то плохое. Боюсь, что малыш не там, где надо. Боюсь, что тесты ошиблись. Боюсь, что всё это только начало, а дальше будет ещё хуже.

Я закрываю глаза и пытаюсь не думать. Но в голове всё равно крутится: «Проверь». Пусть проверяет. Пусть узнает. Пусть потом подавится своей правдой. Только будет ли мне легче, когда он поймёт? Не знаю. Может, уже нет.

– Ты правда хочешь развода? – вдруг спрашивает он после длинной паузы.

– Я хочу перестать жить рядом с человеком, который мне не верит.

– Это не ответ.

– Это ответ. Просто тебе не нравится.

– Оля.

– Нодар, не надо. Я сейчас не вывезу ещё один разговор, где ты будешь доказывать, что я виновата, а ты просто раненый мужчина, которого все предали. Мне плохо. Меня мутит. Я боюсь УЗИ. Я боюсь собственного будущего. И я очень, очень устала от тебя.

Он резко вдыхает, будто мои слова опять попали куда надо. А я смотрю на его профиль и понимаю, что сказала правду. Устала. Не разлюбила. Не отпустила. Не простила.

Просто устала так, что уже даже любовь стала похожа на тяжёлую сумку, которую я тащу через весь город и не могу бросить, потому что там всё моё.

Нодар больше не включает музыку и не пытается говорить несколько минут. Только ведёт машину и иногда бросает взгляд на меня.

А я сижу, держу ладонь на животе и думаю, что если бы всё было иначе, я бы сейчас положила его руку сверху. Сама. Сказала бы:

– Представляешь, он там.

Или:

– Она.

Мы бы спорили, на кого будет похож ребёнок. Он бы наверняка сказал какую-нибудь грубую глупость, чтобы скрыть волнение, а я бы рассмеялась. И всё было бы не так страшно.

Но вместо этого между нами недоверие, измена и видео, которое я не могу объяснить, потому что сама ничего не помню. И ещё Зоя. Зоя, которую я когда-то считала подругой.

От этой мысли меня снова мутит. Я прижимаю пальцы к губам и отворачиваюсь к окну. Нодар замечает это сразу.

– Остановить?

– Нет.

– Тебя сейчас вырвет?

– Спасибо за романтику.

– Остановить?

Я закрываю глаза, несколько раз сглатываю и качаю головой.

– Езжай. Чем быстрее приедем, тем быстрее я от тебя избавлюсь хотя бы на пару минут.

Он ничего не отвечает. Только перестраивается в правый ряд и начинает ехать аккуратнее, чем до этого. И это тоже бесит. Потому что забота от него теперь ощущается как насмешка. Поздно. Всё поздно.

Но тело, глупое тело, всё равно немного успокаивается, когда машина перестаёт дёргаться на каждом манёвре. Я ненавижу это. Ненавижу, что даже его молчаливая забота действует. Ненавижу, что часть меня всё ещё хочет, чтобы он взял за руку. Ненавижу, что если он сейчас скажет правильные слова, я могу сломаться.

Впереди появляется вывеска клиники, и я говорю раньше, чем он успевает что-то решить:

– В кабинет ты не идёшь.

Он поворачивает голову.

– Оля.

– Нет.

– Это может быть мой ребёнок.

– Вот именно из-за слова «может» ты и сидишь в машине.

– Я уже сказал...

– А я уже сказала. Ты хотел проверить? Проверяй потом. А сейчас мне нужна хотя бы одна комната, где ты не будешь стоять надо мной со своими подозрениями.

Он паркуется у клиники и глушит двигатель. Несколько секунд мы сидим в тишине. Я уже тянусь к ручке двери, но он вдруг произносит:

– Я подожду.

Я замираю. Не смотрю на него.

– Делай что хочешь, – отвечаю я. – Ты всё равно делаешь.

Открываю дверь, выхожу из машины и сразу чувствую, как ноги становятся ватными. Клиника передо мной.

