Текст книги "Вынужденно (не) в разводе (СИ)"

Автор книги: Кара Райр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Глава 55.

Глава 55.

* Оля *

– Нодар? – Я бросаюсь к нему и успеваю только схватить за рубашку, когда он начинает заваливаться. – Нодар! Нодар, посмотри на меня!

Кто-то подхватывает его с другой стороны, меня оттаскивают, и я впервые вижу, насколько много крови на рубашке.

Ее гораздо больше, чем мне показалось сначала. Красное пятно расползлось от плеча вниз, ткань прилипла к телу, кровь осталась даже у меня на ладони.

– Нет... Нет, пожалуйста. Сделайте что-нибудь! – кричу людям вокруг, хотя они уже делают: кто-то прижимает ткань к ране, кто-то вызывает скорую, еще один мужчина говорит в телефон наш адрес.

Я пытаюсь снова подойти, но меня удерживают за плечи, и я начинаю вырываться.

– Пустите меня! Это мой муж! Нодар! Слышишь меня? Открой глаза! Ты слышишь меня?!

Он не отвечает. Еще несколько минут назад стоял передо мной, закрывал меня собой и спорил с Егором, а теперь лежит на полу с закрытыми глазами, и я смотрю на него сверху, совершенно не понимая, как мир мог перевернуться за несколько секунд.

Мне говорят сесть. Кто-то приносит воду. Кто-то спрашивает, не болит ли у меня живот.

Я ничего не хочу. Отталкиваю стакан и снова тянусь к Нодару, пока мужчина возле него просит меня не мешать.

Кажется, я начинаю плакать, только даже этого толком не замечаю.

Все вокруг превращается в отдельные картинки.

Синие огни за окнами. Распахнутая входная дверь. Грязные ботинки на нашем полу. Медики с сумками. Ножницы, которыми разрезают Нодару рубашку. Кислородная маска. Носилки.

Потом меня кто-то спрашивает, кем я ему прихожусь, и я смотрю на человека несколько секунд, потому что вопрос кажется совершенно идиотским.

– Жена. Я его жена. Я поеду с ним.

Мне объясняют, что лучше ехать отдельно, меня должен осмотреть врач из-за беременности, а я уже начинаю злиться, потому что все вокруг почему-то разговаривают со мной, когда единственный человек, от которого мне сейчас нужны слова, лежит без сознания.

Потом приезжает полиция, и становится еще хуже.

В доме слишком много людей, слишком много голосов, вопросов, шагов.

Один из сотрудников узнает меня, смотрит на документы, потом снова на меня, и я вижу момент, когда до него доходит.

– Подождите. Вы Ольга?..

– Да. – Но по официальной информации...

– Я знаю, по какой официальной информации! – срываюсь я и сильнее прижимаю ладонь к животу.

– Я знаю, что я умерла, там уже открыто дело о… все это не важно. Меня прятали. Хотите подробности – спрашивайте потом. Пожалуйста, дайте мне поехать к мужу.

Однако вопросы продолжаются. Кто стрелял? Как Егор попал в дом? Почему я числилась погибшей? Кто организовал аварию? Где я находилась последние дни? Знала ли о происходящем? Были ли угрозы раньше?

Я отвечаю через раз, потому что в голове крутится только одно: сколько крови потерял Нодар? Почему он потерял сознание? Почему врачи ничего мне не сказали?

В какой-то момент я вообще перестаю слушать и сажусь на край дивана.

Кладу обе ладони на живот и начинаю гладить его через платье.

– Все хорошо, малыш, – шепчу, уставившись в одну точку. – Все будет хорошо. Папа обязательно выкарабкается. Слышишь? Он у нас вредный. Таких вообще ничем не возьмешь. Папа обязательно выкарабкается. – Повторяю это ребенку, а на самом деле себе, потому что другого варианта просто не существует.

В больнице меня сначала не пускают к Нодару.

