Текст книги "Вынужденно (не) в разводе (СИ)"

Автор книги: Кара Райр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Глава 51.

Глава 51.

* Нодар *

Домой я приехал раньше Оли.

В доме после последних недель было непривычно пусто, и заходить внутрь почему-то не хотелось.

Поэтому остался на крыльце, сел на ступеньку, закурил и посмотрел на дорогу.

Олю должны были привезти ближе к вечеру. Я уже трижды уточнил, где машина, сколько им осталось, все ли нормально, не устала ли она, не тошнит ли ее, останавливались ли они.

Водитель после третьего звонка ответил мне таким голосом, что еще немного – и сам предложил бы включить видеосвязь, чтобы я убедился: жена на месте, дышит, ребенок тоже никуда не делся. Я сбросил вызов, сунул телефон в карман и остался ждать.

Слова Лены почему-то не выходили из головы.

Она сказала много дерьма, часть которого была придумана ею за годы ненависти, часть принадлежала Егору, часть они, видимо, повторяли друг другу столько раз, что давно превратили в свою истину.

Но было там и то, от чего я никак не мог отмахнуться.

Каким мужем я был Лере? Хорошим? Нет.

И даже самому себе врать здесь глупо.

Я давал ей деньги. Дом. Машины. Поездки. Все, что можно купить.

Мне казалось, на этом моя часть выполнена. Что еще женщине надо? Особенно когда она сама годами показывала, насколько любит красивую жизнь.

Наверное, я вообще очень долго считал, что женщины именно так и устроены. Не из книжек это взял и не друзья научили.

Дома насмотрелся.

Мать отца не любила, и я это знал раньше, чем вообще понял, что между мужчиной и женщиной бывает что-то кроме денег, скандалов и взаимных претензий.

Она могла часами рассказывать, какой он бесполезный, как ей с ним не повезло, сколько лет она на него потратила.

А потом отец приносил деньги, и на несколько дней дома становилось терпимо. Заканчивались деньги или он отказывался покупать очередную вещь – начиналось заново.

Мне тоже доставалось. Я в детстве вообще плохо понимал, за что мать может обнять ребенка.

Меня чаще одергивали, отталкивали, могли дать по затылку, если мешал, или сказать, чтобы шел к отцу и просил у него, раз мне что-то понадобилось.

Однажды мне было лет восемь или девять, я пришел с разбитой коленкой, кровь до носка дошла. Хотел, чтобы мать посмотрела. Она разговаривала по телефону, махнула на меня рукой и сказала самому взять перекись, потому что большой уже.

Я взял. Сам залил. Сам заклеил кое-как. Потом отец вечером увидел, перемотал нормально и дал денег на мороженое.

Вот и вся семейная нежность. Деньги вместо слов. Деньги вместо объятий. Деньги вместо «мне жаль, что тебе больно».

А потом я вырос и начал делать то же самое, только с гораздо большими суммами. У женщины проблема – реши ее деньгами.

Женщина недовольна – купи что-нибудь. Хочет внимания – свози куда-нибудь. Просит поговорить – господи, о чем еще говорить, если у тебя есть все?

Мне казалось, это и есть забота.

Наверное, потому что другой я никогда не видел.

Женской ласки я не знал, материнской тоже особенно не получил, а потом решил, что она мне вообще не нужна. Очень удобно жить, когда заранее объявил ненужным все, чего никогда не имел.

Докуриваю и тушу сигарету о край пепельницы. На улице начинает темнеть, а машины все нет.

Телефон снова оказывается в руке, но звонить четвертый раз уже даже мне кажется перебором. Сижу и думаю о Лере.

Возможно, ей действительно было со мной плохо. Возможно, она ждала чего-то, чего я не замечал.

Возможно, я мог чаще быть дома, мог слушать, мог хоть иногда спрашивать, что у нее в голове происходит, вместо того чтобы сунуть карту и считать себя прекрасным мужем. Это неприятно признавать.

Я вообще не люблю признавать вещи, после которых сам себе нравлюсь меньше.