Стеклянные двери. Люди внутри. Администратор за стойкой. За спиной машина Нодара. Я знаю, что он смотрит. Чувствую. И не оборачиваюсь.

Потому что если обернусь, опять увижу его лицо….

А мне сейчас нельзя нервничать.

Сейчас мне нужно дойти до врача, сесть на кушетку и услышать главное: с ребёнком всё в порядке.

Глава 28.

Глава 28.

* Нодар *

Она ушла в больницу, и прошло минут десять. Всего десять грёбаных минут. А меня уже начинает ломать так, будто она исчезла на неделю.

Сижу в машине, смотрю через лобовое стекло на вход в клинику и сам себя ненавижу. За вчерашний день. За позавчерашний. За всё, что вообще произошло между нами за последние недели.

За то, что не могу отпустить ситуацию. За то, что не могу взять и выкинуть её из головы. Беременна.

Само слово до сих пор звучит странно. Беременна. Оля. Моя Оля. Или уже не моя. Чёрт знает.

Я провожу ладонью по лицу и смотрю на двери клиники. Она ведь серьёзно думала, что я оставлю её здесь одну?

Нет. Хрен там.

Глушу двигатель и выхожу из машины. Внутри всё какое-то перекрученное. Злость есть. Обиды хватает. Недоверия тоже. Но поверх всего этого сидит что-то другое. Что-то, чего раньше не было. Страх первобытный. Такой, который не спрячешь за деньгами, связями, охраной и статусом.

Потому что если она правда беременна, то моя жизнь уже никогда не будет прежней.

Захожу в клинику. В нос сразу бьёт этот медицинский запах. Светлые стены. Белый потолок. Какие-то буклеты про беременность. Женщины. Мужики рядом с ними. Кто-то держит за руку жену. Кто-то носится с пакетами. Кто-то улыбается.

И я неожиданно чувствую себя здесь чужим. Будто случайно зашёл не в своё кино. Хотя должен был быть именно здесь. Давно. Лет пять назад. Три года назад. Да хоть год назад. Я ведь хотел семью. Всегда хотел. Просто жизнь сложилась так, что сначала бизнес, потом проблемы, потом развод, потом снова работа.

А потом появилась Оля. И каким-то образом эта сумасшедшая девчонка влезла мне под кожу так глубоко, что теперь я не могу её оттуда вытащить.

Подхожу к стойке.

– Ольга.... На УЗИ. Какой кабинет?

Девушка быстро смотрит в компьютер.

– Кабинет 407.

– Спасибо.

Разворачиваюсь и иду по коридору. Чем ближе дверь, тем сильнее стучит сердце. Я даже злюсь на себя. Потому что это смешно.

Мне давно не двадцать лет. Я видел вещи пострашнее. Решал вопросы посерьёзнее. А сейчас иду по больничному коридору как школьник на экзамен.

Подхожу к двери. Останавливаюсь. Смотрю на табличку. Кабинет ультразвуковой диагностики. И всё.

Будто ноги к полу приросли. Потому что именно за этой дверью сейчас находится ответ на вопрос, который не даёт мне покоя уже несколько дней.

Я отец? Или нет? А если отец? Что дальше? Я вообще готов? Смогу? Буду хорошим отцом? Или таким же идиотом, каким оказался мужем?

Перед глазами неожиданно всплывает Оля. С её улыбкой. С её вечной болтовнёй. С её привычкой лезть не в своё дело. С тем, как она спала рядом, прижавшись ко мне ночью. С тем, как смотрела на меня.

Господи... Если этот ребёнок мой... Я ведь уже люблю его.

Давно пора было сына за руку водить или дочку баловать. А вместо этого я стою под дверью как последний придурок и не могу заставить себя войти. Потому что если сейчас врач скажет, что ребёнок мой, жизнь изменится. А если не мой – об этом я вообще думать не хочу.

Никогда женщинам больше доверять не смогу. Оля была моей последней попыткой поверить, что в этом мире не все галимая гниль.

Провожу ладонью по лицу, выдыхаю и понимаю, что ещё секунда – и сам себя начну ненавидеть за эту трусость.