Его увозят сразу, вокруг появляются врачи, какие-то бумаги, согласия, вопросы о группе крови, заболеваниях, лекарствах, а я ничего не знаю или не могу вспомнить.

Мне стыдно от того, что я его жена и понятия не имею, на какие лекарства у него может быть аллергия.

Черт. Черт. Черт…

Я сижу в коридоре, потом встаю, прохожу несколько метров, возвращаюсь, снова сажусь.

Меня осматривает врач, проверяет ребенка и говорит, что мне нельзя так нервничать.

Я смотрю на нее и даже не нахожу, что ответить. Хороший совет.

Муж лежит на операционном столе после выстрела, а я должна перестать нервничать.

Мне дают что-то разрешенное при беременности, заставляют выпить воду и снова усаживают на стул.

Я считаю двери. Плитки на полу. Буквы на табличках.

Что угодно, лишь бы не представлять, что происходит за стеной…

Потом приходит врач и начинает объяснять про кровопотерю, повреждение, операцию.

Я цепляюсь только за отдельные слова.

Операция закончена. Состояние тяжелое. Сейчас реанимация. Ближайшие часы важны.

И ни одного ответа на единственный вопрос, который меня интересует.

– Он будет жить? – спрашиваю я, глядя врачу в лицо и пытаясь понять ответ раньше, чем он заговорит. – Скажите мне просто, пожалуйста, умоляю, мой муж будет жить?

– Мы сделали все необходимое. Сейчас ему требуется наблюдение, – отвечает он, и я ненавижу эту фразу сразу же, потому что в ней нет обещания.

– Я спросила другое. Пожалуйста. Я понимаю, что вы не можете ничего гарантировать. Но у него есть шанс?

Врач кивает, что-то еще объясняет, а я слышу только: шанс есть. Все.

Мне этого хватает, чтобы снова сесть и хотя бы несколько минут дышать.

Шанс есть. Значит, Нодар воспользуется.

Он всегда пользуется всеми шансами, даже теми, которые ему никто не давал.

Он вылезал из такого дерьма, о котором нормальные люди даже знать не хотят.

Не может человек, способный устроить собственным звонком половине Москвы проблемы, взять и умереть от одного выстрела. Так ведь? Ой…

Я цепляюсь за эту глупую логику, потому что другой у меня сейчас нет.

Глава 56.

Глава 56.

* Оля *

Макс приезжает первым. Я вижу его в конце коридора и сразу встаю.

Он идет ко мне, а я несколько секунд держусь, даже собираюсь спросить, как он так быстро добрался, но стоит брату обнять меня, и меня все, я просто настолько в тумане, что перестаю совсем соображать.

Мама родная…

Я вцепляюсь в его куртку, утыкаюсь лицом ему в грудь и начинаю плакать так, что не могу вдохнуть.

– Макс, он меня закрыл... Он просто встал передо мной. Егор целился в меня, а Нодар встал передо мной и сказал стрелять в него. Я ему говорила не надо, я держала его, а он... Господи, Макс, если он умрет, я не смогу. Я ему столько всего не сказала. Мы только начали разговаривать. Он только попросил меня дать ему шанс. Я даже не сказала, что простила его. Я не успела.

Все… я в истерике, я мать его в истерике и просто не знаю, что делать и как мне быть.

Макс гладит меня по спине, что-то говорит, обещает, что Нодар справится, но я слышу брата словно через стену.

Мне сейчас ничьи обещания не помогают. Потому что Макс не знает. Врачи не знают. Никто не знает ничего…

Мама с отцом приезжают утром. Мама плачет уже тогда, когда выходит из лифта.

Наверное, в другое время я бы бросилась к ней после всего, что случилось.

После того, как она несколько дней считала меня погибшей, да и не только этой части всей этой безумной истории.

Сейчас я позволяю ей обнять себя, прижимаюсь щекой к ее плечу и чувствую ее руки у себя на спине, но даже родные объятия не могут достать до того места, где у меня неистово ноет.

Отец стоит рядом, постаревший за эти дни, смотрит на меня, потом отводит глаза.