Но есть граница. И Лена ее перешла. Я мог быть дерьмовым мужем. Мог ошибаться.

Мог дать Лере меньше, чем ей требовалось. Только я не дал ей рак. Я не знал о болезни. Не бросал умирать, зная диагноз.

И уж тем более Оля не обязана расплачиваться за мой первый брак. Поэтому сколько бы Лена ни рассказывала себе о великой справедливости, местью это быть перестало в ту минуту, когда она полезла к человеку, который вообще ни в чем перед ней не виноват.

С Олей все оказалось еще хуже для моей привычной картины мира.

Ее родители фактически продали ее мне, и я прекрасно помню, с чего вообще начинался наш брак.

На ее месте я бы этих людей из своей жизни вычеркнул и еще дверь за ними заколотил.

Оля переживает за них. Злится, обижается, может высказать все, что думает, а потом спрашивает, как мама. Макс ее раздражает регулярно, но стоит брату попасть в беду – она первая побежит вытаскивать.

Она вообще умудряется заботиться о людях, которые иногда этого совершенно не заслуживают.

И меня это раньше раздражало. Казалось слабостью... Теперь понимаю, что я просто такого не видел.

Оля ничего не делает по моим правилам. Именно поэтому я и влип в нее так, что сам не заметил момента, когда фиктивная жена превратилась в человека, без которого дом стал пустой коробкой.

А потом увидел ребенка на экране и вообще потерял последние остатки привычного понимания собственной жизни. У меня будет ребенок. От Оли.

И я, взрослый мужик, который способен решить почти любую проблему одним звонком, сидел в кабинете врача и смотрел на маленькое пятно на экране, не зная, куда деть руки.

А потом испугался.

Вот этого я себе долго признавать не хотел. Я не просто разозлился из-за угрозы.

Я испугался настолько, что начал крушить все вокруг собственными руками. Развод. Квартира. Деньги. Инсценировка аварии.

Я сделал все, чтобы никто не знал, насколько она мне дорога. Даже ей самой попытался доказать, что она мне не нужна.

Наговорил такого, за что теперь еще долго придется просить прощения. Зато она уехала. Осталась цела. Ребенок тоже.

И если бы пришлось повторить эту часть снова, я бы повторил. Только, возможно, хотя бы предупредил ее мать раньше.

Вдалеке появляются фары.

Я сразу выпрямляюсь и смотрю на дорогу. Сердце начинает колотиться так, что самому смешно. Ну приехала жена домой. Великая новость.

Люди каждый день домой возвращаются, и никто от этого не превращается в идиота, который сидит на крыльце уже черт знает сколько времени.

Машина приближается, сворачивает к воротам, и я уже стою. Даже не помню, когда успел подняться.

Ворота открываются, автомобиль въезжает во двор, останавливается, и несколько секунд ничего не происходит.

Я смотрю на заднюю дверь и почему-то не двигаюсь.

После всех этих дней мне нужно увидеть ее своими глазами. Не услышать от охранника, что все хорошо. Не получить сообщение. Увидеть.

Дверь открывается.

Сначала появляется нога, потом Оля выбирается из машины и оглядывается. Она выглядит уставшей.

Волосы собраны кое-как, на лице ни грамма радости от дороги, и мне вдруг хочется одновременно рассмеяться и выругаться. Потому что вот она.

Стоит во дворе. Целая. Злая, наверное, на меня до чертиков. Беременная моим ребенком.

Моя супруга.

Она замечает меня на крыльце.

Замирает.

Я тоже стою.

Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга через двор, и за эти секунды я успеваю подумать слишком много. Что она сейчас может развернуться.

Что может сказать водителю везти ее обратно. Что имеет право вообще больше никогда со мной не разговаривать после того, что я устроил.

Что я впервые в жизни не знаю, помогут ли мне деньги, связи, власть или хоть что-нибудь из того, чем привык решать проблемы.

Оля делает шаг.

Потом еще один.

А потом вдруг идет быстрее.

Я спускаюсь с крыльца, уже не думая ни о Лене, ни о Лере, ни о Егоре, ни о том, сколько всего мне предстоит исправлять.