Да пошло оно всё. Открываю дверь.

– Простите, задержался.

Оля мгновенно поворачивает голову. И взгляд у неё такой, будто она сейчас запустит в меня этим аппаратом. Злая. Обиженная. Уставшая. Бледная. Моя. Чёрт. Сразу отвожу глаза.

Потому что если начну сейчас смотреть на неё, опять начнётся. Опять будем ругаться. Опять будем вспоминать Зою, видео, Данила и всю эту грязь.

Но взгляд сам цепляется за монитор. И всё. Мир будто выключается.

На экране чёрный кружок. Сначала я вообще не понимаю, что вижу. Какая-то точка. Какая-то размытая картинка.

Потом замечаю движение. Ещё раз. И ещё. Там кто-то шевелится. Совсем маленький. Настолько маленький, что страшно моргнуть.

Я стою и смотрю. Не слышу врача. Не слышу аппарат. Не слышу даже Олю. Только смотрю. Потому что там человек. Маленький. Крошечный. Но человек.

И у меня внутри будто что-то проваливается. Господи... Это ведь ребёнок.

Я вдруг вспоминаю все последние дни. Как она носилась по дому. Как орала на меня. Как специально доводила. Как сидела бледная над тарелкой и не могла есть. Как убегала в туалет. Как держала ладонь на животе, думая, что я не вижу.

А я видел. Всё видел. Просто был слишком занят своей злостью. Слишком занят тем грёбаным видео. Слишком занят желанием доказать себе, что я прав.

И сейчас стою перед экраном и впервые за всё это время понимаю, что за нашими скандалами уже давно появился кто-то третий. Которому вообще плевать на наши разборки.

У меня пересыхает во рту. Я даже не замечаю, что подошёл ближе.

Врач что-то показывает на мониторе. Что-то объясняет.

– Смотрите папа.

И я смотрю только в одну точку.

На него…

Глава 29.

Глава 29.

* Егор *

Сижу на террасе и курю уже третью сигарету подряд, хотя сам себе утром сказал, что завязываю хотя бы до обеда. Смешно.

Сказал человек, который последние недели живёт в таком цирке, что тут без никотина проще сразу головой в стену.

Передо мной чашка двойного эспрессо, заказал уже второй, первый остыл, этот тоже остывает, потому что я смотрю не на кофе, а в телефон.

На сообщение от Нодара. В его стиле, когда он пытается не показать, что его реально перемололо.

Я читаю строчку про Олю, про УЗИ, про беременность, и внутри под рёбрами неприятно тянет.

Не от жалости даже. От того, что схема, которую мы так красиво крутили, вдруг пошла не туда. В наших планах не было ребёнка.

В наших планах была ревность, скандал, разбитое доверие, развод, деньги, влияние, Нодар в таком состоянии, когда им легко управлять.

А теперь там ребёнок.

Другая ставка.

Я затягиваюсь, смотрю на экран и шепчу:

– Сволочь.

Сам не сразу понимаю, кого называю сволочью.

Нодара? Себя? Лолиту? Зою? Или эту жизнь, которая умеет подкидывать такие ходы, от которых даже у меня, человека далеко не святого, становится мерзко во рту.

Просто тупая скотина, думаю я уже про Нодара, и сам криво усмехаюсь.

Развести его в два щелчка. Стоило мне напеть ему на ухо, показать нужное, не показать лишнее, подтолкнуть в нужный момент – и всё.

Большой, умный, опасный мужик повёлся как пацан, которому впервые изменили на выпускном.

И ведь я знал, куда давить. Знал его прошлое. Знал, где у него гниёт старая рана. Стоило ткнуть – и он сам всё дорисовал.

Только вот теперь сижу на дорогой террасе, пью дорогой кофе, курю дорогие сигареты и почему-то не чувствую победы.

Лолита, как всегда, опаздывает. Я уже успеваю выкурить половину пачки, пролистать телефон, ответить на пару рабочих сообщений и мысленно послать её раз десять, когда она наконец появляется.