Макс приносит кофе, мама пытается заставить меня съесть хотя бы бутерброд, отец несколько раз выходит поговорить по телефону.

Они все рядом. Я знаю, что они любят меня по своему.

Вижу, как мама следит за каждым моим движением, как Макс садится возле меня, стоит мне остаться одной, как отец разговаривает с врачами и возвращается с очередной крупицей информации.

Только их поддержка сейчас ничего не меняет.

Потому что Нодар лежит за дверью, а я хочу одного человека.

Его.

После реанимации его переводят в палату.

Мне говорят, что операция прошла так, как рассчитывали врачи, показатели позволяют перевести его дальше, и я впервые за долгое время чувствую облегчение.

Оно длится ровно до слов, что Нодар пока не пришел в сознание.

Меня пускают к нему ненадолго.

Я захожу и останавливаюсь возле двери, потому что человек на кровати совсем не похож на моего Нодара.

Мой Нодар всегда занимает собой слишком много пространства. Даже когда молчит, его невозможно не замечать.

А здесь белая простыня, трубки, повязка, приборы возле кровати и его закрытые глаза.

Я подхожу ближе, сажусь на стул и осторожно беру его за руку.

Пальцы холодные до невозможности.

Сжимаю их обеими ладонями и долго смотрю на его лицо, ожидая хоть чего-нибудь.

Движения век, вдоха поглубже или недовольной гримасы.

Может, сейчас откроет глаза и спросит, почему я реву?

Ой..

Может, скажет, что у меня тушь размазалась. Может, потребует нормальный виски вместо больничной воды.

Я согласна даже на его отвратительный характер или что-то колкое. Пусть командует врачами, пусть, блин, орет на охрану.

Пусть доводит меня до желания запустить в него подушкой.

Только пусть откроет глаза…

– Нодар, – зову я и наклоняюсь ближе, удерживая его руку возле своей щеки. – Я пришла. Слышишь? Все закончилось… Егор больше ничего нам не сделает. Я здесь, малыш тоже здесь. Мы оба целы. Ты этого хотел, да? Вот, получил и теперь твоя очередь прийти в себя и обрадовать нас.

Ответа нет.

Аппарат возле кровати продолжает отсчитывать свое, и я смотрю на экран, потому что эти цифры сейчас значат для меня больше любых слов.

Пожалуйста, очнись. Ты ведь такой сильный, приди в себя.

– Ты мне шанс просил дать, помнишь? – продолжаю я, и голос снова начинает подводить. – На коленях передо мной сидел. Говорил, что все исправишь… Так нельзя, Нодар. Нельзя попросить человека остаться, а потом самому взять и уйти. Я тебе этого не разрешаю, ведь ты сам сказал, что больше не будешь решать за меня. Вот и не решай сейчас, что мне будет лучше без тебя.

Слезы снова текут по щекам.

Я вытираю их плечом, потому что обеими руками держу его ладонь и отпускать ее почему-то боюсь.

Вдруг он чувствует, вдруг слышит.

Вдруг именно сейчас где-то там пытается вернуться и ему нужно знать, что его ждут.

– Я тебя простила, дурак, – шепчу я, наклоняясь к его руке и прижимаясь губами к пальцам. – Слышишь меня? Я простила. Я просто злилась и хотела еще помучить тебя, чтобы ты понял, как мне было больно. Я правда, искренне, хотела, чтобы ты побегал за мной, цветы таскал, извинялся. Я даже придумать не успела, сколько буду тебя мучить, а ты опять все сделал по-своему. Ненавижу тебя за это.

Я всхлипываю и опускаю голову на край кровати.

Живот упирается в бедро, и я сразу выпрямляюсь, кладу на него ладонь.

Наш ребенок.

Наш маленький человек, которого Нодар уже любит так сильно, что встал перед пистолетом, даже не задумавшись.