Оля последние метры вообще пробегает, и я успеваю только раскрыть руки, прежде чем она врезается в меня всем телом. Обхватываю ее, прижимаю к себе и сразу кладу ладонь ей на затылок, второй рукой держу за спину, стараясь не стиснуть слишком сильно.

Она здесь.

Я утыкаюсь лицом в ее волосы и закрываю глаза.

И впервые понимаю, насколько сильно по ней соскучился.

Глава 52.

Глава 52.

* Оля *

Макс уезжает ближе к вечеру, хотя перед этим еще минут двадцать стоит в прихожей, проверяет телефон, что-то пишет родителям и в третий раз повторяет мне, что завтра они приедут сами.

Я слушаю его и киваю, но отпускать брата после всего пережитого все равно не хочется, поэтому несколько раз поправляю ему капюшон, спрашиваю, точно ли доедет, а потом ловлю его раздраженный взгляд и понимаю, что опять веду себя с ним так, словно ему лет двенадцать.

– Мамка с папой завтра будут здесь, все нормально, Оль. Я им уже написал, что ты выглядишь хорошо, только худая и вредная, – сообщает Макс, закидывая сумку на плечо, и я сразу толкаю его ладонью в грудь.

– Передай маме, что про худую ты наврал, а про вредную я тебе отдельно припомню. И позвони, когда доедешь.

– Обязательно, мамочка, – тянет он, закатывает глаза, потом все-таки обнимает меня и уже возле двери добавляет мне на ухо: – Ты главное не накручивай себя. Поговорите. Он последние дни тоже ходит с лицом, будто его переехали и забыли подобрать.

Я отстраняюсь, смотрю на брата и хочу спросить, откуда он вообще знает, с каким лицом ходит Нодар, но Макс уже усмехается, машет рукой и выходит.

Дверь закрывается, охранник отходит в сторону, и я остаюсь посреди прихожей с ощущением, что теперь деваться больше некуда.

Нодар все это время стоял чуть дальше и не вмешивался в наше прощание, хотя я несколько раз чувствовала его взгляд на себе. Теперь поворачиваюсь к нему и встречаюсь глазами.

Столько всего хочется сказать, столько всего накопилось за эти дни, а я вдруг понимаю, что устала даже от собственных претензий.

Хочется снять обувь, лечь, положить ладонь на живот и хотя бы один вечер прожить без новостей о собственной смерти, без охраны, поддельных документов и людей, которые почему-то решили, что наша семья может быть удобным местом для их мести.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает Нодар, когда мы проходим в гостиную, и идет рядом так осторожно, что я сразу замечаю эту новую манеру держаться возле меня.

Раньше он мог положить руку на поясницу, подтолкнуть вперед, решить, куда мы идем и что будем делать, а сейчас будто каждый раз ждет разрешения даже приблизиться.

– Токсикоз тебя сильно мучил? Макс сказал, что ты плохо ешь. Врач приходил? Живот не болел?

– Нодар, – прерываю я его поток вопросов и опускаюсь на диван. – Я беременная, а не разваливаюсь на части.

– Я знаю, – отвечает он, остается стоять передо мной и смотрит так внимательно, что мне становится неловко. – Просто меня рядом не было.

– Сам же сделал так, чтобы тебя рядом не было, – напоминаю я, проводя ладонью по платью на животе, и вижу, как его взгляд тут же идет следом за моей рукой.

Живот еще едва заметен, особенно под свободной тканью, но я сама уже вижу изменения и иногда по утрам задерживаюсь возле зеркала дольше обычного.

Нодар тоже смотрит, потом переводит глаза на меня и спрашивает:

– Можно?

Я сначала даже не понимаю, о чем он, а потом замечаю его руку. Киваю. Он садится рядом, осторожно кладет ладонь мне на живот и несколько секунд ничего не говорит.

В его лице столько сосредоточенности, будто под рукой сейчас должен произойти какой-то великий знак, хотя малыш еще слишком маленький, чтобы отвечать папе толчками.

– Еще ничего не почувствуешь, – говорю я и невольно улыбаюсь.