И появляется, конечно, не просто так, а будто выходит на сцену. Большие очки, светлое платье, сумочка в руке, волосы уложены так, будто она не ехала через пробки, а только что сошла с обложки журнала про богатых стерв, которым всё можно.

– Алё, сладкий, привет, – тянет она и садится напротив, даже не спрашивая, жду я её или уже передумал.

Красивая стерва. Это у них семейное.

А у Лолиты всё отточено: взгляд, улыбка, посадка, движение пальцев, даже то, как она снимает очки и кладёт их рядом с бокалом. Раньше меня это бесило. Потом стало забавлять. Сейчас уже не знаю.

– Как ты? – спрашивает она и сразу поднимает руку официанту, даже не дослушав мой ответ.

– Да ничего, – отвечаю я.

– Врёшь, – бросает она.

– Конечно вру.

Она усмехается, заказывает шампанское, хотя на часах ещё даже обеда нет, и смотрит на меня так, будто сейчас будет читать мои мысли.

Хрен ей. Мои мысли сегодня лучше не читать никому.

Я двигаю телефон по столу.

– Читай.

Она берёт, пробегает глазами сообщение, и в первые секунды лицо у неё не меняется. Потом губы поджимаются. Вот теперь попало.

– Сука, – говорит она негромко и кладёт телефон обратно. – Успела всё-таки раньше.

Я ухмыляюсь.

– Эта девочка всегда умела портить людям планы, даже когда сама не понимала, что делает.

Я смотрю на неё и думаю, что когда-то мы ненавидели друг друга до скрежета зубов. До желания сделать гадость просто потому, что можно.

Она считала меня безродным псом при сильном хозяине, я её – богатой избалованной сукой, которая думает, что мир создан для её каблуков.

Мы могли сцепиться из-за любой фразы, могли неделями не разговаривать, могли друг другу подкидывать такие мелкие пакости, что сейчас даже смешно вспоминать.

А потом как-то вышло, что ненависть сменилась интересом, интерес – привычкой, привычка – этой странной связкой, в которой мы можем сидеть напротив друг друга и обсуждать, как рушить чужую семью.

Великолепно, Егор. Просто замечательный путь развития личности.

– Что делать будем? – спрашивает она, и в голосе у неё уже нет ленивой насмешки.

Теперь она считает. Варианты. Риски. Выгоду.

– Он попросил Зою уйти, – говорю я.

– Да я знаю. Она уже ревела мне в трубку.

– И?

– И это плохо. Нодар от неё отмахнулся. Значит, пока Оля рядом, Зое туда не пролезть.

– Он её ненавидит сейчас, – напоминаю я.

– Кого? Олю? – Лолита улыбается так, будто я сказал глупость. – Нет, сладкий. Он её не ненавидит. Он на неё взбешён, потому что боится, что любит. Это разные вещи.

Я молчу, потому что спорить нечего. Я видел Нодара. Видел, как он смотрит на Олю, даже когда орёт. Видел, как ходит по дому, слушает, где она, как поднимает голову на каждый её шаг.

Видел это всё слишком хорошо. И именно поэтому мы начали эту игру. Мужика легче всего сломать не через деньги. Через женщину. Через ту, которую он сам себе запретил любить.

– Придумаем Зое беременность, – говорит Лолита, будто предлагает сменить ресторан на ужин.

Я поднимаю на неё взгляд.

– Ты сейчас серьёзно?

– Абсолютно. Пока твоя святая Оля не закрепилась в позиции беременной жены окончательно, надо бить рядом.

– Рядом? – усмехаюсь я. – Ты называешь фальшивую беременность рядом?

– А что? Работает веками. Мужчины тупеют от слова “ребёнок” быстрее, чем от красивых ног.

Я делаю глоток кофе, который уже стал горьким и мерзким, и ставлю чашку обратно.

– А если он проверит?

– Не сразу. Сначала сорвётся. Потом начнёт думать. Потом будет поздно.

– Поздно для чего?

– Для спокойной жизни, – отвечает она и улыбается.