– Малыш, – шепчу я, поглаживая живот, потом снова смотрю на Нодара. – Скажи папе, что хватит валяться, у нас с ним ведь дел полно. Ему еще кроватку выбирать и коляску. Имя мы даже не придумали. Я одна ничего выбирать не буду, пусть даже не рассчитывает!!!

Губы дрожат, и я снова накрываю его руку своей.

– Пожалуйста, Нодар... – выговариваю я, и вот теперь мне уже плевать, услышит ли кто-нибудь за дверью, насколько я отчаялась. – Пожалуйста. Я больше ничего не прошу. Мне квартира твоя не нужна, дом твой дорогущий тоже не упал. Деньги не нужны. Все твои связи, дома, машины можешь раздать кому хочешь. Только ты мне нужен. Пожалуйста, живи, ты же обещал быть рядом. Так будь.

Я сижу возле него и смотрю на закрытые глаза, пока время за окном снова начинает двигаться куда-то вперед.

За дверью мама, отец, Макс.

В коридоре полиция все еще ждет, когда сможет закончить свои бесконечные вопросы.

Где-то Егор, следователи, охрана, вся та жизнь, которая еще вчера казалась огромной и страшной.

А сейчас весь мой мир помещается в одной больничной палате.

В его ладони под моей рукой.

В звуке аппарата возле кровати.

И в одной просьбе, которую я повторяю про себя снова и снова, потому что больше мне ничего не остается.

Пожалуйста.

Глава 57.

Глава 57.

* Оля *

Нодар приходит в себя через несколько дней.

За эти дни я успеваю выучить больницу лучше собственной квартиры: знаю, в котором часу меняются медсестры, когда по коридору везут тележку с лекарствами, какой врач приходит раньше остальных и на каком стуле возле палаты можно просидеть несколько часов так, чтобы потом хотя бы разогнуть спину.

Я сплю урывками, ем только потому, что мама и Макс по очереди следят за мной и напоминают о ребенке, и каждое утро начинается одинаково… открываю глаза и несколько секунд пытаюсь понять, где нахожусь, а потом вспоминаю Нодара и сразу смотрю на дверь его палаты.

Врачи говорят, что состояние стабилизировали, что самое страшное после ранения осталось позади, но появилась другая проблема.

Повреждение спинного мозга.

Ноги пока не слушаются от слова совсем. Они объясняют мне про обследования, восстановление, реабилитацию, говорят, что сейчас рано делать окончательные выводы.

Я цепляюсь именно за это мол рано.

Значит, никто еще не сказал, что он больше не встанет. Значит, шанс есть.

Мне другого пока и не надо.

Я даже себе запрещаю думать дальше ближайшего дня, потому что стоит представить Нодара в инвалидном кресле, его реакцию, его характер, его ненависть к собственной беспомощности, и становится страшно уже за то, что будет после больницы.

Но потом смотрю на него и злюсь на себя.

Какая разница, будет он ходить или нет, если несколько дней назад я сидела возле этой кровати и просила только об одном – чтобы он вообще остался со мной?

Мне дали то, о чем я просила.

Он жив.

Все остальное будем разгребать потом.

Я его не оставлю.

В тот день я сижу возле кровати, держу Нодара за руку и листаю что-то в телефоне, хотя уже минут десять смотрю на одну и ту же страницу.

Он спит, и я привыкла постоянно проверять его лицо, поэтому в очередной раз поднимаю глаза и замечаю, что он смотрит на меня.

Просто смотрит.

Сначала мне кажется, что я опять выдаю желаемое за действительное.

Я даже моргаю несколько раз, наклоняюсь ближе, а потом его пальцы едва сжимают мои.

Телефон падает мне на колени.

– Нодар?

Я вскакиваю так быстро, что стул отъезжает назад, и тут же наклоняюсь к нему.

– Господи... Нодар, ты меня слышишь? Только не пытайся вставать, пожалуйста. Я сейчас врача позову.

Он шевелит губами, но первый раз я ничего не разбираю. Приходится наклониться еще ближе.

– Оль... – выдыхает он, и от одного этого короткого слова у меня начинают дрожать губы.