– Я знаю. Просто хочу подержать.

– Ну держи, – разрешаю я, и он проводит большим пальцем по ткани платья, а потом убирает руку.

Мне от этой короткой минуты больнее, чем от половины наших скандалов, потому что перед глазами сразу появляется кабинет УЗИ и тот Нодар, который смотрел на экран так, будто больше ничего вокруг не существовало.

И рядом с этим воспоминанием встает другое: женщина, с которой он мне изменил. Два человека в одном мужчине. Я до сих пор не понимаю, как их соединить.

Нодар остается рядом еще несколько секунд, потом неожиданно встает, делает два шага и возвращается ко мне уже другим.

Я вижу, как он проводит ладонью по лицу, как смотрит в пол, будто собирается сказать что-то, чего никогда в жизни никому не говорил, а потом опускается передо мной на колени.

Я сразу выпрямляюсь, потому что такого от него вообще не ожидаю.

– Нодар, ты что делаешь? – спрашиваю, но он кладет руки мне на бедра, опускает голову и прижимается лбом к моим коленям.

Несколько секунд я смотрю на его темные волосы и не знаю, куда деть руки.

Этот мужчина привык стоять над всеми. Командовать. Решать. Покупать, договариваться, давить, если кто-то не понимает с первого раза.

А сейчас сидит передо мной на полу, и от этого мне становится страшнее, чем если бы он опять начал кричать.

– Прости меня, Оль, – произносит он, не поднимая головы. – Я знаю, что одного этого мало. Знаю, что я уже столько наговорил и натворил, что ты имеешь право вообще послать меня к черту. Но я все равно прошу. Прости меня за измену. За то, что поверил не тебе. За то, что решил все сам и потом еще сделал тебе больнее, когда пытался тебя спасти. За каждый день, когда ты сидела там и думала, что я тебя бросил.

Я долго молчу, а потом все-таки кладу ладонь ему на голову.

Не потому, что уже простила. Просто смотреть, как он сидит передо мной, невозможно.

– Я верила тебе, Нодар, – говорю я, медленно перебирая пальцами его волосы. – Ты понимаешь, в чем самое обидное? Я тебе верила. Я и так разочаровалась в мужчинах задолго до тебя, а потом появился ты со своим характером, со своими правилами, с этим вечным «я решу», и каким-то образом я решила, что именно тебе могу доверять. Я знала, что ты тяжелый человек. Знала, что у тебя свои понятия о семье, свои заскоки, твоя ревность, контроль, все это знала. Но я думала: он может бесить меня до трясучки, зато не предаст. А ты взял и сделал именно это.

– Я знаю, – отвечает он, поднимая голову, и по его лицу видно, насколько ему трудно слушать.

– Нет, ты дослушай, – прошу я и убираю руку с его волос, потому что мне нужно договорить. – Ты можешь сколько угодно рассказывать, что тебе показали видео, что тебя довели, что ты решил, будто я изменила. Но ты взрослый мужчина. Ты мог приехать ко мне. Мог спросить. Мог устроить скандал, в конце концов, это у тебя прекрасно получается. А ты пошел и лег с другой женщиной. Сам. И мне от этого до сих пор больно.

Он кивает и не пытается спорить, и вот это сбивает меня сильнее всего.

Я привыкла, что Нодар обязательно найдет десять аргументов, объяснит, почему поступил именно так, почему обстоятельства его вынудили, почему любой другой сделал бы то же самое.

Сейчас он смотрит на меня снизу и не защищается.

– Я не буду оправдываться, – говорит он, проводя ладонями по моим коленям и снова опуская глаза. – Я изменил тебе. Все. Какая разница, почему я это сделал, если сделал? Меня обманули, да. Я был в ярости, да. Я решил, что ты меня предала, и захотел сделать больно в ответ. Только это была моя рука, моя голова и мое решение. Мне с этим жить. И если ты когда-нибудь простишь меня, это будет твое решение, а не потому, что я тебе расскажу красивую историю о тяжелом прошлом.