Я смеюсь и плачу одновременно, прижимаю его ладонь к своей щеке, потом вспоминаю про врача, нажимаю кнопку вызова и снова смотрю на него.

– Я здесь. Я никуда не ушла. Ты только лежи, понял? Сейчас придут. Нодар, ты меня так напугал, что я тебя сама прибью, когда разрешат.

Он пытается улыбнуться, но сил не хватает даже на это.

Зато глаза не закрывает и следит за мной, словно сам проверяет, действительно ли я здесь и это не его бред.

В палату заходят врачи, меня просят выйти, начинают осматривать его, задавать вопросы, а я стою за дверью, прижав ладонь ко рту, и впервые за эти дни плачу от облегчения.

Радости хватает ненадолго.

Через несколько часов Нодар уже понимает, что происходит.

Сначала пытается пошевелить одной ногой, потом второй. Я вижу это по лицу раньше, чем он спрашивает.

Он хмурится, смотрит куда-то вниз, снова напрягается, а потом переводит глаза на меня.

– Почему я ног не чувствую? – спрашивает он, и мне хочется соврать.

Сказать, что это лекарства, что через час пройдет, придумать любую ерунду, лишь бы сейчас не видеть этого выражения.

Но после всего, что между нами произошло, я больше не хочу лжи ни с его стороны, ни со своей.

Сажусь ближе и беру его за руку.

– У тебя повреждена спина, пуля прошла и задела позвоночник. Врачи говорят, что сейчас рано делать выводы. Нужны обследования, потом реабилитация. Они не сказали, что ты не будешь ходить, слышишь? Никто этого не сказал.

Нодар долго молчит.

Еще бы.

Потом снова пытается пошевелить ногами. Еще раз.

Я вижу, как напрягаются его плечи, как пальцы сильнее впиваются в простыню, а ноги остаются там же.

– Я ничего не чувствую, Оль.

– Я знаю.

– Вообще ничего.

– Я знаю, – повторяю и сильнее сжимаю его руку.

– Но это сейчас. Врач тебе сам все расскажет. Не придумывай себе приговор раньше времени.

Он отворачивается к окну, и несколько минут мы сидим без разговора.

Я знаю Нодара достаточно хорошо, чтобы понимать, что происходит у него в голове.

Человек, привыкший распоряжаться собственной жизнью и еще десятком чужих, сейчас не может пошевелить ногами.

Он даже воду берет с моей помощью, потому что после операции еще слишком слаб. Для него это страшнее боли.

Я поправляю одеяло, наливаю воду, подношу трубочку к его губам.

Он делает несколько глотков и снова отворачивается. И только тогда я замечаю слезу.

Она появляется в уголке глаза, медленно проходит по щеке и остается возле виска. Нодар ее даже не вытирает.

Я никогда раньше не видела, чтобы он плакал.

Даже представить такого не могла. От этого у меня самой мурашки.

– Это мне за то, что я с тобой натворил? – спрашивает он, продолжая смотреть в окно.

Голос ну совсем слабый после нескольких дней молчания, каждое слово дается ему с усилием.

– За то, сколько боли тебе причинил? Может, вот так и должно было закончиться.

Я смотрю на него несколько секунд, а потом наклоняюсь и вытираю слезу пальцами.

– Не говори ерунду.

– Я тебе изменил. Потом довел тебя до такого состояния, что ты не знала, куда деваться. Похоронил тебя для всех. Отправил одну в другой город. Решал за тебя, как тебе жить. А теперь сам лежу и даже встать не могу. Это меньшее, что я заслужил за твое разбитое сердце.

Глава 58.

Глава 58.

* Оля *

– Нодар, хватит.

Неугомонный, ей богу.

– Не знаю, смогу ли я вообще ходить, Оль.

– Сможешь, – отвечаю сразу, потому что другого ответа от меня он не получит. – Врачи сказали, что шанс есть. Значит, будем делать все, что скажут. Реабилитация, врачи, упражнения, хоть сто специалистов. Ты будешь ходить.

Он наконец поворачивает голову ко мне, и в его глазах я вижу то, чего никогда раньше у него не видела. Страх.

Не за бизнес, не за деньги, не за врагов. За собственное будущее.

– А если нет? – спрашивает он после долгой паузы. – Если через полгода я буду лежать так же? Через год? Ты понимаешь, что это значит? У нас ребенок будет. У тебя вся жизнь впереди, а рядом мужик, которого надо пересаживать, возить, обслуживать. Зачем тебе калека, Оль?

Последнее слово он произносит с такой ненавистью к себе, что у меня мгновенно вскипает злость.

Я отпускаю его руку, встаю и несколько секунд просто смотрю на него.

– Что ты сейчас сказал?

Он закрывает глаза, понимая по моему лицу, что полез туда, куда не следовало, но меня уже несет.

– Ты опять начинаешь решать за меня? Мы несколько дней назад о чем разговаривали? Ты лежал у меня на коленях и обещал больше этого не делать. Прошло сколько? Неделя? Уже решил, что мне нужен другой муж?

Придушить его охота, дубина.

– Оль, я просто не хочу, чтобы ты...

Я поднимаю ладонь, останавливая его.

– Нет. Теперь ты послушаешь меня. Мне нужен ты. Мне нужен отец нашего ребенка. Мне нужен тот придурок, который встал передо мной, когда на меня направили пистолет. Мне нужен мужчина, с которым я собиралась растить нашего малыша. И мне плевать сейчас, ходишь ты или лежишь. Понял? Если понадобится возить тебя в кресле, буду возить. Если понадобится год заниматься реабилитацией, будем заниматься год. Два – значит два. Только прекрати уже каждый раз, когда тебе страшно, выталкивать меня из своей жизни под предлогом, что так мне будет лучше. Ты этим делаешь мне больнее всего.

Очумелый. Бесит.

Он смотрит на меня, и по второй щеке тоже проходит слеза.

Нодар пытается отвернуться, но я не позволяю. Беру его лицо в ладони и заставляю смотреть на меня.

– Ты мне не обуза. Никогда больше так себя не называй. Я несколько дней сидела под этой дверью и просила, чтобы ты просто жил. Мне было плевать, каким ты выйдешь из этой палаты. На ногах, в кресле, с тростью – каким угодно. Я просила только вернуть тебя мне. А теперь ты открыл глаза и первым делом опять пытаешься меня отдать кому-то в какую-то лучшую жизнь. Мне не нужна твоя придуманная лучшая жизнь. Мне нужна моя… с тобой.

– Оль... – произносит он и сглатывает. – Ты не понимаешь, насколько это может быть тяжело.

– Так будем учиться. Ты же у нас великий Нодар, который способен решить все на свете. Вот тебе задача, дорогой мой, надо просто стать на ноги. А я буду рядом и действовать тебе на нервы, пока ты ее не решишь.

На его губах появляется слабая улыбка, но глаза остаются мокрыми.

Я снова сажусь и беру его за руку.

– Мы обязательно справимся вместе. Только ты больше не смей заранее со мной прощаться. Я этого не выдержу второй раз.

Нодар переплетает свои пальцы с моими и долго рассматривает наши руки. Потом подносит мою ладонь к губам.

– Ты права. Прости, – говорит он, касаясь губами моих пальцев. – Я опять сделал то же самое. Испугался и сразу решил, что должен убрать тебя подальше от своих проблем. Видимо, у меня это уже болезнь похуже ног.

– Вот ее и будем лечить первой, – отвечаю я, вытирая щеку. – Потому что с ногами врачи разберутся, а твоя дурная голова досталась мне.

Нодар прикрывает глаза и впервые после пробуждения смеется.

Смех тут же отдается болью, он морщится, и я сразу начинаю поправлять ему подушку, ворча, что после операции вообще-то нельзя ржать.

Он наблюдает за мной и вдруг ловит мою руку.