– Тогда зачем ты сейчас все это говоришь? – спрашиваю я.

Он ненадолго замолкает, потом поднимает глаза.

– Потому что хочу, чтобы ты хотя бы понимала, откуда во мне столько дерьма.

Глава 53.

Глава 53.

* Оля *

Он рассказывает про мать.

Не все сразу, кусками, временами останавливаясь, и я постепенно понимаю, почему ему так трудно даже произносить какие-то вещи. Рассказывает, что дома никто никого особо не обнимал, что мать могла ударить его за любую мелочь, могла часами говорить при сыне, насколько ненавидит мужа, могла отправить ребенка к отцу просить деньги вместо того, чтобы самой решить простую проблему. Говорит, что вырос с одной картиной семьи: мужчина приносит деньги, женщина остается рядом, пока ей хватает того, что он приносит.

Любовь для него всегда была словом, которым женщины прикрывают выгоду.

– Я реально так жил, Оль, – признается он, и в голосе появляется злость уже на самого себя. – Мне казалось, что если я дал женщине дом, деньги, машину, безопасность, все, что она попросила, то чего ей еще надо? Я и Лере так давал. И считал себя нормальным мужем. А потом ты появилась и испортила мне всю эту прекрасную теорию.

Я улыбаюсь, несмотря на слезы.

– Ты вообще ничего не делаешь так, как мне было удобно думать. Твои родители тебя продали, а ты все равно за мать переживаешь. Брат тебя выводит из себя, а ты ради него последнюю рубашку отдашь. Тебе самой страшно, а ты думаешь о ребенке. Я такого сердца раньше не видел. И когда понял, что могу тебя потерять, меня перекрыло. Я начал хвататься за все, что умею: деньги, людей, охрану, документы, контроль. Потому что нормально сказать мол, что, Оля, я боюсь за тебя, – я, оказывается, не умею. Проще было похоронить тебя для всего мира. Дебил, да?

– Еще какой, – отвечаю я, и слеза скатывается по щеке.

Нодар тянется рукой, стирает ее большим пальцем и задерживает ладонь возле моего лица.

Я не отворачиваюсь, хотя внутри все еще слишком много обиды, чтобы один разговор мог ее убрать.

– Я люблю тебя, – говорю после паузы и вижу, как он перестает двигаться. – Вот в этом моя главная проблема. Если бы не любила, я бы давно собрала вещи и вообще не думала, что ты там понял про свое детство. Но я люблю и мне от этого еще хуже, потому что я не знаю, смогу ли снова тебе доверять. Не знаю, смогу ли однажды посмотреть на тебя и не вспомнить Зою. Не знаю, что будет через месяц, через год. Я вообще ничего сейчас не знаю.

– Тогда не решай сейчас, – отвечает он сразу, и пальцы на моем лице чуть сжимаются. – Не обещай мне ничего. Не говори, что простила. Я не заслужил, чтобы ты за один вечер все забыла. Просто разреши мне быть рядом. Спать в другой комнате – буду. Не трогать тебя – не трону. Хочешь семейного психолога – пойду. Хочешь, чтобы я каждый день доказывал, где был и с кем, – буду доказывать. Хочешь месяц вообще со мной не разговаривать – переживу. Только не вычеркивай меня сейчас окончательно. Дай мне шанс сделать хоть что-нибудь правильно.

Я смотрю на него и понимаю, насколько непривычно слышать от Нодара слово «разреши».

Раньше он просто делал. Теперь просит.

Я провожу пальцами по его щеке, по короткой щетине, и он прикрывает глаза, а потом снова кладет голову мне на бедра.

– Я ничего тебе сейчас не обещаю, – говорю ему. – И ты больше никогда не будешь решать за меня такие вещи. Никогда. Даже если тебе покажется, что так безопаснее. Я имею право знать, что происходит с моей жизнью.

– Согласен.

– И если еще раз решишь меня похоронить, я сама тебя закопаю, – добавляю, и он коротко усмехается, не поднимая головы.

– Заслуженно.

Ага, еще бы.

– И с Зоей... – начинаю я, но голос вдруг садится. Нодар сразу поднимает голову.

– Больше никогда, Оль. Ни с Зоей, ни с другой. Я могу поклясться чем угодно, только понимаю, что сейчас клятва для тебя ничего не стоит. Поэтому просто запомни: второго раза не будет.

Я хочу что-то ответить, но в прихожей раздается звук. Сначала мне кажется, что открылась входная дверь, и я даже не придаю значения, потому что в доме охрана, люди постоянно входят и выходят.

Нодар тоже поворачивает голову, но продолжает стоять передо мной на коленях. Потом слышатся шаги. Несколько секунд – и в проеме гостиной появляется человек.

Я смотрю на него, сначала не понимая, почему лицо кажется знакомым, а потом вижу Егора.

Нодар говорил, что вопрос с ним закрыт, что он работает на промышленном объекте за тысячи километров отсюда и заперт там...

А сейчас… Егор стоит в нашем доме, смотрит прямо на нас и в его руке пистолет.

Нодар поднимается одним движением и тут же оказывается передо мной, полностью закрывая меня собой.

Я вижу только его спину и часть Егора через плечо.

Несколько секунд никто не говорит.

Потом Егор усмехается и переводит взгляд с Нодара на меня.

– Ну надо же, – произносит он, удерживая оружие в руке. – Таким слабым я тебя еще не видел.

Глава 54.

Глава 54.

* Нодар *

Пистолет в его руке смотрит в нашу сторону, и я понимаю одну вещь раньше, чем успеваю вообще подумать о том, каким образом эта сука выбралась с Севера и каким образом прошла в мой дом.

За моей спиной Оля. Беременная.

Егор прекрасно знает, куда пришел и зачем.

Я делаю шаг в сторону, полностью закрывая ее собой, слышу, как она шевелится за спиной, и сразу выставляю руку назад, не позволяя ей выйти.

Егор смотрит на меня с той самой ненавистью, которую я видел у него в подвале, только сейчас к ней прибавилось что-то еще, окончательное, потому что человек, который приходит в дом бывшего друга с оружием, явно уже не рассчитывает вечером спокойно поужинать и лечь спать.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я, стараясь выиграть хотя бы несколько секунд и понять, где, мать вашу, охрана.

– Соскучился, – отвечает он и криво улыбается, переводя взгляд за мое плечо. – Вижу, семейная идиллия. На коленях перед женой сидишь. Таким слабым я тебя еще не видел, Нодар.

Я смещаюсь вместе с его взглядом, снова закрывая Олю.

– Хочешь поговорить со мной – разговаривай. Ее сюда не приплетай.

– Поздно ты научился кого-то защищать, – бросает Егор, и рука с пистолетом поднимается выше. – Перед Лерой бы так стоял. Может, она хотя бы пару счастливых лет пожила.

– Не начинай про Леру. Мы это уже проходили. Ты свое сказал, я свое услышал. Ты хотел наказать меня – вот я. Стреляй в меня, если ради этого сюда приехал.

За моей спиной Оля хватает меня за рубашку, пальцы цепляются за ткань, и мне до бешенства хочется обернуться, сказать ей, что все будет хорошо, только сейчас я не имею возможности отводить глаза от Егора даже на секунду.

Он смотрит на меня и начинает смеяться, словно я сказал что-то особенно смешное.

– В тебя? Да зачем? – спрашивает он и чуть склоняет голову, снова пытаясь посмотреть на Олю. – Тебя убить слишком просто. Один выстрел, и все. Ты даже понять ничего не успеешь. Я столько лет смотрел, как ты ходишь по людям, как по земле, решаешь, кому работать, кому нет, кому жить рядом с тобой, кому исчезнуть, а сейчас предлагаешь мне подарить тебе самый легкий выход? Нет, брат.

– Не называй меня братом, – перебиваю его, потому что от этого слова из его рта начинает тошнить. – После всего, что ты сделал, ты мне никто.