– Я никогда никого так не любил, Оля. Даже не знал, что могу и, наверное, именно поэтому все делаю через задницу. Когда мне показалось, что ты меня предала, я захотел причинить тебе такую же боль. Когда понял, что тебе угрожают, решил сам исчезнуть из твоей жизни, лишь бы тебя спрятать. А когда Егор поднял пушку... Я вообще ни о чем не думал. Увидел, куда он целится, и все. Если бы сейчас вернуть тот момент, я бы снова встал перед тобой. Сто раз. Тысячу. Мне плевать, чем это закончится для меня. Только бы ты была жива… ты и наш ребенок.

Я опускаю глаза, потому что слезы снова мешают смотреть на него.

Мне больно слышать эти слова и одновременно хочется сохранить каждое.

Несколько недель назад я была уверена, что самое страшное – узнать об измене мужа.

Потом оказалось, что страшнее можно.

Можно увидеть пистолет, направленный в твою сторону. Увидеть, как любимый мужчина закрывает тебя собой.

Потом сидеть возле операционной и гадать, успеешь ли вообще сказать ему, что все еще любишь.

На фоне этого моя обида никуда не исчезла, но стала другой.

Я уже не хочу держаться за нее обеими руками, словно если отпущу, то предам саму себя.

Прощение не отменяет того, что произошло.

Не делает измену допустимой.

Не стирает мои слезы и его выбор.

Оно просто означает, что я больше не хочу тащить эту боль дальше между нами.

– Я тоже должна тебе кое-что сказать, – начинаю я и придвигаю стул ближе.

Нодар сразу напрягается, а я беру его руку обеими ладонями и смотрю ему в глаза.

– Я не знаю, достойно ли то, что ты сделал, прощения. Наверное, некоторые вещи вообще невозможно оценивать такими словами. И я не обещаю тебе, что забуду, Нодар, такое правда, правда-правда трудно забыть. Не обещаю, что через месяц у меня вдруг перестанет болеть, когда я вспомню про Зою. Возможно, мы еще сто раз поругаемся из-за этого. Возможно, мне понадобится много времени, чтобы снова доверять тебе так, как раньше. Но я не хочу больше жить с мыслью, что должна тебя наказывать. Мне хватило последних дней. Я сидела здесь и поняла, что если ты откроешь глаза, я уже знаю, что скажу.

Нодар смотрит на меня и даже дышать начинает осторожнее.

Я провожу большим пальцем по его ладони и чувствую, как он сжимает мои пальцы.

– Я тебя прощаю, Нодар.

Он закрывает глаза.

По щеке снова проходит слеза, но теперь он даже не пытается ее скрыть.

Подносит мою руку к губам и долго держит возле лица, а я второй рукой глажу его по волосам.

– Спасибо, – выдыхает он. – Я не заслужил тебя.

– Вот только не начинай опять, – предупреждаю я, наклоняясь к нему. – Ты уже достаточно наговорил глупостей за сегодня. Лучше выздоравливай. У тебя ребенок скоро появится, а я одна по ночам вставать не собираюсь. Ты качать будешь! И тут не обсуждается.

– Буду вставать, – отвечает он и смотрит на меня. – Даже если ползком придется. – Я смеюсь сквозь слезы и осторожно целую его в лоб. – Ползком я тебе не разрешу. Сначала реабилитация, потом будешь изображать героического отца.

Я остаюсь рядом, положив его руку себе на живот. Наш малыш пока слишком маленький, чтобы отец почувствовал движение, но Нодар все равно держит ладонь там и смотрит на меня.

Впереди у нас врачи, обследования, месяцы работы и неизвестность, которая никуда не исчезла.

Впереди моя обида, которую невозможно убрать одним разговором, его вина, страх снова не встать на ноги и ребенок, который очень скоро изменит нашу жизнь еще сильнее.

Но сегодня мне хватает одного.

Нодар открыл глаза.

Он держит меня за руку.

А все остальное мы будем решать вместе.

Мы же семья и развод – точно не наш вариант.