– Вот именно, – отвечает он, и усмешка пропадает. – А когда-то я был тебе ближе большинства. Только ты даже этого не замечал. Ты вообще замечаешь людей только тогда, когда они перестают делать то, что тебе удобно. Лера тебе мешала своими чувствами. Я стал мешать своей ненавистью. Теперь Оля мешает тебе потому, что заставила тебя бояться. Посмотри на себя. Великий Нодар стоит передо мной и руками жену закрывает.

Я смотрю ему прямо в глаза и чувствую, как ярость начинает давить на виски, но заставляю себя не отвечать на каждую его провокацию. Пусть говорит. Пока он говорит, он не стреляет.

– Да, боюсь, – произношу я. – Доволен? Я боюсь за нее. Боюсь за ребенка. И если тебе от этого легче, можешь потом всю оставшуюся жизнь рассказывать, как увидел меня слабым. Только пушку опусти.

– Вот теперь ты понимаешь, – выговаривает он, и в его голосе появляется удовольствие. – Вот теперь до тебя дошло, что самое больное место человека – не он сам. Самому умереть легко. Стоять и смотреть, как у тебя забирают того, кого ты любишь, гораздо интереснее.

Я делаю еще один шаг вперед, и Оля тут же сильнее тянет меня за рубашку.

– Нодар, не надо, – шепчет она за моей спиной, и я слышу по голосу, насколько ей страшно.

От этих трех слов меня прошибает такой злостью, что на секунду хочется просто пойти на Егора, плевать на то, что у него в руке, плевать вообще на все, только я сразу вспоминаю, кто стоит за мной.

Одно неправильное движение, и расплачиваться могу не я.

– Оль, стой за мной, – талдычу, не оборачиваясь. – Никуда не выходи.

– Конечно, стой за ним, – вмешивается Егор. – Он теперь герой. Только Лере герой не достался. Ей достался мужик, который считал, что деньги заменяют все.

– Я уже сказал тебе, что был плохим мужем, – отвечаю я, и собственные слова даются тяжело, потому что еще недавно я бы скорее язык себе откусил, чем признал это перед Егором. – Да, я многое сделал неправильно. Но я не знал о болезни. Я ее не убивал. И Оля тем более не имеет к Лере никакого отношения. Если ты действительно любил ее, должен понимать это лучше всех.

– Не смей мне рассказывать, как я ее любил! – рявкает он, и пистолет дергается в его руке.

Оля за спиной вздрагивает, а у меня все внимание уходит на его палец, на лицо, на то, насколько он сейчас контролирует себя.

– Почему? Потому что правда неприятная? – спрашиваю я. – Любил бы так, как теперь рассказываешь, забрал бы ее тогда. Уехал бы с ней. Послал бы меня к черту. Ты же остался рядом со мной, пил со мной, работал со мной, улыбался мне в лицо и годами кормил себя мыслью, какой ты несчастный. Очень удобная любовь, Егор. Ничего делать не надо, только страдать красиво и потом назначить виноватого.

Он дергает подбородком, и я понимаю, что попал туда, куда нужно.

– Я бы увез ее, если бы ты дал! – выкрикивает он. – Ты бы нас уничтожил. Ты сам тогда говорил, что свое никому не отдаешь.

– Да, не понравилось бы мне, – отвечаю без попытки выкрутиться. – Скорее всего, я бы устроил вам обоим ад. Я был тем еще ублюдком. Но выбор у тебя был. У нее был. У всех нас были выборы. А сейчас ты опять выбрал самое легкое: пришел с пушкой к беременной женщине, потому что считаешь, что это месть мне. Посмотри на себя, Егор. Вот твоя великая любовь во что превратилась. Ты собрался стрелять в женщину, которая даже имени ее толком не знала.

– Мне плевать на нее, – отвечает он и делает шаг вбок. Я сразу смещаюсь вместе с ним.

– Вот в этом между нами и разница, – говорю я. – Тебе плевать. А мне нет. Поэтому еще раз: хочешь выстрелить – стреляй в меня.

– Отойди, – требует он, и теперь оружие уже направлено точно в мою сторону, потому что Олю за мной не видно.

– Нет.

– Я сказал, отойди.

– А я сказал, нет. Хочешь достать ее – сначала придется пройти через меня.

Оля снова хватает меня сзади, теперь обеими руками, и я чувствую, как она прижимается ко мне, стараясь спрятаться за спиной.

Ноги у меня будто приросли к полу.

Впервые в жизни я понимаю, что мне совершенно не важно, что будет со мной через минуту.

Важно только, чтобы Егор не получил того, ради чего пришел.

– Посмотри, Оля, какой у тебя муж, – говорит он ей через меня. – Теперь у него любовь. Только знаешь, сколько людей понадобилось сломать, чтобы он этому научился?

– Хватит с ней разговаривать, – обрываю я. – Все вопросы ко мне.

– Почему? Боишься, что она узнает еще что-нибудь? – Егор все усмехается.

– Она и так все знает. Знает больше, чем ты думаешь. И знаешь, что самое паршивое для тебя? Она все равно сейчас стоит за мной. Ты столько времени пытался доказать ей, какое я дерьмо, а в итоге пришел сюда сам и показал, кто из нас опаснее для нее.

Его лицо меняется, рот сжимается, и я вижу, как он принимает решение.

– Ну хорошо, – говорит он. – Раз хочешь быть героем, будь. Только потом не говори, что я тебя не предупреждал.

Он снова пытается взять Олю в прицел через мое плечо, а я делаю шаг ближе, сокращая расстояние между нами настолько, насколько могу без рывка.

– Стреляй, сука, в меня, – говорю я ему. – Ты же этого хотел столько лет. Я перед тобой. Ни охраны, ни моих людей. Вот твой шанс.

Оля за спиной всхлипывает, и я слышу, как она шепчет мое имя, но оборачиваться нельзя.

– Ты победил, да? – спрашивает он вдруг, и голос становится ниже. – Думаешь, раз Лена села, Зоя села, меня отправил на край земли, значит все закончилось?

– Я ничего не думаю про победу. Я хочу, чтобы ты ушел из моего дома и никогда больше не подходил к моей семье.

– Не получится, Нодар. У меня уже ничего нет. Ты отнял работу, людей, город, все.

– Ты сам это отдал, когда полез к моей жене. Я оставил тебе работу, деньги и возможность начать заново. Ты сбежал. Это снова твой выбор. Не мой.

Он поднимает оружие, и в эту секунду из коридора раздается движение.

Егор на долю секунды переводит глаза в сторону, и я понимаю, что охрана наконец добралась сюда. Что произошло дальше, я даже потом не смогу разложить по секундам.

Кто-то кричит, чтобы он бросил оружие, Оля цепляется за меня, Егор снова смотрит в нашу сторону, и я еще сильнее закрываю ее собой.

Хлопок бьет по ушам.

Оля вскрикивает за спиной, а я сначала вообще ничего не чувствую, только смотрю на Егора и вижу, как мои люди уже валят его на пол, выбивают оружие, заламывают руки.

И только через несколько секунд понимаю, что рубашка на плече становится мокрой, а рука начинает плохо слушаться.

– Нодар! – Оля оказывается передо мной раньше, чем я успеваю запретить ей выходить из-за спины. Она смотрит на плечо, потом мне в лицо, и у нее трясутся руки. – Господи, Нодар...

– Я в порядке, – выговариваю я, хотя понятия не имею, насколько это правда, поднимаю ее подбородок, заставляю смотреть на меня. – Ты цела?

Она кивает и сразу начинает плакать.

Вот и все, что мне нужно было услышать.

Я притягиваю ее к себе одной рукой, прижимаю к груди, пока вокруг орут, вызывают врача, кто-то тащит Егора из гостиной, а он еще пытается что-то говорить.

Мне уже плевать. Пусть говорит. Пусть ненавидит. Пусть рассказывает о справедливости до конца своих дней

Сейчас у меня перед глазами только Оля, которая обеими руками держится за мою рубашку и плачет, потому что опять из-за меня оказалась посреди чужой мести.

– Все, девочка, – говорю ей возле виска, придерживая за затылок. – Все. Больше никто тебя не тронет.